Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Мы с Анной ежедневно гуляли в садах, частенько захаживая в одну беседку, которая ей очень нравилась. Она любила пройтись по сумрачной виноградной галерее, густо увитой резной зеленой листвой и пронизанной солнечными лучами, которые сплетались в изумрудное кружево.

При наших встречах мне так хотелось заключить ее в объятия и погладить блестящую гладь агатовых черных волос, что я едва сдерживал свои порывы. Но чувство долга останавливало меня.

Ради приличия Анна настояла, чтобы внешне мы поддерживали прежние отношения: я играл роль супруга Екатерины, а она – незамужней девицы на выданье. Ее положение было куда веселее моего. Ей полагалось щебетать с поклонниками, а мне – держаться рядом с внешне степенной, но на самом деле глубоко возмущенной Екатериной.

Между тем в своих покоях она упорно строчила тайные письма племяннику, императору Карлу, умоляя о помощи, – эти послания, разумеется, по моему приказу перехватывали и их копии подшивали в архив. В попытках защитить наш брак она проявила безрассудную смелость, призывая иноземные силы! Екатерина притворялась настоящей англичанкой, но ее поступки опровергали это. Она считала, что Карл может вмешиваться в дела Англии и что я отступлю перед его имперской волей.

Со своей стороны, я тоже упорно шел по ложному следу, пытаясь добиться от Папы признания исходной незаконности моего брака. Кроме того, наши многочисленные посредники отправились в Рим, дабы получить дозволение на завершение процесса в Англии, и потерпели неудачу. Папа Климент не имел намерения передавать кому-либо свои полномочия. Он настаивал, что такое дело может быть решено только в Ватикане.

* * *

Проводя в ожидании долгие месяцы, я постоянно видел Анну, пламенный предмет моей страсти, в окружении красивых молодых людей… и в том числе ее кузена, Томаса Уайетта.

Во всех прочих отношениях Уайетт мне нравился. Я ценил его как талантливого поэта. Вдобавок он имел способности к дипломатии и музыке. Но он уже обзавелся женой, и посему ему незачем было добиваться чьей-то благосклонности. К тому же странно искать внимания кузины. Анна уверяла, что они выросли вместе в Кенте. Мне не нравилось, однако, как братец с сестрицей поглядывали друг на друга. Они вели себя неподобающе.

Я хорошо помню (хорошо помню? Да я просто не в силах вычеркнуть это воспоминание из памяти!) чудесный майский день – прошло около года после дурацкого «суда» Уолси, и мои сердечные желания оставались все так же далеки от исполнения. Придворные собрались покатать шары. На ровно подстриженной лужайке установили множество деревянных кеглей, и мужчины состязались в бросании тяжелого шара, стремясь сбить как можно больше аккуратно установленных фигур. Екатерина восседала в резном кресле, точно шахматная королева, и даже Брэндон и Уолси соблазнились и вышли на свежий воздух ради наших праздничных забав. Брэндон еще не расплатился полностью за свое «непослушание» и потому обычно избегал встреч с кардиналом. В тот день, правда, все были в приподнятом настроении. На лужайке царили мир и согласие. Приехала моя сестра Мария, что особенно радовало меня.

Игра в шары проходила крайне оживленно. Брэндон еще не растерял силу, хотя былую сноровку уже утратил. Его шар то и дело со страшной скоростью пролетал мимо цели. По этому поводу он частенько разражался хохотом. Его не волновал выигрыш.

Уайетт был ловким игроком и искусно метил в самую большую группу кеглей. Всякий раз, делая точный удар, он небрежно посмеивался, словно показывая, как мало это значит для его. В финальном круге он сбил больше всех фигур.

Смысл игры заключался не только в том, чтобы поразить определенное число мишеней, – шар победителя должен был прокатиться как можно дальше по лужайке. Последние шары оставались лежать там, где остановились.

Уайетт бросил свой снаряд очень далеко, и когда он долетел до мишеней, я услышал счастливый смех. Оглянувшись, я увидел, что к нам присоединилась Анна. Она приплясывала, хлопая в ладоши, и Уайетт поклонился, с воодушевлением восприняв ее одобрение. В свою очередь, он медленно приблизился к ней и в полушутливой манере поцеловал ее протянутую руку. Она залилась звонким хохотом.

Обхватив покрепче деревянный шар, я прицелился и запустил его в цель. Он врезался в самый центр, разбросав кегли, точно дохлых уток, прокатился по лужайке и настиг шар Уайетта.

– Ах! Удачный удар! – сказал я, указывая на мой шар мизинцем с именным кольцом, подаренным мне Анной.

Уайетт не мог не узнать его. Он вышел вперед с усмешкой. Мне почему-то не понравилась его походка.

– С вашего разрешения, ваша милость, – поклонился он, – я должен проверить дальность пути.

На ходу он начал крутить на пальце какую-то странную вещицу на длинной цепочке. Это был медальон Анны. Я часто видел его у нее на шее. Поигрывая цепочкой, Уайетт не торопясь шагал по свежескошенной траве.

Я выразительно глянул на Анну. Она тоже посмотрела на меня, но на лице ее я заметил лишь выражение смущения. Не стыда, не вины.

– Я вижу, меня обманывают.

Я развернулся и направился к дворцу. Мне не следовало так откровенно показывать обиду, но я был ошеломлен.

Уайетт не видел, насколько я разгневан, и продолжал идти дальше. Остальные придворные, как мне позже сообщили, онемев, следили за происходящим. А Екатерина, поднявшись с кресла, поспешила за мной.

– Милорд, – окликнула она меня.

Обернувшись, я с удивлением посмотрел на нежеланную спутницу. Невзирая на теплое майское солнце, она вырядилась в излюбленное зимнее платье и старомодный нелепый головной убор, полностью скрывающий ее волосы и перегруженный украшениями. Екатерина прошла быстрым шагом всего дюжину ярдов, но от тяжести своего наряда уже изнемогала от жары.

– Да?

– Прекратите! Прекратите сейчас же!

Ее трясло от волнения, а лоб покрылся блестящими каплями пота. Я промолчал.

– Мне невыносимо видеть, как вы позоритесь на глазах у всех. И ради кого… – Ее голос сорвался, но она кивнула в сторону Анны, которая даже не обернулась мне вслед. – Перед всем двором! Неужели я должна смотреть…

Внезапно я выплеснул на нее свой гнев, словно она была в чем-то виновата. Хотя от ее слов моя обида усилилась.

– Тогда перестаньте смотреть, мадам! – вскричал я. – И хватит преследовать меня!

Она потрясенно замерла в скорбной позе, а я величественно удалился в свой кабинет, где наконец обрел долгожданное уединение.

Там, по крайней мере, было прохладно. И пусто. Камердинеров отпустили погреться на мягком майском солнышке. С особым удовольствием я налил себе вина, избавленный от церемонных услуг одного из неповоротливых болванов. Всегда следует щадить чувства других. Даже слуг. Увы. Поэтому любой малости приходится ждать добрых полчаса, когда сам ты можешь управиться за полминуты.

У вина был приятный вкус. Я налил второй кубок, наклонился и, стащив башмаки, с силой запустил их в стену. Один, ударившись о ковер, выбил густое облако пыли. Какой толк во всех этих льстивых бездельниках? Грязь и пыль, небрежение и лень. Все вокруг вызывало отвращение.

– Ваше величество, Маргарита Савойская не обрадовалась бы, видя, как вы обходитесь с ее подарком.

Резко развернувшись, я увидел массивную фигуру Уолси. Очевидно, он воспользовался первой же удобной возможностью, дабы удалиться в прохладную тень. По взгляду, брошенному им на графин, я понял, что он не прочь выпить и ждет моего предложения. Вместе этого я пробурчал:

– Она не узнает…

– И все-таки…

Он успел незаметно переместиться к столику с вином. Внезапно жадный поп тоже стал мне отвратителен.

– Делайте что хотите. Выпейте хоть все.

Иных приглашений ему не понадобилось. Графин быстро опустел. До меня донесся громкий звук отрыжки, хотя Уолси, должно быть, счел этот звук еле слышным. Затем кардинал сосредоточился и взглянул на меня с такой же скорбной маской на лице, каковую обожала нацеплять Екатерина.

– Ваша милость, – печально начал он, – мне грустно видеть вас в таком удручении.

– Тогда действуйте! Покончите с моими несчастьями! – я невольно сорвался на возмущенный крик. – Ведь это в вашей власти!

Он сдвинул брови, всем своим видом изображая глубокую задумчивость. Это производило впечатление на советах, но я привык к его уловкам и знал, что Уолси желает выиграть время.

– Вы же кардинал! Папский легат! Вы представляете Его Святейшество в Англии! Сделайте же что-нибудь!

Он по-прежнему хмурился.

– Господи, неужели я должен сам покончить с этим? Покончить любыми средствами! Меня не волнует, какими они будут!

И, говоря это, я ничуть не преувеличивал.

* * *

Вечер я провел в ожидании в своих покоях. Пришлет ли Анна мне весточку? Сделает ли любезную попытку показать, что Уайетт ничего для нее не значит?

Нет. Она не соизволила.

С того дня ситуация начала меняться. Уолси наконец выпросил у Его Святейшества разрешения проводить некоторые судебные дела в Англии. Обязательным условием являлось присутствие двух папских легатов. Кардинал Кампеджио уже выехал к нам из Рима. Его путешествие могло продлиться не один месяц, с учетом того, что путешественник был стар и страдал подагрой, но теперь у меня появилась надежда на успех. Я желал этого больше всего на свете. Исход моего дела казался предрешенным, и я уже воображал скорую свободу от уз, кои с каждым днем все сильнее раздражали меня.

Екатерина стала еще более надоедливой Она изображала скорее заботливую мамашу, чем жену. Анна навязывала мне свои капризы, неизменно уверяя, что они необходимы для сокрытия наших планов.

– Если кардинал узнает, что мы обручены, то не сможет с подлинным усердием отстаивать вашу правоту, – заявила она. – По-моему, он полагает, что вам следует обручиться с дочерью Людовика Двенадцатого, французской принцессой Рене. – Ее мягкий голосок споткнулся на этом имени. – Ему давно опостылел ваш испанский альянс.

О, как порхали во время нашего разговора тонкие пальчики Анны, поглаживая затейливую резьбу кресла. Любые ее движения отличались такой изящной легкостью, что я следил за ними, словно за лебедем, скользящим по глади пруда. Прекрасно и элегантно. Как все, что она делала.

– Итак, надо ввести в заблуждение кардинала? Это нелегко сделать, – предупредил я ее.

– Легче, чем вы думаете, – с улыбкой заметила она.

Ее глаза странно блеснули, и я вдруг почувствовал тревогу. Потом взгляд Анны неуловимо изменился, и я вновь увидел перед собой мою любимую юную красавицу.

– Все будет хорошо, – заверил я ее. – Через пару недель я получу свободу. Долгожданную свободу. И мы сможем обвенчаться.

Я взял ее за руку. Ответив на мое пожатие, она подняла глаза.

– Порой мне кажется, что я не дождусь, когда стану вашей женой…

Могу ли я назвать тот миг счастливейшим в моей жизни? Я достиг вершины своих желаний, и прочие дела мало волновали меня.

Между тем в королевстве все знали о моей брачной дилемме и не менее страстно, чем я, ожидали прибытия папского легата. Стояла ранняя весна 1529 года. Почти два года бесчисленных посольств и делегаций потребовалось для получения папского разрешения провести наш суд в Англии.

По прибытии в Лондон папский легат Кампеджио с удовольствием поведал мне, что сам Климент посоветовал Екатерине осознать нужды государства и удалиться в монастырь, как сделала преданная Жанна де Валуа, дабы король Людовик мог вновь жениться ради появления наследников. Его Святейшество был обязан освободить любого от земных уз ради приобщения к небесным.

Я преисполнился радости. Такое решение устроило бы всех. Екатерина и без того проводила много времени в молитвах и богослужениях. Она исполняла обеты францисканцев и имела необычайную склонность к монашеской жизни. Климент избавился бы от затяжного и чреватого осложнениями суда. А я, возможно, избежал бы неодобрения подданных, которые любили принцессу Екатерину и выражали недовольство низким происхождением Анны.

Через пару дней Кампеджио в сопровождении Уолси притащился к Екатерине и радостно представил ей эти разумные предложения. Та отказалась, заявив, что «не имеет призвания к монастырской жизни», но могла бы смириться с ней, если я, в свою очередь, дам обет жить как монах.

Эта женщина дразнила меня! Она с удовольствием насмехалась надо мной и противоречила мне на каждом шагу. Именно тогда я возненавидел ее. Мне претило ее самодовольное чувство превосходства надо мной. Она гордо несла титул испанской принцессы, наследницы древнего королевского рода, считая меня всего лишь потомком новой династии, основанной валлийским выскочкой. Вот как она относилась ко мне. И полагала, что легко добьется союзничества сторонних сил: императора, ее племянника, и зависимого от него Папы. Она словно говорила, забавляясь: «Пусть малыш Генрих хозяйничает в своем маленьком королевстве, мне достаточно щелкнуть пальцами, чтобы заставить его подчиниться».

Ладно, отлично. Я готов встретиться с ней – на арене папского суда.

В Англии впервые состоялся суд, на котором особам королевской крови предстояло ответить на известные претензии перед иноземными властями.

Судебное заседание проводилось в Блэкфрайерс, доминиканском монастыре. У подножия моего трона в полном облачении сидели Уолси и Кампеджио. На десять футов ниже находилось кресло Екатерины. Она поклялась, что вовсе не придет, – мол, считает правомочным только решение, принятое в Риме. А ведь Его Святейшество препоручил это своим легатам! Она вела себя как глупая и своенравная упрямица!

Однако в день открытия моя незаконная супруга все же соизволила явиться.

– На заседание суда вызывается Екатерина, королева Англии! – раздался голос судебного исполнителя.

«Ну вот, – подумал я, – сейчас она увидит, насколько праведно и серьезно наше дело. Теперь она наконец все поймет».

Екатерина медленно вошла в зал и направилась к своему креслу. Но вдруг резко повернула направо, прошествовала мимо кардиналов и поднялась по ступеням. Шагов за пять до моего трона она внезапно опустилась на колени.

Я почувствовал, как лицо мое покрылось испариной. Неужели эта женщина обезумела?

– Сир, – начала она, устремив на меня глаза и пытаясь поймать мой взгляд. – Ради нашей былой любви я умоляю поступить со мной согласно высшей справедливости. Прошу вас о сострадании и сочувствии, ибо в вашем королевстве я всего лишь бедная чужеземка. И только вы, как глава английского правосудия, можете защитить меня…

Она поистине сошла с ума! Все с напряженным вниманием следили за нами, такого в суде еще не видали. Я и сам был поражен. Екатерина по-прежнему смотрела на меня в упор. Глядя на нее, я с трудом узнавал любимую мной когда-то молодую женщину. Ее место заняла враждебная особа, вознамерившаяся либо подчинить меня своей воле, либо выставить дураком.

– Я призываю Господа и весь мир в свидетели, – продолжила она, – что с неизменным смирением была вам верной и послушной женой, всегда согласной с вашей волей и желаниями. Только ради вас я полюбила всех тех, кого любили вы, несмотря на их враждебное отношение ко мне. Оставаясь вашей спутницей жизни более двадцати лет, я родила вам много детей, хотя Богу было угодно призвать их на небо…

Она поникла, переживая мучительные для нас обоих воспоминания. Я страдал не меньше. Потом Екатерина вновь подняла голову и приступила к главной части своего отлично отрепетированного выступления:

– Господь свидетель, что на супружеское ложе я взошла девственницей, ибо до вас меня не познал ни один мужчина. Но признание этого лежит всецело на вашей совести.

Она замолчала, едва не прожигая меня взглядом. Как посмела она так поступить со мной? Выставила напоказ мою юношескую неискушенность! Сама она, будучи в первую брачную ночь далеко не девицей, должна была понимать мое тогдашнее смущение. И теперь ей захотелось унизить меня!

Я хранил снисходительное молчание. Екатерина, потупив взор, произнесла заключительные слова своей проникновенной речи. Они прозвучали глупо и неуместно. Умолкнув, она поднялась с колен и еще раз посмотрела на меня – правда, на сей раз с ненавистью, – развернулась и направилась к выходу. Очередной поступок невиданной дерзости.

– Мадам! – окликнул ее судебный исполнитель. – Суд вновь вызывает вас!

Он трижды повторил приглашение.

– Мне все равно, – ответила она. – Ваш суд не является беспристрастным… Я не желаю участвовать в непристойном разбирательстве.

И она покинула зал.

Все пристально следили за ней, пока ее низкорослая фигура не исчезла во мраке коридора.

Такое поведение сочли бы невероятным в любом правовом суде. Отказавшись занять предназначенное для ответчика место, она попыталась призвать к ответу самого истца.

И более того, она постаралась выставить меня дураком! Такова была ее главная цель. Неужели она рассчитывала, что я вымолвлю хоть слово?

Екатерину объявили не подчинившейся воле суда, и заседание продолжилось. Оно оказалось на редкость неинтересным и утомительным. Множество пожилых людей доложили о собственных амурных подвигах в пятнадцатилетнем возрасте (дабы подтвердить мужскую зрелость Артура), после чего суд начал упорно искать того, кто дал бы неопровержимое подтверждение консумации брачных отношений Артура и Екатерины. Разумеется, свидетелей не нашлось, поскольку никто не прятался под кроватью новобрачных. Разбирательство тянулось день за днем, а кресло Екатерины неизменно пустовало.

Ее защитники – Уорхем, архиепископ Кентерберийский, занимавший нерешительную позицию, и епископы Фишер (опять он!); Стэндиш из епархии святого Асафа, Тансталл Лондонский, Ридли из епархии Бата и Уэллса и Хорхе де Атека, испанский духовник Екатерины, – только запутали дело. Их доводы звучали бессмысленно. Мои же представители выдвинули убедительные доказательства. Но это не имело значения – на последнем заседании, когда оставалось лишь вынести вердикт, поднялся Кампед-жио и объявил, что наш суд необходимо приостановить, поскольку он ведется по римским законам, а из-за жары все суды в Риме закрылись до октября.

Пока прелат дрожащим голосом зачитывал это заявление, в зале царило молчание, но потом поднялось волнение. Очевидно, дело закрыли, намеренно не вынесли никакого решения и отозвали обратно в Рим.

Вслед за Кампеджио встал Брэндон и грохнул своим мощным кулаком по столу.

– Слава старой доброй Англии померкла тех пор, как у нас завелись кардиналы! – взревел он.

Собрание возмущенно зашумело. Я был вне себя от ярости.

Бедный нерешительный Папа, посылая Кампеджио в Лондон, дал ему множество инструкций, главная из которых гласила: ничего не решайте. Затягивайте суд как можно дольше. А затем сообщите, что дело вновь переходит на рассмотрение в Рим. В данном случае Кампеджио лишь исполнял приказ понтифика, и вопрос представлялся все более неразрешимым в связи с тем, что Франциск, совершив последнюю отчаянную попытку вновь захватить Северную Италию, потерпел сокрушительное поражение. Император разбил остатки его сил в битве при Ландриано, и теперь, когда вся пыль осела, Папа с Карлом заключили полюбовный Барселонский договор[66]66
  Заключен в июне 1529 года. По условиям договора Папа Римский отказывался от городов Пьяченцы, Пармы, Модены и был обязан уплатить императору выкуп.


[Закрыть]. Императорские войска покинули Рим, предоставив Клименту свободу действий. Курия и ее кардиналы дружно вернулись в Вечный город и вскоре затребовали возвращения дела Екатерины (всегда Екатерины, а не Генриха) для окончательного полномочного рассмотрения, дабы через несколько дней представить его на суд консистории под председательством Папы. Кампеджио не имел иного выбора.

Но Уолси был потрясен. Это подорвало его власть. Папа – духовный патрон Уолси – предал его. А другой господин, король, чувствовал себя преданным. Эти двое могли стереть его в порошок, как зерно на мельнице.

Итак, они – Екатерина, император, Папа Климент – полагали, что победа осталась за ними. Дескать, посмеемся и выбросим из головы притязания короля Генриха VIII, которые нельзя счесть весомыми. Они заблуждались. Сильно заблуждались. Но как же мне следовало поступить?

Я решил порвать с Папой. Он не оправдал моих надежд… более того, предал меня. Никогда больше я не обращусь за помощью в Рим.

Нужно покончить с Уолси. Он тоже подвел меня. Должно быть, исход дела кардинал знал давно – в конце концов, он же видел папские инструкции.

Уолси располагал полнейшими сведениями о жизни понтифика, от целебных трав, применяемых для лечения геморроя, до главных семейных связей кардиналов Римской курии, и тем не менее не сумел помочь мне в важнейшем деле моей жизни. Он оказался всего лишь отличным управляющим и поставщиком, но не был дальновидным, находчивым и тем более проницательным политиком. Впрочем, Уолси вполне устраивал меня в мои юные годы.

Но теперь я перерос его и мог постоять за себя сам.

Надо взять все в свои руки. Избавившись от Уолси, я пойду до конца… куда бы ни увлекла меня избранная дорога.

Кампеджио собирался покинуть Англию и обратился ко мне за разрешением на отъезд. В то время я жил в пригородном Графтонском маноре, где мне с большим трудом удалось разместить папского легата. Сопровождавший его Уолси в смятении обнаружил, что для него там места не нашлось. На сей раз я не желал, но был вынужден говорить с ним. Многие придворные и советники упорно добивались, чтобы я избавился от услуг кардинала, и даже обвиняли его в измене. Законным поводом для этого послужило то, что Уолси «посягнул на власть короля» – нарушил древний закон об утверждении папской власти в Англии без предварительного согласия монарха. На самом деле они попросту ненавидели его.

При встрече со мной потрясенный Уолси вел себя крайне почтительно – такого я не ожидал. Пытаясь вернуть мое расположение, он юлил передо мной, точно щенок, готовый лизать руки хозяина. Его поведение вызвало у меня грусть и отвращение. Мне совершенно не хотелось видеть его в столь униженном состоянии.

– Ваше величество… Его Святейшество… я не знал… но я могу все исправить…

Нет, не такие слова желал я услышать от него, всесильного высокомерного Уолси.

Я дал ему разрешение удалиться в отставку. Странно даже подумать, что мы никогда больше не встречались с ним. Когда на следующий день я с Анной вернулся с охоты, они с Кампеджио уже уехали. Я знал, куда Уолси направился, поэтому послал вслед Генри Норриса. Тот догнал кардинала верхом и вручил ему от моего имени перстень в знак продолжения дружеских отношений.

Думаю, Норрис был изрядно обескуражен, когда довольный Уолси сполз с мула, рухнул на колени в дорожную грязь и, обхватив перстень (и руку слуги), с дикой страстью покрыл его поцелуями. Я опечалился, представив эту картину.

Однако я не мог вернуть Уолси былое могущество. Он подвел меня в великом деле, и лишь мое милосердие избавило его от обвинителей, требующих его головы. По моему желанию и распоряжению ему надлежало удалиться в митрополию Йорка и там до конца своих дней спокойно и смиренно исполнять свои духовные обязанности, не ропща на судьбу.

* * *

Но как раз это оказалось Уолси совершенно не под силу. Он не смог вынести того, что лишился власти. Вересковые пустоши Йоркшира не смирили его дух. Ему претило жить в такой глуши. Он стал полностью зависим от благ столицы, жаждал дворцовой роскоши, атласных нарядов, столового серебра, золотых кубков, а также интриг и тайных козней. Кардинал рассудил, что вполне достоин занять высокое положение – если не при моем дворе, то, к примеру, на службе у императора или Папы, которые могли хорошо заплатить за нужные сведения.

Мы перехватили письма прелата, содержавшие такого рода предложения. Роль курьера исполнял его итальянский лекарь, Агносисти. Абсурдная затея. Видно, Уолси совсем отчаялся.

* * *

Мое сердце исполнилось печали. Выбора больше не оставалось. Уолси сам предоставил доказательства своей вины. Его многочисленные враги при дворе и в парламенте давно кричали о необходимости наказать вероломного кардинала, причем самым суровым образом. А теперь он совершил очевидную измену, которая каралась смертью.

Долгие месяцы я пытался охладить их негодование. Но в итоге мне пришлось подписать документ на его арест за государственную измену. Иного выхода не было.

К тому времени Уолси уже перебрался из Йорка на север, в свою дальнюю епархию. А в Йорке находились владения Перси.

Так уж распорядился Господь, чтобы Генри Перси (тот долговязый и голенастый жених Анны), будучи главным тамошним лордом, оказался единственным, кто по праву мог арестовать Уолси.

Сам я туда, разумеется, не поехал. Но свидетели описали мне эту удручающую сцену: отряд ворвался в приемные покои Уолси, отчего тот пришел в крайнее замешательство. Он встретил незваных гостей в потрепанном платье, едва ли не босой. От пустого камина веяло ноябрьским холодом. Однако кардинал величественно приветствовал их, словно находился в Хэмптон-корте. Сначала он не узнал никого из прибывших. Потом его увядшее лицо озарилось светом надежды – в задних рядах он увидел Перси. Старый добрый знакомый! Уолси будто забыл, что лет пять тому назад расстроил его помолвку и неудачливый женишок наверняка испытывал к кардиналу далеко не дружеские чувства.

И вот прелат радушно бросается навстречу Перси, своему бывшему подчиненному. Памятуя о былой роскоши собственных дворцов, он всячески извиняется за нынешнее запустение и скудость обстановки. Затем воодушевленно подзывает Перси. Он смущенно следует за стариком, слушая пустую болтовню.

– В будущем мае я стану проводить конфирмации в Йоркской епархии, – сообщает Уолси с важным видом. – Так же как и церемонии венчания. Летом их всегда бывает больше. Мне, знаете ли, пришлась по вкусу простая сельская жизнь…

– Милорд, – говорит Перси очень тихо.

Прелат не слышит и продолжает нести чушь.

– Милорд, – повторяет Перси, кладя руку ему на плечо, и срывающимся голосом объявляет: – Я должен арестовать вас за государственную измену.

Уолси приходит в смятение. Они обмениваются пристальными взглядами – подвергшийся несправедливым нападкам юноша и опальный кардинал. Месть не всегда бывает сладка. С годами жажда мести выдыхается, и она уже не приносит удовольствия.

Уолси выводят из дома. Комендант Тауэра Кингстон встречает его, чтобы доставить под охраной в Лондон.

– Ах, господин Кингстон, – говорит кардинал. – Вот вы и прибыли за мной.

Его замечание озадачивает слушателей.

Но до столицы Уолси не добрался. Перед выездом из его скромного поместья в Кахилле он пожаловался на боли в животе. (Не сам ли он их спровоцировал? До известия об аресте у него ничего не болело.) К концу первого дня пути здоровье пленника значительно ухудшилось, и его эскорту пришлось попроситься на постой к монахам Лестерского аббатства.

Оказавшись в стенах монастыря, Уолси устроил великолепное представление, предсказав собственную смерть.

– В восьмом часу на восьмой день, – смиренно заявил он напоследок, – я явлюсь среди вас, дабы помочь упокоить мои бренные останки.

Это сильно потрясло благочестивых братьев. (Как он мог узнать точное время? Разве что принял яд, скорость действия которого была ему известна.)

Он улегся на простой тюфяк в каменной келье. А потом призвал своего слугу Джорджа Кавендиша и монаха. И тогда произнес свои последние слова:

– Если бы я служил Господу с половиной того рвения, с которым служил моему королю, то в мои почтенные лета Он не оставил бы меня беззащитным перед лицом врагов.

А затем (как говорится) он повернулся лицом к стене и умер.

Я обрадовался, услышав о его мирной кончине. Уолси обдурил придворных волков. Суда за измену не будет. Неужели старик принял отраву? Смелость придала ему благородное величие!

Воззвав к Богу, он предпочел умереть в каменной келье Лестерского аббатства, а не в шикарном доме настоятеля монастыря Святого Лоуренса. Успел ли он покаяться? В ад или в рай отлетела его душа?

* * *

Меня охватило чувство полного одиночества. Уолси покинул этот свет. Мой отец сошел в могилу. И Екатерина умерла для меня – ей уже не быть моей советчицей. Я мог положиться только на самого себя. А мне предстояло множество дел.

Перед моим мысленным взором предстала длинная дорога в Рим. Я мог бы вступить на нее, но долгое путешествие сулило чрезмерные затраты и унижения. И при всем этом вердикт Рима вызывал сомнения.

От торного пути ответвлялась скромная тропа. Она уводила прочь от Ватикана, от Уолси, от всего привычного и знакомого, и неизвестно где заканчивалась. К тому же сей путь не обещал быть легким и коротким. Однако он манил меня. По нему я буду двигаться вперед, вопреки всем тем, кто пытался мешать мне. Что ждет меня в конце дороги? Может, она приведет меня к самому себе?