Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Мы направились к подножию Иды. Миновали источник, возле которого погиб Троил, потом место, где женщины снова стирают белье и слышится звонкое шлепанье мокрой ткани о камни. Женщины шутя брызгают друг в друга водой и смеются.

Земля стала каменистой, дорога пошла в гору. Значит, Ида уже недалеко. Вот и тропинка, по которой я дважды поднималась с Андромахой.

– Погодите, – говорю я своим охранникам.

Я отхожу в сторону, чтобы вспомнить ее, где бы она сейчас ни была. Андромаха, я надеюсь, что твоя душа обрела покой. Счастье для тебя невозможно. Но покой, покой пусть боги пошлют тебе. Я собрала букет белых полевых цветов и рассыпала их в память об Андромахе.

Вернувшись к охранникам, я заметила в отдалении крестьянский домик из своего сна. Сложенный из камня, с черепичной крышей, он сиял чистотой и был окружен оливковыми деревьями. Кто в нем живет? Почему он привиделся мне во сне? Я понимала, что это неспроста, и поблагодарила свою способность к провидению.

– Пойдемте туда, – указала я охранникам на домик.

Мы шли, а домик словно отодвигался от нас. Он оказался гораздо дальше, чем я думала. Вокруг него все тихо и неподвижно в жаркий полдень: ни собака не тявкнет, ни рабочий не покажется. Но не похоже, что дом необитаем: слишком ухоженный у него вид.

Нас встретила приветливая прохлада оливковых деревьев. Домик располагался в их тени. Велев спутникам подождать меня, дальше я пошла одна. Я знала, что так надо, но почему – объяснить бы не смогла.

Деревянная дверь была выкрашена краской. Я постучала раз, другой. Если дверь не откроется, буду ждать, но никуда отсюда не уйду. Я проделала такой путь, чтобы осуществить сон.

Дверь приоткрывается. На меня смотрит незнакомая женщина:

– Что тебе надо? – спрашивает она резким голосом.

– Не знаю, – отвечаю я. Как глупо получилось – надо было придумать ответ.

– Кто ты такая?

– Я Елена из Спарты. Бывшая Елена Троянская.

Дверь открывается шире. Женщина хмурится и еще пристальнее смотрит на меня.

– Это правда?

– Да, – киваю я.

Откидываю голову, отвожу волосы от лица. Но это не помогает – меня больше не узнают. Елена, которая отправила множество кораблей под Трою, должна быть вечной и неизменной. Вечно молодой. Такова она в песнях и легендах. Значит, такой должна быть и в жизни: положение обязывает.

Женщина смотрит на меня, потом с криком «Геланор! Геланор!» бросается в глубь домика.

Я стою на крыльце. Теперь я понимаю, почему увидела этот домик во сне.

Выходит старик. В первый момент я не узнаю его, он не узнает меня. Потом, рассмеявшись, мы бросаемся друг другу в объятия.

– Ты жив! Ты жив! – Смех у меня переходит в плач, я цепляюсь за него. – Я потеряла тебя. Я стучала в твой дом, я искала тебя…

– Успокойся. Я все знаю. – Он касается пальцем моих губ, это жест любовника. В каком-то смысле мы всегда были любовниками. Он – мое второе «я». С годами мы влюбляемся в другого, но самая первая наша любовь – любовь к себе, и наше второе «я» имеет на нее законные права.

Отклонившись назад, я всматриваюсь в дорогое лицо. Я думала, что навсегда потеряла его.

– Откуда ты все знаешь?

– Потому что я знаю тебя.

Шорох напомнил нам, что мы не одни.

– Позволь представить тебе мою жену, – сказал Геланор. – Это Эфа.

– Жену? – удивилась я. – Расскажи мне, как ты жил. Что случилось с тобой после той ночи?

– Заходи в дом и садись у очага, – пригласила Эфа. – Прошло много лет, значит, рассказ будет долгим.

В их домике чисто и необычайно светло из-за очень больших окон. На первый взгляд нельзя догадаться, что тут живет Геланор: никаких диковин и сокровищ, которые любят собирать мальчишки. Возможно, это пристрастие погибло вместе с Троей. А возможно, на Геланора повлияла женитьба.

Эфа протянула мне чашку с бульоном. Мгновение я колебалась – пить или не пить. Я боялась вспугнуть чары. Все казалось уж слишком похожим на сон. А пить и есть – значит вернуться в реальность и остаться в ней. Потом все же сделала большой глоток и только тут осознала, как голодна. Бульон был вкусным, наваристым.

«Теперь, Персефона, ты навсегда останешься с нами. Ты отведала нашей пищи».

Геланор словно прочитал мои мысли, и мы улыбнулись друг другу. Они заставили меня допить бульон, чтобы подкрепить силы, и лишь затем приступили к рассказу.

Эфа говорила на местном диалекте, который я понимала с трудом, но напряженно следила за рассказом. Она была дочерью местного пастуха. Греки заставили его снабжать их мясом. Соседа, который отказался это делать, убили на месте. Одновременно отец Эфы тайно поставлял мясо, молоко и шкуры троянцам, рискуя при этом жизнью. Они с Эфой делали это все время, пока был открыт доступ в город через южные ворота, пока греки не стянули кольцо вокруг Трои.

В ночь резни и пожара они спрятались и молились о спасении. В случае опасности они решили искать убежища в храме Аполлона Фимбрейского, хотя греки не всегда соблюдали святость убежища. Эфа с отцом прятались у себя в доме, пока не увидели, что греки собираются на берегу, а потом побежали в храм.

Там они нашли Геланора, который пострадал от сильных ожогов. Он сидел без сил, положив руку к ногам статуи Аполлона, и смотрел прямо перед собой. Сначала Эфа испугалась, что он либо умер, либо сошел с ума. Глаза его были широко открыты и совершенно неподвижны. Эфа принесла ему еды, а потом забрала к себе, вылечила и выходила.

Долгое время Геланор не разговаривал. Отец Эфы считал, что тот лишился рассудка. Он лежал в постели, глядя перед собой, и даже после того, как начал ходить, не в состоянии был выполнять самой простой работы. Пасти овец ему не доверяли. Поручили собирать оливки и яблоки в саду возле дома – с этой задачей он справлялся.

– И все это время он молчал. Я не знала, на каком языке он говорит. Я даже не знала, понимает ли он нас.

– Это из-за твоего жуткого дарданского диалекта! Попробуй тебя пойми, – вставил слово Геланор, но под шуткой я почувствовала весь ужас, пережитый им в ту пору.

– Это самый благородный из диалектов! – Эфа шутливо толкнула его. – Разве не на нем говорил Эней?

– А что стало с Энеем? – спохватилась я.

– С той ночи его никто не видел, – ответила Эфа.

– Я видела его в ту ночь, он шел по улице. Я окликнула его, но он не оглянулся. Когда мы были вместе в плену, Илона сказала мне, что Креусу убили. Больше мне ничего не известно. Афродита обещала спасти его – но кто знает, исполнила ли она обещание?

– Многого мы никогда не узнаем, – вздохнул Геланор. – Конец многих историй навсегда потерян. А у моей истории конец простой. Мы с Эфой поженились – после того, как ее отец убедился, что я не сумасшедший. И вот живем здесь в мире и покое много лет. Я себя ощущаю в каком-то смысле стражем Трои. Точнее, того, что осталось от нее.

– Я рада вашему счастью, друзья мои, – сказала я. – А что с Эвадной?

– Думаю, она не пережила ту страшную ночь. Как и многие другие, – покачал головой Геланор. – А как ты? Я знал, что Менелай забрал тебя с собой, и боялся, что он выполнил клятву и убил тебя из мести. Как ты жила эти годы?

– Менелай не тот человек, который наслаждается местью. Этим он отличался от прочих греческих вождей. У него доброе сердце, но они заставили его стыдиться этого. Менелай обещал им, что убьет меня по возвращении в Грецию. Но мы не сразу вернулись – семь лет провели в Египте. Потом уж добрались до Спарты. Там я и прожила все эти годы.

– Как же ты выдержала это? Вернуться в Спарту, жить с Менелаем? – спросил он с болью, и я узнала прежнего Геланора.

– Не ты один умеешь готовить разные зелья. В Египте меня научили делать эликсир, который помогает забыться. Так я и выдержала. Но с этим покончено. Больше я не принимаю эликсир. Теперь я хочу чувствовать. Я должна чувствовать.

– Ты в этом уверена? Я себе этого не позволял очень долго. А тебе будет гораздо тяжелее. Неужели ты отважишься пойти туда?

– Неужели нет?! Для чего же я приехала сюда? Там мое сердце, там я сама. Или ты забыл, что я Елена Троянская?

Они приготовили мне постель. Несколько дней я жила у них. Мы делали вид, будто мы самые обычные люди: пастух, его жена, гостья. Нас не обременяет прошлое. Наши глаза никогда не видели ничего, кроме медленной смены времен года в Троянской долине, кроме овец, которых нужно перевести на другое пастбище, когда ветер начнет срывать с веток спелые оливки. Поверить в это так сладко, так сладко забыться. Но это значит предать не только себя, но и погибшую Трою, и тени, которые взывают к нам.

LXXX

Наконец я собралась с духом, чтобы отправиться в Трою. Я снова должна увидеть ее. Мы с Геланором шли по равнине. Остался позади его уютный домик в тени оливковой рощицы. Я отметила, что для старика, которым он стал, шагает он резво. Я улыбнулась, вспомнив, какими глубокими старцами казались мне Приам и Нестор. А ведь теперь мы с Геланором старше их. Но те и выглядели, и двигались как старики. А мы с Геланором – другое дело!

Геланор указал в сторону Иды:

– Сначала сходим туда. Если ты готова увидеть все, начнем оттуда.

Я покорно шла за ним, не спрашивая, куда он меня ведет. Я страшилась зрелища разрушенной Трои и потому не возражала против отсрочки. Мы прошли через оливковую рощу, через ячменное поле.

За поворотом я увидела большой белый камень квадратной формы. Его окружали темные кипарисы, которые подсказали мне, что это могила. Геланор обнял меня.

– Последняя жертва войны, – прошептал он. – Мало кто приходит сюда.

И правда, букет белых цветов совсем засох – давно сюда никто не наведывался.

– Кто это?

– Бедняжка Поликсена. Бессмысленная жертва. Ее смерть вобрала всю чудовищность этой войны.

Я подошла поближе. На камне виднелась надпись, но я не стала читать. Я опустилась на колени и положила руки на холодный камень. Она покоится здесь, утолив алчность и тщеславие Ахилла. Я прижалась лбом к надгробию.

– Поликсена, – прошептала я, – твоя жертва была самой большой.

Она не получила от войны никаких выгод, только страдала и подставила свое горло под нож. Свидетелей ее смерти осталось немного. Будут ли помнить ее? Или восторжествует несправедливость и люди станут воздавать почести Ахиллу, а про нее забудут?

Мы прошли к могиле Ахилла, которая находилась на расстоянии. Ее покрывала густая трава, а у подножия располагался скромный алтарь – двойник того, на котором рассталась с жизнью Поликсена.

– Люди приходят сюда, приносят жертвы, делают возлияния, – говорил Геланор. – За долгие годы слава Ахилла очень выросла. Даже у Гектора нет насыпи. Я покажу тебе потом, что сталось с могилой Гектора. Зато есть статуя Гектора, и возле нее тоже приносят жертвы. Должен сказать, статуи распространились очень широко – это влияние Египта. Героям войны поклоняются. Это хороший знак. Ибо Троя должна – непременно должна! – сохраниться в памяти человечества. Слишком много было мужества и слишком много страданий, чтобы все это кануло без следа.

– А Парис? Его гробница сохранилась?

– Увы, она была слишком близко к Трое. Пожар, разрушения… Сама понимаешь.

У меня вырвался стон. Даже могилы не осталось!

– Есть у тебя место, где ты сама хотела бы побывать? – спросил он.

Я отрицательно покачала головой. Все дорогие места находились внутри города. И все погибли вместе с ним. И вдруг у меня всплыло воспоминание. День, когда мы катались с Парисом и он привез меня на берег Скамандра.

– У нас не было возможности проводить много времени за чертой города, – сказала я. – Но есть одно место – я была там только раз. Не думала, что доведется побывать там еще. Я не запомнила, где это…

– Попытайся вспомнить. Мы разыщем его.

– Хорошо.

Я напрягла память, но тщетно.

– Возможно, я увижу это место во сне, – сказала я. – А сейчас идем в Трою.

Он посмотрел на меня прежним испытующим взглядом. Его глаза теперь опутывала сеть морщинок, но они остались такими же пронзительными, как раньше.

– Готова ли ты? Уверена в своих силах?

– Нет, не уверена. Но я должна туда пойти.

Решительно шагая, мы приближались к руинам Трои, а они становились все больше, нависая над равниной. Первое, на что я обратила внимание, – отсутствие стен. Мощные стены Трои разрушены. Остался только нижний ряд каменной кладки, не более трети былой высоты. Он защищает разве что от шакалов. Башен нет. Вокруг их оснований сиротливо лежат составлявшие их камни. «И запылают бесконечноверхие башни Илиона». Эта фраза непрошеной приходила мне в голову много лет назад.

– Идем. – Геланор лавировал среди камней.

На месте огромных южных ворот зияла дыра, и мы беспрепятственно прошли через нее в город. Ничто здесь не напоминало мой сон. Во сне город стоял нетронутым, только люди покинули его. Нас же окружали развалины – черные, обгоревшие, обугленные.

Я зажмурилась.

– Уведи меня, – попросила я Геланора. – Я больше не могу видеть это. Троя действительно мертва.

Я плакала и сожалела о том, что никакие рыдания не могут выразить глубину моей скорби.

Геланор осторожно вел меня по бывшим улицам, некогда оживленным, заполненным людьми. Когда мы вышли из города и сидели возле остатков Скейских ворот, Геланор произнес:

– Ты не права. Троя жива.

– Что ты говоришь? – плакала я, уронив голову на колени. – Разве не видишь сам? Троя погибла. Трои больше нет.

– Начинается другая жизнь Трои. Троя переживет нас с тобой. Ее слава нерушима в отличие от этих бедных поверженных камней.

– Сколько городов, сколько царств пало, исчезло навсегда! Троя – еще один город в этом длинном ряду.

– Не верю, что забудут о таких великих людях, как Гектор, Ахилл, Парис, как ты сама. Ваша история – особая история. Ее нельзя поставить вровень ни с одной другой: ни с историей Тезея, ни с историей Ясона.

Я улыбнулась. В эту минуту я чувствовала себя мудрее его.

– Мой дорогой друг, и Тезей, и Ясон думали точно так же: «Моя история – особая история, ее нельзя поставить вровень ни с одной другой, о наших подвигах никогда не забудут». И что с того?

Геланор повел меня дальше, но не сказал куда. Мы ступили на крыльцо маленького мраморного храма, приютившегося в тени священных платановых деревьев.

– Что это? – спросила я.

– Думаю, то, чего ты искала. Ты готова?

Я посмотрела в его глаза с золотыми искорками, прищуренные от заходящего солнца.

– Вечно ты говоришь загадками. Не можешь выражаться прямо хоть раз в жизни?

– Зачем же изменять традиции, которой мы придерживаемся с самого начала?

– Значит, мы приближаемся к концу?

– Да, конец не должен отличаться от начала. Иначе подвергнется сомнению истинность того или другого. Мы должны утвердить свою целостность. Ступай туда!

Я стала медленно подниматься по ступеням. Это было маленькое святилище, такое можно встретить и в Греции в сельской местности. Но мое сердце учащенно билось. Это не обычный сельский храм, иначе Геланор не привел бы меня сюда.

На пьедесталах лежат различные предметы, у подножия – приношения. Все вещи из Трои, я не предполагала, что они сохранились. Нож Гектора, сандалия Полита, расческа Троила. И вот самый большой пьедестал, посвященный Парису.

Доспехи! Доспехи Париса, которые я отдала в награду победителю погребальных игр. О которых не раз с сожалением вспоминала. И вот я снова вижу шлем Париса, его панцирь, его меч. Я бросаюсь к вещам, прикасаюсь, глажу их, как живые.

– Я знал, что ты обрадуешься, – говорит Геланор.

– Я не раз жалела о том, что отдала доспехи Париса в чужие руки. – Слезы текут у меня по щекам. – От горя я плохо соображала тогда.

– Теперь я оставлю тебя одну. – Геланор дотрагивается до моей руки. – Прощай.

– Что это значит? Почему?

– Наша короткая встреча подошла к концу, – грустно говорит он. – Я ничего не утаил от тебя. Показал все, что знал и что должен был показать.

– Я ничего не понимаю!

– Поймешь. – Он кивает и отступает в тень.

Я смело беру с пьедестала бронзовый шлем и прижимаю его к груди. Кто же имеет на это право, если не я?

Доспехи не защитили Париса от смерти, думала я. Как давно это было! Узнает ли меня Парис? Он умер молодым и полным сил. А я стала старухой.

Наконец-то я приблизилась к нему, насколько это возможно. «Парис, вся моя жизнь – это путешествие вслед за тобой, – говорю я ему. – Я снова покинула Спарту и приплыла в Трою. К тебе. Я подошла так близко к тебе, как только возможно в нашем мире рождений и смертей. Ближе не подойти – пока я скована плотью. Если тебя нет здесь, то я не знаю, где тебя искать. Твой шлем я подарила после твоей смерти и не чаяла больше увидеть. Однако снова держу его в руках. Значит, не все потери безвозвратны. Есть потери, с которыми мы не можем смириться, сколько бы ни жили. Парис, я ищу тебя всю жизнь. Приди ко мне. Если тебя нет здесь, то где же ты? Где мне тебя искать?»

Я сижу и жду. Сижу целую вечность. Я покоюсь в руках богов, тех богов, против которых так часто бунтовала.

Я закрываю глаза. Сквозь веки ощущаю лучи, проникающие в храм. Солнце манит, соблазняет. Оно говорит: «Нет ничего, кроме меня. Только солнце, только свет текущего дня. Зачем искать чего-то еще?»

Парис, Парис. Где ты, Парис? Явись хоть в каком обличье – тенью, призраком, я буду рада. Мне больше ничего не нужно!

Я плотно-плотно сжимаю веки. Вокруг очень тихо. И вдруг я чувствую легкое прикосновение к руке.

– Не открывай глаз, – говорит родной голос. – Не надо.

Мои веки дрогнули, но сильная ладонь прикрывает их мягким движением.

– Я же сказал, не открывай глаз. Какое счастье снова касаться тебя.

– Не мучай меня, позволь взглянуть на тебя, – взмолилась я и открыла глаза.

Передо мной стоит Парис. Парис во всем великолепии своей молодости, красоты, силы.

В моем бедном человеческом уме проносятся вопросы: «Где ты был все эти годы… Что случилось после… Куда мы отправляемся на этот раз…» Вопросы, на которые не может быть ответа.

– Елена!

Он берет меня за руку.

– Вот я и пришла, Парис.

Маргарет Джордж

Любимой сестре Розмари

Пилат сказал ему: «Что есть истина?»

Иоанн 18:38

Я написала свидетельство о том, что произошло с нами. Поскольку многие придут после нас и никто из них не увидит, они должны знать, что видели мы.

Свидетельство Марии из Магдалы, прозванной Магдалиной

И познаете истину, и истина сделает вас свободными.

Иоанн 8:32

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ДЕМОНЫ

Она попала туда, где никогда не была раньше. Место это виделось ей гораздо отчетливее, чем в обычном сне. Окружающее обладало глубиной, цветом, мельчайшими деталями и поэтому казалось более реальным, чем ее короткая жизнь, проведенная с матерью во внутреннем дворе большого дома, и те часы дремотных грез, когда ее взгляд блуждал по широкой глади озера Магдалы, столь величественного, что многие называли его Галилейским морем.

Ее подняли и поместили на высокий постамент или помост – на что именно, не понять, – а толпившиеся у его основания люди пристально смотрели на нее. Оглядевшись, она увидела и другие такие же возвышения, на которых тоже кто-то находился, их череда тянулась, насколько хватало глаз. Небо над головой имело желтоватый оттенок, какой прежде ей довелось увидеть лишь один раз, во время песчаной бури. Солнце казалось затуманенной, размазанной кляксой, но золотистый свет все же пробивался сквозь марево. Потом кто-то приблизился к ней (не подлетел ли, не был ли то ангел, как он туда попал?), взял ее за руку и спросил:

– Ты пойдешь? Пойдешь с нами?

Она чувствовала руку, державшую ее ладонь, – гладкую, словно изваянную из мрамора, не холодную, не горячую, не потную – совершенно лишенную изъянов. Ей захотелось сжать эту руку покрепче, но она не решилась.

– Да, – прозвучал наконец ее ответ.

И тут фигура – ей так и не удалось понять, кто это, поскольку поднять глаза вверх она не решалась и видела лишь ноги в золотых сандалиях, – подхватила ее и понесла, и этот полет оказался столь головокружительным, что она потеряла равновесие и камнем полетела вниз, проваливаясь во тьму.

Девочка рывком села на постели. Масляная лампа выгорела. Снаружи доносился мягкий плеск волн о берег великого озера.

Вытянув перед собой руку, она потрогала ее – ладонь оказалась влажной. Не потому ли то дивное существо отпустило и выронило ее?

«Нет! – мысленно вскричала она, судорожно вытирая пальцы о рубашку. – Не бросай меня! Я высушу ее!»

– Вернись! – прошептала девочка.

Но единственным ответом были безмолвие комнаты и плеск воды.

Тогда она побежала в спальню родителей. Мать и отец крепко спали, спали в темноте – им не нужна была лампа.

– Мама! – воскликнула она, хватая мать за плечо и без разрешения забираясь в постель, под теплое одеяло. – Мама!

– Что… что такое? – спросонья невнятно пробормотала мать. – Мария?

– Мне приснился такой странный сон, – выпалила девочка. – Меня забрали, поставили на возвышение, потом подняли на небеса, я не знаю куда, знаю только, что это было не в нашем мире, кажется, там были ангелы или… я не знаю кто… – Она перевела дух. – Я думаю, меня… меня призвали. Призвали присоединиться к ним.

Девочка была напугана и совсем не уверена в том, что она так уж хочет присоединиться к непонятным существам.

Проснулся ее отец, он приподнялся в постели и уточнил:

– Что ты говоришь? Тебе приснился сон, да? Сон, что ты призвана?

– Натан… – Мать Марии потянулась к плечу мужа, желая успокоить его.

– Я не уверена… что призвана, – тихонько призналась Мария. – Но сон был такой, будто все взаправду, и там было много людей на возвышениях…

– Возвышения! – перебил ее отец. – Скверно! Язычники ставят на возвышения идолов!

– Идолов ставят на пьедесталы, – заупрямилась Мария, – а там все было не так. И возвышения другие, и люди, которых ставили туда, чтобы почтить, живые, не статуи…

– И ты решила, что тебя призвали? – спросил ее отец, – Почему?

– Они спросили, не присоединюсь ли я к ним. Кто-то из них спросил: «Ты пойдешь с нами?»

Даже пересказывая это, девочка слышала их нежные голоса.

– Ты должна знать, дочка, что в нашей земле более нет ни пророков, ни пророчеств. Со времен Малахии не было изречено ни единого пророческого слова, а он жил четыреста лет тому назад. Господь Бог более не говорит с нами устами пророков. Он говорит лишь через свой священный Закон[309]309
  Имеется в виду Закон Моисеев, или Тора. – Здесь и далее примеч. ред.


[Закрыть]. И для нас этого вполне достаточно.

Однако Мария чувствовала, что соприкоснулась с иным лучезарным сиянием, с неземным теплом.

– Нет, отец, это было послание свыше. Они звали меня, это же ясно! – Девочка старалась говорить тихо и почтительно, хотя вся дрожала от возбуждения.

– Дорогая дочка, не впадай в заблуждение. Это был всего лишь сон, навеянный нашими приготовлениями к паломничеству в Иерусалим. Сама подумай, отчего Господу призывать именно тебя? Возвращайся-ка лучше в свою постель и ложись спать.

Мария прижалась к матери, но та отстранила ее со словами:

– Делай, как велит отец.

Девочка вернулась в свою комнату, однако великолепие сна все еще обволакивало ее сознание. Это было видение, самое настоящее видение. Она знала это точно.

А раз видение настоящее, тогда ее отец ошибается.

В ранний утренний час, перед самым наступлением рассвета все семейство уже собралось в путь. Им предстояло совершить паломничество в Иерусалим на Шавуот.[310]310
  Шавуот, или Пятидесятница, – еврейский праздник сбора урожая пшеницы в конце мая – начале июня, одновременно отмечаемый как праздник Десяти заповедей или «дарования Закона» еврейскому народу.


[Закрыть] Мария пребывала в радостном возбуждении, передавшемся ей от взрослых: все они с нетерпением предвкушали саму поездку, не говоря уж о том, что каждому иудею надлежало стремиться в Иерусалим по Закону. Семилетнюю девочку, до сих пор ни разу не покидавшую родную Магдалу. более всего манило именно путешествие, сулившее множество неожиданных впечатлений и даже приключений. Отец говорил, что они отправятся в Иерусалим коротким путем, через Самарию. Благодаря этому на дорогу у них уйдет три дня вместо четырех, но зато их могут подстерегать опасности. Поговаривали, что направлявшиеся в Иерусалим паломники порой подвергались нападениям.

Я слышал, – добавил отец, качая головой, – будто у самаритян до сих пор сохранились идолы. Конечно, они не стоят, как раньше, по обочинам дорог, но…

– Какие идолы? – оживилась Мария. – В жизни не видела идола!

– Молись, чтобы ты никогда его не увидела!

– Но как я узнаю, что это идол, если я его никогда не видела?

– Узнаешь! – отрезал отец. – И ты должна остерегаться их!

– Но…

– Довольно!

Мария, разумеется, запомнила этот разговор, хотя сегодня впечатление от сна, столь яркого и правдоподобного, затмевало для нее все остальное.

Занимавшаяся последними приготовлениями мать Марии, Зебида, неожиданно бросила отмерять зерно в дорожные мешки и наклонилась к дочери. Но заговорила она вовсе не про сон.

– Послушай, дочка в этом паломничестве примет участие много всякого народу, но тебе не следует водиться с кем попало. Только с теми людьми из благочестивых семей, на которых тебе укажут. Есть люди, и таких немало, для которых и паломничество, и даже посещение храма – не более чем развлечение. Нам пристало иметь дело только с теми, кто по-настоящему чтит Закон. Поняла?

Миловидное лицо Зебиды приобрело суровое выражение.

– Конечно, мамочка.

– Мы, как и подобает иудеям, ревностно соблюдаем Закон, – продолжала мать, – Что же до остальных… грешников, то пусть они сами о себе позаботятся. Мы не обязаны спасать их от скверны и уж тем более не желаем запачкаться сами, смешиваясь с ними.

– Это все равно как смешивать молоко и мясо? – спросила Мария.

Она знала, что это категорически запрещено: мясные и молочные продукты предписывается употреблять раздельно.

– Именно так, – подтвердила мать. – И даже хуже, потому что оскверненные продукты можно выбросить, но если ты запятнан грехом, он остается с тобой, лишь усугубляя порчу.

Шесть семей, ведя в поводу навьюченных осликов, встретились на дороге возле Магдалы, чтобы, объединившись с другими группами паломников из ближних городков, общим караваном двинуться в Иерусалим. Марии предстояло путешествовать верхом на осле, самая юная среди паломников в караване была еще слишком мала, чтобы проделать столь долгий путь пешком. Правда, в душе она надеялась, что за время путешествия подрастет и окрепнет: и на обратном пути сможет идти как все.

Начался сухой сезон, и раскаленное солнце над Галилейским морем, поднявшееся из-за гор, обжигало лицо Марии. Горы, маячившие на востоке за озером и имевшие на рассвете цвет созревающего винограда, теперь представали в своем истинном облике пыльных камней. Голые утесы выглядели зловеще, хотя, возможно, для девочки это впечатление было связано с тем, что они высились на земле аммонитян, древних врагов Израиля.

Что же такого гадкого натворили эти аммонитяне? Да, у царя Давида были с ними раздоры, но с кем у него их тогда не было? Ах да, они поклонялись злому богу… как же его звали? Мария поначалу не могла вспомнить его имя. Он заставлял аммонитян приносить ему в жертву своих детей, бросая их в пламя. Мо… Мод… Молох. Да, так его звали.

Девочка прищурилась, глядя из-под ладошки вдаль, за озеро, но отсюда, конечно, никаких святилищ Молоха не увидела.

Поежившись, несмотря на жару, она строго-настрого запретила себе думать о гадком Молохе, и поблескивавшее в лучах солнца озеро, похоже, одобряло ее решение. Оно казалось слишком красивым, чтобы осквернять его голубые воды воспоминаниями о кровожадном божестве. По глубокому убеждению Марии, это вообще было самое красивое место во всем Израиле. Что бы там ни толковали о красотах Иерусалима, разве может какое-то другое место в мире сравниться прелестью с этим овалом нежно-голубой воды, убаюканным в ладонях окружающих гор?

На водной глади в великом множестве покачивались рыбачьи суденышки. Их владельцы ловили рыбу, которой славилась Магдала, родной городок Марии. Здесь рыбу разделывали, солили, сушили и отсюда ее развозили по всему миру. Рыбу из Магдалы подавали даже на столах Дамаска и Александрии. И в доме Марии тоже, поскольку ее отец Натан занимался переработкой улова и владел складами рыбной продукции, торговлей же занимался старший брат девочки Самуил. Самуила, правда, чаще называли греческим именем Сильван, ведь как торговцу ему приходилось иметь дело не только с местными жителями, но и с широким кругом иноплеменных покупателей. Прихожую дома Натана украшала большая мозаика с изображением рыбачьего судна, указывавшая на источник семейного благосостояния, и всякий раз, когда домочадцы проходили мимо нее, они возносили благодарность Богу за изобилие рыбы, на котором зиждилось их благополучие.

Налетевший с востока ветер всколыхнул водную гладь, пустив по ней рябь, в которой при желании и вправду можно было увидеть нечто, похожее на струны арфы. В древности озеро носило поэтическое имя Киннерет, «озеро Арфы», что отчасти объяснялось его формой, а отчасти же тем особым узором, который чертил на поверхности ветер. Марии почти почудилось, что до нее сквозь синь воды доносятся волшебные звуки перебираемых струн.

– Вот они!

Мария обернулась на оклик отца и увидела, что он указывает на приближавшийся по пыльной дороге большой караван. Помимо вьючных ослов и множества пеших паломников, там была даже пара верблюдов.

– Должно быть, вчера они слишком долго праздновали Шаббат, – съязвила мать Марии, досадуя на задержку.

Впрочем, отправиться в дорогу накануне Шаббата или, если предстоял долгий путь, даже днем раньше означало бы потерять еще больше времени, ибо раввины запрещали преодолевать в праздник больше одной римской мили.

– Этот Шаббат – только пустая потеря времени, – громко проворчал брат Марии Сильван. – И не только времени, это наносит ущерб торговле. Греки и финикийцы не устраивают праздников каждый седьмой день.

– Да уж, Самуил, мы все знаем о твоих симпатиях к язычникам, – тут же отозвался Илий, другой старший брат Марии. ~ Этак ты дойдешь до того, что начнешь бегать голышом в гимнасии со своими приятелями-греками.

– У меня нет на это времени, – хмуро буркнул в ответ Самуил, он же Сильван, – Мне некогда «бегать» ни с греками, ни с иудеями, потому что я помогаю отцу вести дела. Не то что некоторые, кто только и знает, что читать Писание да по любому поводу советоваться с раввинами – уж у них-то времени хватит и на гимнасий, и на любое другое развлечение.

Илий вспылил, чего и добивался Сильван, знавший, что молодой человек, несмотря на всю свою религиозность и стремление следовать во всем заветам Яхве, чрезвычайно горяч и несдержан.

«При зтом, – усмехнулся про себя Сильван, – брат, с его четким профилем и благородной осанкой, вполне мог бы сойти за грека, тогда как сам я куда больше смахиваю на молодых школяров, корпящих над Торой в beth ha-midrash, доме обучения. Должно быть, у Яхве отличное чувство юмора».

– Изучение Торы – это самое важное занятие для мужчины, – сухо сказал Илий. – По своей нравственной ценности оно превосходит все прочие виды деятельности.

– Да, а в твоем случае еще и препятствует всем прочим видам деятельности.