Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

В начале мая мы вступили в Армению, и новоявленный союзник Антония царь Артавазд дал в нашу честь пир в своем горном замке, смотревшем на долину, по которой текла река Аракс. Оглядев замысловатое сооружение, я поняла, что влияние греческого стиля в зодчестве, распространявшееся очень далеко, сюда не дошло. Греко-римский мир остался позади, и теперь нас окружало чужое: чужие манеры, чужой этикет, чужие мотивы поступков. Октавиан называл меня экзотической восточной красавицей, но это не более чем комплимент: Египет Птолемеев относился к греческому миру, весьма близкому и для Рима.

Пиршественный зал дворца – многокупольный, словно столы накрывались под сенью соединенных вместе шатров, – был расписан по сводам золотом и лазурью. Точно такие же причудливые узоры повторялись на гулком, устланном плитами полу. Стены драпировали тяжелые, богато расшитые золотом портьеры, а скатерти походили на ковры. На столах во множестве стояли массивные золотые сосуды, усыпанные драгоценными камнями, как жабья шкура – бородавками. Сам Артавазд оказался стройным и смуглым, с огромными глазами, задушевным взглядом и висячими усами. В разговоре он имел обыкновение смотреть мне прямо в глаза, и хотя речи его звучали исключительно учтиво, взгляд выдавал захватчика. Поверх намасленных локонов он носил тиару с ниспадавшей назад вуалью, и весь его наряд – шаровары, широкая пелерина, свободная туника с бахромой – был персидского покроя. На каждом из пяти его пальцев красовалось по перстню, а на некоторых и по нескольку.

Мардиан непременно пришел бы в негодование: он порицал за роскошество жителей Антиохии, но и те недотягивали до армян.

Артавазда усадили между мной и Антонием, а по обе стороны от нас расселись римские командиры – Канидий, приведший сюда свои легионы, чтобы соединиться с основными силами армии, Титий, Деллий, Планк и Агенобарб. Все они были в обычной военной униформе: бронзовые нагрудники, пурпурные плащи, крепкие походные сапоги. Из украшений они носили лишь отличительные значки в виде венцов или серебряных наконечников копий и по сравнению с пышно разодетыми армянами выглядели строго и по-деловому.

В детстве я изучала мидийский и обрадовалась случаю заговорить на этом языке с Артаваздом. Пусть он имеет в виду, что мы можем понять, о чем он говорит со своими вельможами.

– Сколько же языков ты знаешь? – шепнул мне на ухо Антоний. На него это произвело сильное впечатление. – Может быть, ты говоришь и по-парфянски?

Парфянский язык я тоже изучала, но очень поверхностно. Многое я забыла и лишь в последнее время попыталась восстановить былые познания.

– Немного, – ответила я Антонию, пришедшему в еще большее изумление. – Кстати, не мешало бы и тебе его выучить. Ты ведь собираешься стать властителем Востока, а властителю не пристало зависеть ни от кого. В том числе и от переводчиков.

Антоний, однако, лишь хмыкнул: как все римляне, он искренне полагал, что весь мир им в угоду должен перейти на латынь. Артавазд жестикулировал, подчеркивая каждое слово замысловатыми движениями рук.

– Мы с моим братом, царем Полемоном, устроим парфянам хорошее кровопускание, – пообещал он. – Будем убивать их сотнями.

Услышав свое имя, царь Полемон Понтийский кивнул нам со своего места в конце стола. Антоний сделал его царем недавно, и он наслаждался своим титулом, как способен только выскочка. Совместными усилиями два восточных царька обещали пополнить армию Антония семью тысячами пехотинцев и шестью тысячами отборных всадников.

Сидя за столом, я разглядывала пирующих. Профиль Антония оставался чеканным, ни намека на обвисший подбородок или дряблые щеки, однако в уголках глаз появились морщины – их еще не было в Риме, – а в темных волосах поблескивала седина. Канидий, постарше его, выглядел на свои годы, а его кожа походила на задубелую шкуру. У Деллия был бы идеальный профиль, но его портили оспины да привычка приглаживать волосы назад. Планк, подобно Антонию, тоже не молод, но все еще в расцвете солдатских сил, как и Агенобарб с его ястребиным носом и рыжей бородой, лишь слегка тронутой сединой. Только племянник Планка, смуглый и язвительный Титий, принадлежал к следующему поколению: юноша, жаждущий славы. Остальные, видавшие виды вояки, не рвались совершать подвиги: они лишь хотели поскорее уничтожить врага любым доступным способом и благополучно вернуться домой. Они не походили на Александра – никакого стремления к широким горизонтам и завоеваниям. Они сражались ради продвижения по службе и политической карьеры в Риме.

– Нет, лучше тысячами, – продолжил похваляться Артавазд с типичной для азиатов склонностью к преувеличениям. Скоро его застольный счет пойдет на десятки тысяч. – А завтра мы продемонстрируем наших ловчих соколов.

– Завтра мы должны провести смотр войск и подготовиться к выступлению, – возразил Антоний. – Мы уже изрядно припозднились.

Действительно, драгоценное время буквально утекало сквозь пальцы.

– Но, император, что я мог поделать, если снега отказывались таять? – воскликнул царь, картинно заламывая унизанные перстнями руки.

В зал гуськом вошли музыканты, игравшие на незнакомых нам инструментах – глиняных погремушках, странного вида лирах, серебряных флейтах, – и привели с собой ручного льва на шелковом поводке.

Интересно, удалили ли ему зубы, от греха подальше?

Артавазд отвел нам лучшие покои во дворце – анфиладу комнат, увешанных гобеленами, – и предоставил целую армию слуг. Но я нашла эти палаты мрачными, они пропахли плесенью, и провести там последнюю ночь перед расставанием с Антонием мне вовсе не хотелось.

– Прикажи разбить шатер, – неожиданно предложила я.

– Что?

– Твою палатку командующего. Ту, где ты живешь во время похода, – сказала я. – Я хочу спать с тобой в ней.

– Поставить палатку на дворцовой территории?

– Нет, у реки, где ждет армия.

Антоний рассмеялся.

– Отказаться от гостеприимства царя и сказать ему, что мы предпочитаем спать в палатке?

– Представь это иначе. Скажи, что я хочу узнать, каково жить в шатре, и это единственная возможность. Так ведь оно и есть.

– Он оскорбится.

– Ответь ему, что он должен снизойти к капризам и причудам беременной женщины. Или скажи, будто у тебя вошло в обычай проводить ночь перед выступлением в поход в лагере среди своих солдат. Что поступать так тебе повелели боги и ты не осмеливаешься нарушить традицию сейчас, чтобы не навлечь несчастье на будущий поход.

– Ну, хорошо. Честно говоря, я и сам предпочту палатку этому склепу. – Он обвел сырые каменные палаты неприязненным взглядом. Потом вдруг снова повернулся ко мне. – А что там насчет «беременной женщины»? Это правда?

– Да, – ответила я. – Собиралась тебе сказать, да никак не могла выбрать удачное время.

– Тогда тебе просто необходимо повернуть назад! О том, чтобы двигаться дальше, не может быть и речи. Но, похоже, – он обнял меня, положив подбородок на макушку моей головы, – ребенок снова родится в мое отсутствие…

Казалось, сама судьба распоряжалась так, что отцы моих отпрысков вечно находились вдали, когда я рожала. Я вынашивала детей одна, рядом был лишь Олимпий.

– Это не твоя вина, – заверила я Антония.

И верно – его вины тут не больше, чем у Цезаря. Тот тоже воевал, когда родился наш сын. В большей степени это моя вина: точнее, плата за то, что я любила и рожала детей от воинов.

– Я не могу просить тебя сократить кампанию и вернуться в Александрию к началу зимы. Иначе я стала бы пособницей парфян.

Он крепко прижал меня к себе и, качая головой, посетовал:

– И здесь политика, часу без нее не прожить. О ней не забыть даже в самые сокровенные и драгоценные мгновения.

– Я рождена для политики, – заверила я его. – Для меня это привычно.

У Аракса, чуть в стороне от палаток простых солдат, рассчитанных на восьмерых, поставили шатер командующего. Войска приветствовали Антония от души и с любовью, польщенные тем, что он захотел быть с ними, и их искренность являла собой разительный контраст с елейной льстивостью Артавазда. В сумерках огромные светловолосые легионеры столпились вокруг шатра, выкрикивая:

– Император! Император!

То были бойцы пятого легиона, набранные Цезарем из природных галлов. Они служили ему верой и правдой, при Тапсе не дрогнули перед боевыми слонами, за что получили право носить изображение этого зверя на своем боевом штандарте. Был там и прославленный шестой, «железный», легион, служивший Цезарю в судьбоносной Александрийской войне и отомстивший за него при Филиппах под началом Антония. Воины в нем, словно оправдывая прозвание, были крепкие и суровые, с обветренными, загорелыми лицами.

При виде нас расположившиеся вокруг походных костров солдаты высоко поднимали приветственные чаши. Они истосковались по битвам и рвались в бой так нетерпеливо, как рвутся с поводка охотничьи псы или приученные к состязаниям скакуны. Когда языки пламени окутали их бронзовыми отблесками света, сделав похожими на статуи, я почувствовала то предшествующее войне возбуждение, которое будоражит сердца солдат и вычеркивает мысли о смерти. Никогда мысль о поражении не представляется более несуразной, чем накануне боя, когда пьешь с товарищами перед походным костром, затачивая наконечник копья. А как они любили Антония! Как восторженно провозглашали они здравицы, поднимали кружки в его честь! Казалось, он лично знал каждого солдата, расспрашивал о друзьях, детях, любовных делах, ранах. Все было искренне – подделать такое невозможно.

Мы вернулись в шатер – большой, натянутый на дубовую раму тент из козлиной кожи. Внутри стояли две складные походные койки, лежала циновка на полу, две лампы, кувшины с водой и чаши.

– Ну, вот. – Антоний обвел жестом убранство палатки. – Надеюсь, тебя это устраивает.

– И ты месяцами живешь в таких условиях? – удивилась я. – С твоими-то привычками!

– Поверь, мне будет не до комфорта. Думать придется о другом.

Мы присели на узкие койки. Тусклые лампы едва-едва разгоняли сумрак.

– Я вернусь с победой и положу ее к твоим ногам, – пообещал он.

– А я положу к твоим ногам еще одно наше дитя, – сказала в ответ я.

Конечно, мне предстояла куда более легкая задача: ведь ребенок растет в утробе сам, без сознательных усилий с моей стороны.

Неожиданно Антоний заключил меня в объятия, зарыв лицо в мои волосы. Он ничего не сказал, но крепкая хватка пальцев говорила за него. Его молчание было красноречивее любых слов.

Вместе мы легли на раскладную койку, и ее легкая рама заскрипела под тяжестью двух тел. Мы по-прежнему молчали. Я приберегла для него так много слов – слова прощания, напутствия, любви и ободрения. Но ни одно не приходило на ум. Я могла лишь пробегать руками по его волосам, думая о том, смогу ли я заговорить когда-нибудь снова; я боялась, что меня поразила немота. Но если это наше последнее объятие, то какое значение имеют слова, сказанные или нет. Никакие речи уже не помогут.

С Цезарем все было иначе – никому из нас и в голову не приходило, что та встреча станет последней. Стократ лучше пребывать в неведении! Будь они прокляты, все расставания и прощания!

Судорожно всхлипнув, я прижалась к Антонию, обхватила его голову и покрыла лицо поцелуями, словно надеялась навсегда сохранить на губах отпечатки его губ, лба, носа и щек. Я хотела сохранить возлюбленного не только в моей зрительной памяти, но и в памяти тела и потому прижимала его к себе из последних слабых сил, пока он не прервал заклятие молчания, чуть слышно сказав:

– Я люблю тебя.

Он прижал меня к себе так крепко, что я чуть не задохнулась.

В тусклом янтарном свете ламп мы сплетали наши руки и ноги, сливаясь воедино на походной койке, проникая друг в друга, всецело отдаваясь друг другу. Так наши тела проговорили все невысказанные слова прощания.

То была короткая ночь – мне казалось, рассвет наступил в полночь. Я предпочла бы, чтобы ночь не кончалась вовсе или, на худой конец, продлилась до полудня. К тому времени, когда первый луч света прокрался в наш шатер, лагерь уже пробудился. Антоний высунул голову из-за полога, и его приветствовал хор добродушно-насмешливых голосов. Смутившись, он торопливо натянул одежду, легко поцеловал меня и сказал:

– К середине утра закончу проверку легионов, и мы снова встретимся. Я хочу тебе кое-что показать. Например, наши осадные машины.

Я потянулась.

– Да. К тому времени буду вполне готова.

Как только он ушел, я встала с шаткой койки, умылась холодной водой из кувшина, облачилась в дорожную одежду и еще раз оглядела палатку, гадая, каково это – жить в таких условиях месяцами, в жару и в холод. Я знала, что военный устав предписывает римлянам после каждого дневного перехода устраивать укрепленный лагерь. В результате к маршу добавлялись еще два-три часа работы, и неудивительно, что солдаты спали как убитые. За валом и частоколом они не только чувствовали себя в безопасности, но и просто валились с ног от усталости.

Я вышла из палатки и увидела, что все войско толпится возле реки. Армия была огромной – сто тысяч человек. Сколько для них нужно снаряжения, палаток, мулов, подвод, провизии, инструментов! Кроме метательного копья, меча, кинжала, щита и тяжелого бронзового шлема каждый солдат нес на себе в бронзовом коробе трехдневный запас еды, котелок, ручную мельницу, шанцевый инструмент – киркомотыгу, цепь, пилу, крюк, колья для изгороди и даже плетеную корзину для переноски земли. Оставалось только дивиться: солдаты в полной выкладке день за днем проходили без устали по пятнадцать миль, а на марш-броске преодолевали целых двадцать пять.

Как и говорил Антоний, под его командованием в Парфию отправились шестнадцать легионов. Некоторые – например, пятый и шестой – состояли из закаленных ветеранов. В других контингент был посвежее. Поскольку каждый легион представлял собой живую общность со своим именем, историей, легендами, традициями, иногда особыми символами и отличительными знаками, при выбывании легионеров их не заменяли новобранцами. В результате самые опытные легионы, прошедшие огонь и воду, имели неполную численность, редко достигая штатных пяти тысяч. Лучшие легионы Антония были укомплектованы примерно на три четверти, а новобранцы направлялись в новые подразделения.

Под командованием моего мужа собралась, пожалуй, лучшая армия, какую когда-либо выставлял Рим. Даже у Цезаря не было такой.

Я увидела Антония, ехавшего верхом сквозь толпу. Он двигался медленно, поскольку, похоже, каждый солдат имел к нему какое-то дело. Если это и раздражало его, отвлекая от действительно важных вопросов, он все равно не выказывал ни малейшего недовольства. Среди своих воинов он выглядел так грозно и великолепно, что впору было забыть обо всех ждущих впереди трудностях, о сотнях миль предстоящего пути и уверовать в его непобедимость. Сейчас, в лучах отражавшегося на речной глади солнца, все проблемы казались разрешимыми, все преграды – преодолимыми.

Увидев меня, Антоний замахал рукой и рысцой направил коня в мою сторону.

– Сейчас тебе подведут лошадь, и мы вместе осмотрим осадные и метательные машины, – сказал он.

По его приподнятому настроению я поняла, что он уже не думает о ночи в палатке, а лишь о начавшейся кампании.

Вместе мы поехали к краю широкого поля, откуда начиналась дорога на юг. Скоро по ней загромыхают подводы и зашагают войска.

Передо мной раскинулся целый передвижной город: повозки с заготовками бревен разных размеров, тысячи жердей и кольев, массивные рамы на огромных колесах. И огромный таран, лежавший на сцепке из плоских платформ, – его железный ударный наконечник отсвечивал серым в лучах солнца.

– Как вообще это можно перевезти? – спросила я с удивлением. – Таран такой длинный, что не пройдет по извилистым тропам.

– Как раз поэтому он погружен не на одну большую платформу, а на сцепку, – пояснил Антоний. – Ее элементы изгибаются, что помогает на поворотах.

– Но сам таран не гнется. А длина… им же можно пробить врата небес. Против чего ты намерен использовать этот ужас?

– В нем сорок восемь локтей, – с гордостью заявил Антоний. – К сожалению, там, где нам предстоит осаждать крепости, местность безлесная, так что все бревна приходится везти с собой.

У меня возникло недоброе предчувствие: казалось, что эти детали машин, якобы необходимые для победы, на самом деле лишь бремя, отягощающее войско и мешающее его продвижению.

– Ну не проклятие ли, что твои враги обосновались на безлесной равнине, но чтобы добраться до них, тебе придется преодолевать горы! – вырвалось у меня.

В этом сочетании – стена гор и ловушка равнины – мне виделось нечто зловещее.

– Мне придется разделить армию, – со вздохом сказал Антоний. – Естественно, пешие солдаты будут двигаться быстрее, чем тяжелые обозы. Но так делали и до нас, и особых затруднений я не жду.

– А что там за штуковины? – Я указала на громоздкие машины, установленные на колеса.

– О, эти огромные метательные машины называются «онаграми» – дикими ослами. Это из-за того, как они «лягаются». Такая, как ты говоришь, штуковина может зашвырнуть здоровенный валун вон в тот лес, примерно на четверть мили. С их помощью мы сокрушаем городские стены, а заодно и все живое. Есть, конечно, баллисты и катапульты поменьше, посылающие небольшие камни и копья на короткие расстояния. Они обеспечивают прикрытие наступающей пехоте.

Машины усеивали все поле, словно стадо пасущихся животных, но вместо того, чтобы восхититься их мощью, я опять встревожилась.

Как перетащить их через горы?

Запели трубы, возвещая о прибытии Артавазда и его кавалерии: всадники скакали легкой рысцой, бряцая бронзовыми нашлепками на сбруе. За конниками шли пешие солдаты, резко отличавшиеся от римлян яркой пестротой одежд. Армия собиралась: близился час выступления.

К полудню они ушли. Сначала мимо трибуны, откуда я со своими людьми наблюдала за прохождением армии, проехали командиры в сопровождении конной стражи, за ними промаршировали колонны тяжелой пехоты, следом – медицинская и артиллерийская команды, продовольственный обоз и бесконечное количество грузовых подвод и вьючных мулов. Потребовалось почти два часа, чтобы вся армия проследовала мимо, и только через час она, двигаясь вдоль русла реки, исчезла из поля зрения.

Теперь я опасалась этой долгой кампании и гадала, почему Цезарю так не терпелось развязать ее. Отдавал ли он себе полный отчет в том, что это будет за предприятие? Я гнала крамольные мысли: а не оказались ли мартовские иды главной из всех его знаменитых удач? Смерть избавила его от двух весьма постыдных вариантов завершения славной военной карьеры: стать царем Рима, не способным управлять своими подданными, либо потерпеть поражение в Парфии. Именно такие возможности обсуждались, и, не исключено, в этих разговорах было больше правды, чем мне хотелось признать. Во всяком случае, даже для Цезаря Парфия не могла стать легкой добычей. Она защищена самой природой, и римляне потеряют силы еще до того, как столкнутся со знаменитыми парфянскими всадниками в бою.

Я вздохнула и наконец обратила свой взгляд на опустевшую дорогу. Нам придется остаться до завтра здесь, и на сей раз отвертеться от ночлега во дворце Артавазда не получится. Ну что ж, эти унылые покои точно соответствуют моему настроению.

Странно, но наше расставание с Антонием так и обошлось без слов. Он, сидя верхом, лишь поднял руку, а я со своего места молча ответила тем же.

Завтра мне предстоит начать собственное долгое путешествие: сначала вдоль берега льдисто-зеленого медлительного Евфрата до Сирии, оттуда на юг – в Иудею, где в Иерусалиме меня ждет встреча с Иродом. Эта перспектива меня уже не вдохновляла: будь у меня возможность помахать ему рукой и отправиться в Египет, я бы предпочла сделать именно так. Я чувствовала себя опустошенной, главным образом из-за того, что проводила Антония, но что-то добавляла и моя беременность. Еще один ребенок, а я уже не очень молода – когда он родится, мне будет почти тридцать четыре. Я отстраненно подумала, не назвать ли дитя так, чтобы имя имело отношение к Парфии – в ознаменование победы. Правда, ко времени родов исход войны еще не будет ясен. Антоний был вместе со мной во всех делах, и мы оба мечтали о мировой империи, простирающейся от Испании на западе до Парфии на востоке, от Британии на севере до Нубии на юге. Я знала, что он горячо любит меня; любит настолько, что готов ради этого порвать с прежней семьей и поставить под угрозу свое положение в Риме. У меня росли трое детей, я уже обеспечила продолжение династии и знала, что мое царство не останется без наследников. Однако я чувствовала себя одинокой и очень усталой. Вместе с тем я жалела, что не могу повернуться и галопом устремиться вслед за Антонием, чтобы, к его изумлению, ввалиться поздно ночью в его шатер. Я даже представила себе эту картину во всех ярких подробностях – если бы я решилась… Но нет. Слишком поздно. Солнце уже касалось на западе верхушек деревьев.