Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– С нашим ли ограниченным умом пытаться понять величие замысла Творца… Нам надлежит следовать Его заветам, живя в том мире, в какой Он поместил нас, – задумчиво сказал я. – Да и это, положим, не всегда просто… Господь порой смущает, испытывает нас.

Я долго не решался начать сложный разговор, но сейчас выдался очень подходящий момент.

– Томас, я приехал повидать вас не только ради созерцания затмения, но также с дружеским предостережением. Не знаю, что вы слышали о суетных лондонских делах… Слухи и толки искажают правду, нанося ей изрядный вред. Поэтому я, не погрешив против истины, хочу сообщить вам: вскоре парламент потребует от подданных принять присягу для обеспечения Акта наследования, который ныне готовится к изданию.

– А каково содержание присяги?

Вот он, главный вопрос…

– Каждый англичанин должен признать принцессу Елизавету единственной законной наследницей трона. И дать клятву отстаивать ее права, не признавая иных претендентов… в случае моей внезапной смерти.

– И это все?

– Да. В сущности, все. Возможно, добавят еще несколько слов для утверждения законности моего брака с Анной, поскольку союз с Екатериной таковым не являлся…

– Несколько слов? – Мор ударил кулаками по перилам террасы. – Извечные «несколько слов»! В паре слов… многого не объяснить. Господи, почему Ты так жесток?!

Его пронзительное восклицание прорезало ночную прохладу, вибрируя в вышине, словно лезвие рапиры, обращенное против Бога.

– Хотя не все ли равно, – вдруг тихо произнес он и повернулся ко мне.

– Надеюсь, вы не откажетесь дать присягу, – сказал я. – Ибо, согласно новому закону, не пожелавшие поставить свою подпись под этим документом будут признаны виновными в государственной измене.

В звездном свете я не слишком отчетливо видел лицо собеседника. Но мне показалось, что ни одна черта не дрогнула в нем.

– Я решил предупредить вас заранее, чтобы вы уяснили положение дел до того, как вас призовут к присяге, – продолжил я. – Вы должны подписать документ первым, а за вами – все ваши домочадцы. Это займет всего несколько минут. Уполномоченные представители прибудут прямо сюда, расходы берет на себя королевская казна. Вам не придется нарушать привычный распорядок дня. – Я словно оправдывался, чего со мной никогда не бывало. – Поймите, вам необходимо принять присягу.

– А если, положа руку на сердце, я не смогу?

– Тогда вас казнят. Поскольку по закону признают виновным в измене.

– Тогда, безусловно, должны будут умереть принцессы Екатерина и Мария. Ведь, подписав такую присягу, они навлекут на себя проклятие.

– Не надо беспокоиться за других. Это ваше личное дело. Думайте только о себе и о вашей бессмертной душе.

– Я запомню ваши советы, ваша милость.

– Вы не можете прятаться тут больше! – крикнул я. – Королевские уполномоченные настигнут вас даже здесь.

– Лучше всего хранить молчание. По общепринятому закону молчание означает согласие.

– Этого теперь недостаточно! Люди молчат с разными целями. Лишь малая толика их благотворна. Разновидностей молчания множество – зловредное, насмешливое и, наконец, безразличное. Молчание в данном случае не может быть дружеским.

– Таким будет мое молчание, – возразил он.

– Не обманывайте себя, – ответил я. – Тот, кто промолчит, станет моим врагом. Так и должно быть, раз уж я предоставляю всем удобную возможность объявить себя моим другом. Затраты и сложности я беру на себя. А всем вам надо лишь принять неизбежное. Как тем гостям, коих призвали на брачный пир.

– Да, но сие приглашение не настолько откровенно, как кажется. Гостя, одевшегося неподобающе, на пир не пустили, а отправили в адскую тьму. Вы хотите, чтобы меня постигла такая судьба?

– Отказ облачиться в праздничные одежды оскорбителен! – возмутился я. – Особенно когда хозяин предлагает их всем приглашенным[88]88
  Обсуждается притча о брачном пире. Евангелие от Матфея, 22.


[Закрыть].

В этот момент в небе появился огромный бледный диск луны. Поток ее лучей залил наблюдательную террасу серебристым светом.

– Ну вот и прибыла наша гостья, – сказал Мор. – Или она наша хозяйка? Порой в этом трудно разобраться.

Вот так он превратил в шутку крайнюю серьезность моих предостережений. Мне ужасно захотелось встряхнуть его, пробудить в нем хоть каплю здравого смысла. Но он внимал только словам древних ученых и святых… И я не представлял, как может живой человек привлечь его внимание!

– «Кто не со Мною, тот против Меня…»[89]89
  Евангелие от Матфея, 12:30.


[Закрыть] – наконец устало промолвил я. – Так закон будет толковать отказ.

– Я понял вас, ваша милость, – ответил Мор.

Но до конца ли?

Затмение началось, мы видели, как огромная черная тень наползает на пятнистый лик луны, уже поднявшейся над горизонтом и уменьшившейся в размерах. Пара увеличительных линз позволила нам разглядеть размытые и искаженные черты лица лунного человека.

– Из чего, как вы полагаете, создана Луна? – громогласно вопрошал Мор. – Из пепла? Или из неземного вещества? Может, жидкая субстанция образует лунный диск? Нет, тогда бы этот чудесный лик мерцал, мы увидели бы его блеск. А если состав Луны подобен смоле? – рассуждал он с детской увлеченностью.

Что бы там ни было, вскоре ночное светило начала поглощать тьма.

– Интересно, есть ли там живые твари? – вставил я.

Мне вспомнились сказки о лунных эльфах и древних языческих богинях, включая Артемиду и Диану. Луна представлялась мне неким разумным существом, сильно влияющим на нашу жизнь.

– Бог обо всем позаботился.

Бог. В божественных вопросах Мор обладал несокрушимой уверенностью.

– Да. Хотя нам не дано постичь путей свершения Его замыслов.

– Он населил землю множеством странных тварей, – сказал Мор. – Для их изучения не хватит и трех жизней.

Следует ли продолжать увещевания? Я приехал, чтобы предупредить Мора, дать ему совет. И получил отпор. Попытаться снова? И сколько раз? Или лучше просто уйти? Разве мог я сейчас спокойно наслаждаться созерцанием затмения?

– Томас, – проронил я, – мне хотелось сегодня поговорить с вами, объяснить вам крайнюю серьезность вашего положения. Я хочу, чтобы вы хорошо поняли это. Если у вас возникнут вопросы…

– Я задам их, ваша милость. Можете не сомневаться.

– Так задавайте же!

Лунному диску грозило полное исчезновение, но мы, забыв о нем, глядели друг на друга.

– Мне нечего спрашивать. Я знаю ответы. Если человеку известны ответы, то нет смысла обсуждать их, какими бы страшными они ни казались.

– Вы уверены?

– Да, ваша милость. Я сделал выводы еще до вашего приезда. Но благодарен вам за предупреждение.

– Много ли вы понимаете…

– Я понимаю, – решительно произнес он. – Все понимаю.

Затмение завершилось, и мы медленно спустились с холма к давно потемневшему дому. Справа от него я заметил небольшое строение и спросил из вежливости, что это такое.

– Я называю его Новым домом.

– Но для каких целей он служит?

– Там находится все то, чему не нашлось места в Старом доме, – ответил он.

– Ваши личные вещи? – решил уточнить я, надеясь, что понял его правильно.

– Верно, – согласился он и после странно долгой паузы выразительно повторил: – Личные вещи.

* * *

Для ночлега мне предоставили верхнюю спальню в задней части дома. Там стояла удобная кровать с периной и меховыми покрывалами. Должен признаться, что к тому времени я уже шатался от усталости и едва не спал на ходу. Я мог бы заснуть даже на алтарных плитах.

– Благодарю вас, Томас, – тихо пробормотал я.

Как только дверь закрылась, я доплелся до кровати и упал на нее, не имея сил даже раздеться, и тут же провалился в глубокий сон. Мне хотелось подумать о Томасе и его очевидном пренебрежении к моим словам, но все мысли улетучились сами собой.

Посреди ночи я вдруг пробудился с ощущением такой бодрости, словно проспал пару недель. На столике у двери трепетал огонек небольшой свечи. Она уменьшилась вдвое с тех пор, как я зажег ее. Сколько же часов или минут она горела? Я потерял чувство времени.

Спать больше не хотелось. Я был преисполнен необычайной бодрости и решил встать с постели. Спустив ноги на пол, я поискал свои башмаки. Они стояли у кровати, холодные и жесткие, левый на месте правого, так как я сбросил их в сонном изнеможении.

Я тихо прошел по комнате, взяв подсвечник, чтобы с его помощью отыскать молитвенную нишу. Ибо моя душа жаждала молитвы. Я не молился уже несколько дней. Подняв свечу, я осветил комнату. И конечно, сразу увидел нишу с низкой скамеечкой и ликами святых: существенный атрибут жизни Томаса Мора.

И вдруг, бросив взгляд в окно, я заметил, что ночную тьму озаряет яркий желтый свет. Он исходил откуда-то снизу. Может, слуги уже развели огонь на кухне? Рановато для утренней стряпни. К тому же у Мора и повара-то не было.

Свет шел из Нового дома. Может, туда забрались воры? Мор не захотел объяснить мне, ради чего построено это здание. Уж не прятал ли он там свои сокровища? Возможно, он не так беден, как показывает.

Неважно; главное, что туда могли залезть мошенники. Не стоит будить Мора, я сам сумею справиться с ними.

Приведя в порядок одежду, я накинул теплый плащ, потом, стараясь не шуметь, спустился по еле видной в темноте лестнице и прошел в Большой зал, откуда можно было выйти во двор.

Бедняга Мор. Он отказался от доходной должности, предпочел бедность, а какие-то негодяи все равно решили ограбить его. Считалось, что любой человек, даже отдаленно связанный с королевским двором, скрывает огромные богатства.

Вскоре я дошагал до домика и тихонько тронул ручку двери, с облегчением обнаружив, что она не заперта. Я вошел внутрь и прикрыл ее за собой.

Итак. Очевидно, я попал в избранное грабителями помещение. Мысль о том, что я сейчас расправлюсь с ними или попросту спугну негодяев, отчасти успокаивала мою совесть. Я довел Мора почти до нищеты (или он сам себя довел?), но сейчас мог предотвратить еще большее бедствие для его семьи. Пусть этот поступок искупит или смягчит мою вину (назовем это так) перед Мором.

В Новом доме я страшно озяб – внутри было холоднее, чем снаружи. Это удивило меня. Тихо продвигаясь по коридору, я поплотнее запахнул плащ. Где же источник света? Пока я блуждал в полной темноте. Возможно, воры уже погасили светильники.

Я добрался до первой внутренней двери и осторожно, чтобы не скрипнули петли, приоткрыл ее. Тьма слегка рассеялась. Видимо, свеча горела за углом.

Прижавшись к стене, я заглянул туда, ожидая увидеть воров, набивающих мешки скудными пожитками Мора. Представлял, как они посмеиваются, перебрасываясь вещами, издеваясь над их потрепанным видом и прикидывая, как они потратят выручку.

Но грабителей там не оказалось. Только сам Мор. Обнаженный по пояс, он стоял на коленях на убогом тюфяке.

На плече его темнел хлыст. Необычный хлыст. Я сразу узнал в нем орудие самобичевания: на конце его имелось металлическое кольцо с пятью цепями, и каждая цепь заканчивалась острым крючком. Пока я осознавал происходящее, он медленно и ритмично хлестал себя и неустанно твердил:

– Во имя Твое, Господи, во имя Твое… Избави меня от грешных мыслей, от суетных воспоминаний. Во искупление страданий Твоих, Боже, во искупление…

Он раскачивался взад-вперед на коленях, монотонно повторяя молитвы и охаживая себя бичом.

Верхняя часть его тела уже кровоточила. Спину покрывали многочисленные порезы. Они перекрывали старую сеть воспаленных багровых шрамов. Всю грудь и спину страстотерпца усеивали желтоватые гнойники, словно распустившиеся бутоны зла. Кожа воспалилась до красноты. На окровавленном торсе Мора уже не было живого места.

– Прости меня, Господи, ибо несоизмеримы мои страдания с Твоими муками, – тихо завывал он. – Укрепи бичующую длань мою, позволь снискать милость Твою…

И он, вновь взявшись за хлыст, принялся стегать себя. Судорожно вздыхая после каждого удара пятиконечной плетки, Мор упорно продолжал истязать свою плоть. Кровь, брызнувшая из открывшихся ран, стекала вниз и капала на пол.

– Не в силах я постичь глубину страданий Твоих, о Господи, – бормотал он. – Муки мои по-прежнему подобны суетным забавам. – Он хлестал себя до тех пор, пока его спина не превратилась в сплошную рану. – Они мелки и ничтожны! – вскричал он, простираясь на земле. – Я не способен вынести тяжесть Твоего креста. Ниспошли же силы моему слабому духу.

Я не заметил никакого распятия перед ним, однако Мор, должно быть, видел святой образ.

Его рука – уже трясущаяся, но послушная сильной воле – опять сжала орудие пытки. Вытянув его перед собой, он стегнул себя по лицу.

– Да будет воля Твоя, Господи, да будет воля Твоя…

Кровь брызнула из ран и, сбегая по щекам на грудь и плечи, растеклась каким-то непристойным узором.

– Я готов вытерпеть больше, Господи, – впадая в транс, прошептал он, и пятихвостка вновь хлестнула его по лицу.

Я испугался за его глаза.

– Больше, о Иисус…

Очередной удар.

Кровь, словно полноводный весенний поток, текла по шее.

Внезапно Мор опять простерся перед святыней, представшей его внутреннему взору.

– Достаточны ли муки мои? О Господи… испытай меня… Я готов принести Тебе любую жертву.

Долгие минуты несчастный лежал без движения, но вот тело его дернулось, и он с трудом поднялся на колени.

– Да будет воля Твоя, Господи, – повторил он и пополз к темневшей рядом с тюфяком одежде.

Натягивая ее, он снова простонал:

– Да будет воля Твоя, Господи!

Я разглядел безрукавку, не доходящую до пояса. Власяница. Тогда я понял, отчего у Мора такая красная, воспаленная кожа и откуда эти ужасные гнойные язвы. Грубые и колючие концы волосяного облачения уже через несколько часов истирали в кровь даже здоровый кожный покров добровольного мученика. Власяницы изготавливали специально для того, чтобы они терзали плоть страстотерпцев.

Одетая поверх испоротого, истерзанного тела, она, должно быть, причиняла страшные страдания! Но видимо, слишком легкие для Мора и его истязающего Бога.

Льняная рубаха скрыла нательную власяницу. Неужели он постоянно носит ее? Каждый день? И давно ли он стал бичевать себя? Я не смог узнать ответы на эти вопросы, поскольку Мор не открыл своих тайн, а я не решился спросить о них.

Но я узнал ответ на другой терзавший меня вопрос. Мор не просто причиняет себе адскую боль – он старается сполна получить законное наказание. И именно я, в силу сложившихся обстоятельств, буду избран для того, чтобы он принес Небу последнюю жертву.

В тот момент я возненавидел его – за то, что он сделал меня своим карающим мечом. И это было все, чем мне оставалось довольствоваться: его терзаниями, его искушениями, его испытаниями. Он воспринимал меня уже не как человека, а как абстрактную кару, земное отражение одной из его заумных платонических идей. Он никогда не пытался понять меня самого, я был для него лишь символом, проводником высшей воли.

Я с презрением взглянул на страдальца. Он стал безумным слепцом, превратившим живых людей в призраков, угодных его отвлеченным понятиям о чести.

«Прощай, Мор, – мысленно сказал я ему. – Можешь наслаждаться самобичеванием. Только не забывай, что это твой выбор, а не мой. Я хотел сохранить тебе жизнь. Перед моим внутренним взором ты представал совсем другим человеком…»

* * *

Я незаметно выбрался из этого ледяного скита и глубоко вдохнул свежий прохладный воздух. Вернувшись в свою спальню, я бросился на кровать, а когда опять проснулся, за окнами давно рассвело и в небесах радостно сияло солнце.

– Добрый день, ваша милость, – сказал Мор за завтраком. – Надеюсь, вы спали хорошо.

– Разумеется, – сказал я. – Так же, как вы.

– Тогда вы провели спокойную ночь, – сказал он. – Ибо я впервые спал сном праведника.

Он отрешенно улыбнулся.

– Желаю вам провести еще много столь же прекрасных ночей, – вяло ответил я.

В канун майских праздников я прибыл в Оксфорд, чтобы проверить, как обстоят дела с Кардинальским колледжем. Его строительство, разумеется, забросили после смерти Уолси. Я размышлял о том, стоит ли спасать начинание кардинала, взяв на королевское финансирование, или лучше предать его забвению. Великолепные, но еще не завершенные здания, обрамляющие просторный четырехугольный двор, за четыре зимы изрядно пострадали. Необходимо восстановить разрушенное и как можно скорее закончить работы, пока это имело смысл.

Но королевские колледжи требовали огромных денежных вложений. Моя бабушка Маргарита Бофор основала пару таких заведений в Кембридже. Тамошний университет появился позднее Оксфордского, но вовсю соперничал с ним. Я понимал, что для прославления моего царствования и расширения сферы просвещения нужно открыть хотя бы один колледж. Но деньги! Ох уж эти деньги!

В общем, я провел целый день с деканами, выслушивая их доводы. Ученые мужи упорно склоняли меня к тому, чтобы я взял под свое крылышко заброшенный колледж Уолси. Епископ Фишер, пылкий приверженец Екатерины, руководивший колледжем теологии, жаждал побеседовать со мной. Но я отказался выслушать его. В сложившихся обстоятельствах я не желал говорить с этим человеком. Вскоре Оксфорду понадобится новый теолог на его место! Чувствовал ли он, что казнь его близка?

* * *

На время нынешнего визита я занял целую анфиладу комнат – благодаря Уолси, ибо раньше эти апартаменты принадлежали ему, – и мы с Кромвелем расположились в «скромной» приемной. Я пригласил его с собой по личным причинам, и вскоре они станут понятны и ему.

В комнате стояло много диванчиков, обитых роскошной тканью и заваленных подушками. В приемных такие обычно не ставят. Они весьма нелепо смотрелись на голом сером полу с выщербленными каменными плитами. Высокие арочные окна украшала ажурная каменная резьба. Создавалось впечатление, что вы попали в зал приходской церкви, обставленной мусульманскими диванами.

Я вальяжно раскинулся на одной из кушеток. Умеют же на Востоке отдыхать по-царски! И приемы ведут, полулежа в небрежной позе. Во всяком случае, обстановка не располагала к деловым разговорам. Поэтому я спустил ноги и сел прямо.

Кромвель смотрел на пустой стол между нами.

– Какой стыд, – заявил он, возмущенно тряхнув головой. – Уолси уставил бы его деликатесами. А Фишер палец о палец не ударил.

– Если только это не своеобразная демонстрация. Таким образом он заявляет о своем аскетизме.

Дочиста выскобленная столешница с унылыми царапинами, казалось, насмехалась надо мной.

– Мы могли бы не принять его подношений. Ведь нам нужно от него только одно. И в этом он нам откажет.

Он не поставит свою подпись под присягой.

Вскоре после моего визита к Мору начался процесс принятия присяги. Уполномоченные разъехались по стране, останавливаясь в городских ратушах, на рыночных площадях и в монастырях. Простолюдины охотно подписывали присягу по пути на рынок, в перерыве между посевными заботами. Самым оживленным временем было утро, когда люди собирались передохнуть за кружкой эля.

До сих пор отказов было очень мало.

Томас Мор.

Епископ Джон Фишер.

И монахи из нескольких редко посещаемых обителей.

В общей сложности набралась всего пара десятков мятежников. Пара десятков из трех миллионов!

Екатерину и Марию пока не озадачивали принятием присяги. Безусловно, они тоже откажутся. Екатерина засыпала меня письмами, в коих то мягко взывала к моей совести, то пылко – к моей любви. Они опечалили меня, пробудив тяжкое чувство вины. Неужели она никогда не угомонится?

Папа наконец услышал ее мольбы и внял им. Восстав от первобытного сна, он вынес приговор по делу брачного союза короля Англии Генриха VIII и вдовствующей принцессы, вдовы его покойного брата Артура: разрешение было богоугодным, брачный союз – законным, и нам следовало немедленно соединиться. Невыполнение сего распоряжения грозило… грозило… столь ужасными карами… Нам придется жестоко пожалеть!

Запоздалые ребяческие капризы.

Глупый слабак, Климент. Если бы он сразу, после первого же обращения Уолси, выдал свое решение… то, вероятно, предотвратил бы столь значительные перемены.

– Климент заявил, что сделает епископа Фишера кардиналом, – кротко сообщил Кромвель.

– В кильватере этого отказа? – усмехнулся я. – Что ж, тогда для получения кардинальской шапки придется послать в Рим его голову!

– Значит, начнутся казни?

– Должны начаться.

Однако до самого их смертного часа я был готов к помилованию. В сущности, я молился о том, чтобы изменники передумали. Но когда?

– Надо предоставить этим персонам хороший шанс прочистить мозги и изменить решение. В Тауэре, конечно.

И не в дворцовой его части.

– И много ли месяцев вы дадите им на раздумья?

Вот ведь привязался, почему его так волнуют эти сроки?

– Год и один день. Чтобы мне не пришлось сокрушаться об излишней спешке.

– Скорее, вы, наоборот, чересчур снисходительны. У вас поистине милосердие Всемогущего. Вот и вдовствующая принцесса… сколько же можно испытывать человеческое терпение? Ее своеволие привлекает в Бакден мятежников. А саму ее соблазняет своими речами Шапюи.

– Ей в последний раз будет предложено смириться. Я послал туда Брэндона с группой уполномоченных представителей, чтобы привести Екатерину к присяге. Если она откажется, то станет узницей и лишится тех прав, которые у нее еще оставались.

Мне хотелось досадить Брэндону столь неприятным поручением.

Крам в недоумении посмотрел на меня.

– Вы можете не сомневаться в моей решимости, – успокоил его я. – Отступать больше некуда.

Все, похоже, уповали на мое мягкосердечие. Они заблуждались. Особенно те, чьей ставкой была жизнь.

Но я знал, что Мор как раз рассчитывает на мою непреклонность. Иначе я не стал бы орудием того высшего «умерщвления плоти», коего он так жаждал.

– То есть до следующего лета у нас не будет… порядка?

– Надеюсь, ваша любовь к порядку выдержит годичное испытание! – осадил я Крама, чересчур суетившегося по этому поводу.

– Вопрос в том, выдержите ли вы, ваше величество?

– Да, я предпочел бы, чтобы грешники раскаялись! Поэтому и предоставляю им много свободного времени для раздумий о превратностях жизни.

– Девяноста девяти из ста праведников вам недостаточно… Ах, да вы с особой серьезностью относитесь к титулу верховного главы церкви.

Разумеется, я считал его крайне важным для себя, поэтому резко ответил:

– Не надо подшучивать надо мной. И кстати, Кромвель, Уолси, конечно, уже не вернуть, но вам за ваши заслуги пора дать звание, которое будет соответствовать вашей деятельности. Поэтому я решил назначить вас государственным секретарем. Вы знаете, каковы его обязанности?

– Нет, не знаю.

– Тогда делайте то, что пожелаете.

Будет интересно понаблюдать, как именно он воспользуется новым назначением и во что это выльется.

Крутясь на жестком соломенном тюфяке в бывшей спальне Уолси, я спал неглубоким, беспокойным сном. Я даже не понял, наяву ли услышал голоса в прохладной предрассветной синеве. До моих ушей донеслась музыка, тихая, словно фантазия. Мелодия была исполнена легкой и сладостной небесной чистоты… Ангелы? Внимая ей, я весь обратился в слух, чувствуя, что поднимаюсь к облакам и лечу, широко раскинув руки. Вот так приходит смерть… и душа возносится к Богу, обретая Его…

Я пробудился, когда за окнами уже ярко светило солнце. Неужели придется возвращаться к земной жизни, из которой я вырвался? Я совсем не желал этого, но пришлось примириться с действительностью, встать, совершить утренний туалет.

Когда я вошел в столовую, раздался страшный шум. Во дворе за окнами веселилась и размахивала зелеными ветками толпа молодежи в карнавальных костюмах.

Наступил Майский день.

Медленно покачав головой, я развернулся и увидел, как юный слуга из числа студиозусов расставляет на столе тарелки. На голове его красовался чудной шлем с рогами, а платье пестрело разноцветными лентами.

– Ваше величество, поздравляю вас с благословенным маем! – воскликнул он.

– Спасибо. А то на меня напала забывчивость…

– Значит, вы не слышали пения?

Пение я слышал. Но…

– Какое пение?

– Майский хорал. Накануне праздника певчие обычно исполняют его на рассвете с башни Магдалины.

Ах, то были человеческие голоса…

– Мне не сообщили.

– Очень жаль, ваша милость.

Видимо, он говорил искренне.

– А эти наряды вы носите целый день? – спросил я.

– О, конечно! Хотя, бывает, мокнем в них под дождем или дрожим от холода. Но таковы праздничные обряды. Легенда гласит, что дьявол торгуется за свои души. А он парень не промах.

Да уж, нечистый своего не упустит.

– Ну и как же вы согреваетесь?

– Здесь, в Оксфордшире, мы пьем сидр, а не пиво. И по преданию, местный пивовар продал душу Сатане в обмен на обещание насылать в начале мая отвратительную погоду, дабы погубить цветущие яблони. Потому-то в это время всегда так холодно и дождливо.

– Всегда?

– Дьявол честно выполняет обещание.

– Выходит, он весьма благороден.

– Точно, ваша милость! Это вы отлично сказанули!