Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Похоже, ты настоящий Дионис, – признала я.

– Это всего лишь увлечение, – отозвался он. – Что бы ни говорили недоброжелатели, винопитие – не главное мое занятие.

– А каково же главное? – Мне было любопытно, кем он себя видит.

– Я солдат, – сказал он. – И правая рука Цезаря.

– И у тебя нет более высоких устремлений?

Он искренне удивился.

– А какие устремления могут быть выше?

– Быть первым в мире, а не помощником.

– Быть помощником Цезаря – это и значит быть первым во всех отношениях.

– Итак, у тебя будет несколько жен? – спросила я. – Надо же. Тебя теперь надо называть «Юлий Юпитер», но этого недостаточно. Ведь в качестве Юпитера тебе пришлось бы довольствоваться одной Кальпурнией, твоей Юноной.

Когда после долгого перерыва мы с Цезарем встретились наедине, его намерение стать многоженцем по-прежнему вызывало у меня ярость.

– Это вздор! – холодно заявил он. – Я не просил сенат ни называть меня Юлием Юпитером, ни разрешать мне иметь нескольких жен. О боги! Мои враги распространяют самую несусветную ложь, а ты, – он посмотрел на меня сурово, – им веришь! Вот, оказывается, какого ты обо мне мнения! С врагами все ясно, от них я ничего другого и не жду, но чтобы ты, моя…

– Да, твоя – кто?

Пусть ответит!

– Моя любовь, моя душа, мое второе «я».

– Но не твоя жена. У тебя есть Кальпурния!

Он отвернулся.

– Это утомительно.

– Для тебя – может быть. А я все-таки хочу уяснить одну вещь. Почему ты все еще связан с ней узами брака? Ты любишь ее?

– Развод с ней чреват скандалом…

– Скандалы никогда тебя не смущали. То, что ты ввел в сенат галлов и libertini, вольноотпущенников, вызвало куда больший скандал.

– Как улучшается твоя латынь, – с сарказмом заметил он.

– Отвечай.

– Я женился на Кальпурнии четырнадцать лет назад, – промолвил Цезарь. – Фактически мы все это время прожили в разлуке. Теперь я купаюсь в почестях, пожиная плоды своих трудов. Честно ли будет с моей стороны лишить ее, долгие годы жившую вдовой при живом муже, возможности разделить со мной славу в награду за лишения?

Он говорил так рассудительно и убедительно, словно я была требовательной эгоистичной капризницей.

– Ты царица, твоя страна изобилует богатствами. Ты не нуждаешься в почестях, которые оказывают мне. Но Кальпурния – без меня она ничто. Она страдала от того, что является моей женой, она жила одна в Риме среди ненавидящих меня, без защиты. Разве я не обязан хоть как-то ее отблагодарить? Бросив ее сейчас, я заслужил бы славу бессердечного негодяя. К тому же ей уже не устроить свою судьбу: никто не женится на ней, ибо весь Рим знает, что она бесплодна.

Да, убеждать Цезарь умел. Не зря считали, что в ораторском искусстве его превосходит лишь Цицерон.

– Как благородно, какое самопожертвование! – наконец проговорила я.

– У нас с тобой тоже есть будущее, – заверил он. – Я обещаю. Оно другое, более величественное, более долгое.

– Вот как? Что-то ты ни о чем подобном не рассказывал.

– Скоро, – сказал Цезарь. – План уже почти готов.

– А тем временем почести для тебя громоздят все выше. В сенате часами обсуждают новые титулы. Давай-ка посмотрим, что решили на прошлой неделе? Тебя будут называть Pater patriae – «отец отечества»…

– Да, в латыни ты определенно делаешь успехи.

– Не перебивай. Кроме того, твое изображение должны отчеканить на монетах, а месяц, в котором ты родился, переименуют в «июль». – Я помолчала. – Ах да! Ты будешь восседать в сенате на золоченом кресле и носить одеяние, какое прежде носили цари.

Он отвернулся, как будто слегка смутившись.

– Не робей! – поддела я его. – Есть и другие почести. Будь добр, поведай мне о них. Не умалчивай.

Теперь я действительно его разозлила.

– Я не позволю над собой насмехаться! – взъярился Цезарь.

– Нет уж, пожалуйста, расскажи. – Я постаралась смягчить тон. – Я должна знать. Все равно узнаю, так лучше от тебя.

– Они предложили, чтобы все мои указы, прошлые, настоящие и будущие, были собраны в свод законов.

– Будущие? Как они могут знать, что это за указы?

– Конечно, не могут. Именно потому данная привилегия налагает особую ответственность. Кроме того, моя персона объявлена неприкосновенной. На следующем заседании все сенаторы поклянутся защищать мою жизнь, а я в знак доверия распущу своих телохранителей.

– Разве это не глупость?

– Телохранители страшно мешают, а теперь есть отличный предлог от них избавиться. Кроме того, принято решение учредить новую коллегию жрецов при храме во имя моего Милосердия – луперки Юлия. – Неожиданно он рассмеялся: – А главным жрецом я назначу Антония.

Я была потрясена.

– Ты хочешь дать понять, что презираешь оказываемые почести? Но это приведет сенаторов в бешенство.

– Бешенство я вполне в состоянии переварить. Явная ненависть куда лучше тайных козней и заговоров. – Он взял обе мои руки в свои и посмотрел на меня испытующе. – Я могу понять твою неприязнь к Кальпурнии, но не мог бы вынести твоей недоброжелательности ко мне. Но ее ведь нет, верно?

Дело закончилось поцелуем.

Цезарь, как всегда, был уверен в своей правоте, настойчив и убедителен. Я не могла настаивать на своем – ни в гневе, ни в тревоге. А ведь если бы он прислушался к моим предостережениям, то мог бы остаться в живых.

Мы закрылись в его личном кабинете. Испанские телохранители Цезаря, которых, по его словам, в ближайшее время предстояло распустить, ждали в главном атриуме.

– У меня назначена встреча, – сказал он, выглянув в окно и посмотрев на солнце. – В девятом часу я должен быть на Юлианском Форуме, чтобы встретиться с несколькими сенаторами. Они попросили об этом. Пойдем со мной.

В его голосе звучала настороженность.

– Мне кажется, им вряд ли понравится мое присутствие.

– Разве Форум – не общественное место? Они сами назначили встречу там, а не в здании сената. – Он схватил тогу и стал нетерпеливо ее надевать. – По крайней мере, проводишь меня туда. Ты уже видела свою статую после того, как я надел на нее жемчужные серьги?

– Нет, – ответила я. – Там все время столько народу, что мне неловко туда заглядывать. Но с тобой я пройдусь.

– Хорошо.

На случай, если погода испортится, Цезарь накинул на плечо плащ, и мы вместе вышли из дома. Телохранители деловито последовали за нами.

Серые небеса и деревья без листьев как нельзя лучше сочетались с цветами Форума: известковый туф, мрамор, все возможные оттенки серого или жемчужно-белого подчеркивались этой природной рамой. Даже наше дыхание превращалось в облачка того же опалового цвета.

Новые светлые камни Юлианского Форума словно светились, и он выглядел намного ярче всего, что его окружало. Здание уже достроили, перед храмом установили конную статую Цезаря и пустили фонтан. Впрочем, из-за холодной погоды вода в нем била довольно вяло.

На месте встречи никого не оказалось. Цезарь стал нетерпеливо расхаживать взад-вперед, с каждым мгновением все больше раздражаясь. Но тут они появились: группа магистратов в развевающихся на ветру тогах направлялась к нему.

– Мне лучше зайти внутрь, – сказала я, поднялась по ступенькам и стала наблюдать за происходящим из-за колонны.

Я увидела, что Цезарь сел, извлек письмо и принялся его читать, не поднимая глаз, пока сенаторы не подошли совсем близко. Тогда он любезно приветствовал их. Было много поклонов, размашистых жестов, речей, а потом ему вручили некий свиток. Он взял его, развернул, улыбнулся и протянул руку. Люди в тогах теснились вокруг, чуть ли не приплясывая около скамьи Цезаря, но он продолжал сидеть. Почему он не встает?

Наконец по выражениям лиц сенаторов и по тому, как они все разом отступили, стало ясно: они услышали нечто неприятное. Правда, еще некоторое время они лебезили, а потом гуськом направились через двор в сторону старого Форума. Цезарь так и не поднялся с места. Он проводил их взглядом, а затем закрыл глаза и, как мне показалось, сжал челюсти.

Я убедилась, что они не вернутся, и украдкой подошла к Цезарю, по-прежнему сидевшему на скамейке в напряженной позе. С лица его схлынула вся краска.

Без слов он сунул мне в руку свиток. Я развернула его и прочитала слова: «ПОЖИЗНЕННЫЙ ДИКТАТОР». Остальное, написанное крохотными латинскими буквами, я не разобрала.

– Что это? – спросила я.

Он промолчал, но по его лицу я поняла, в чем дело.

– До дому доберешься? – спросила я его. – Давай я помогу тебе. Мы пойдем не спеша.

Он почувствовал приближение приступа своей болезни и изо всех сил старался не допустить его, поэтому не смог общаться с сенаторами, как подобало.

Цезарь с трудом поднялся на ноги, положил руку мне на плечо, набросил сверху плащ и, опираясь на меня, медленно зашагал через старый Форум к дому. Хвала богам, расстояние было невелико, а холод разогнал народ по домам, и людный Форум почти опустел.

Как только мы зашли в его покои, Цезарь повалился на кровать и закрыл глаза.

– Я думаю, пройдет, – процедил он сквозь зубы.

Я намочила подол моего платья в умывальном тазике и вытерла ему лоб. Должна признаться, я ощущала определенное удовлетворение, поскольку делала у него дома то, что следовало бы делать Кальпурнии.

Примерно час Цезарь неподвижно лежал на кровати, потом перевернулся и вздохнул.

– Теперь, кажется, все в порядке. Отпустило.

– Ты говорил, что победил недуг.

– Так оно и есть. Я не даю ему овладеть мной. – Его голос все еще был слаб. – В Испании один раз случилось то же самое. Как раз перед сражением. Но я больше не падаю.

– Нет, потому что ты сразу садишься, – проговорила я с улыбкой.

– Ты видела, как это бывало раньше. Сесть вовсе не означало перебороть приступ. – Он осторожно поднялся. – Ну, вот. Комната не кружится. Руки и ноги повинуются мне. И я не потерял сознания.

Он говорил с большим облегчением.

– Те люди – что там было?

Теперь мне стало ясно, как плохо он себя чувствовал, когда разговаривал с сенаторами. Прежде чем ответить, Цезарь взял свиток и перечитал его заново.

– Сенат сделал меня пожизненным диктатором, – промолвил он с запинкой; каждое слово выходило с неохотой, как жертвенное животное, ведомое на заклание. – Это невозможно.

Скорее всего, если те люди и говорили о каких-то ограничениях, то в его памяти ничего не сохранилось.

Он покачал головой.

– Диктатор всегда назначается временно, при чрезвычайных обстоятельствах. Эта должность не входит в число обычных государственных постов – консулов, преторов, трибунов, – поскольку диктатор заменяет их всех. Пожизненный диктатор… Иными словами, это царь. Ибо кто есть царь, как не пожизненный диктатор?

Похоже, Цезарь не столько говорил со мной, сколько размышлял вслух.

– Нет, это невозможно.

– Но, – я указала на свиток, – здесь так написано.

– Должно быть, какая-то хитрость. Может быть, они думали, что я откажусь? Возможно, к этому все и сводилось. – Цезарь снова сокрушенно покачал головой. – Беда вот в чем: я не помню, что я им ответил.

– Ты не отказался, в этом я уверена.

– Откуда ты знаешь?

– У них был недовольный вид. Может быть, ты не выразил ожидаемого удовлетворения?

– Да уж, чего я тогда не чувствовал, так это удовлетворения. Головокружение – да, оцепенение – еще какое. Только не удовлетворение.

– Но они-то не знали, – напомнила я и положила несколько подушек ему за спину, чтобы он устроился удобнее. – Завтра, когда ты полностью поправишься, тебе придется посетить сенат. Поблагодари их, не скупясь, за эту великую честь. Разумеется, если решишь ее принять. Ну а если откажешься, тем более. Придешь и скажешь, что всю ночь советовался со своей совестью и понял, что ради блага Рима должен отклонить предложение.

– Но дело в том, что ради блага Рима я должен принять его. – Теперь его голос звучал твердо, хотя и тихо. – Отказаться мне следовало бы ради моего собственного блага.

– До сих пор ты не отказывался ни от чего, что дарила судьба, – сказала я. – В этом суть твоего характера.

На следующий день весь Рим гудел о неописуемом высокомерии и наглости Цезаря: он не встал, когда сенаторы явились к нему, дабы преподнести неслыханную награду. Его бичевали за гордыню, и ему пришлось с этим смириться. Оправдать Цезаря могла лишь правда о недуге, но он категорически отказывался ее разглашать. Правда, у него имелся еще один выход – отклонить предложенную честь. Но я понимала, что такой поступок невозможен для Цезаря.

Следующее происшествие случилось, когда он возвращался после загородной церемонии: толпа вдруг стала приветствовать его как царя. (Я до сих пор теряюсь в догадках, были ли то наймиты его врагов, устроившие провокацию, или часть народа действительно желала видеть его царем?)

Он ответил:

– Я не царь, но Цезарь.

Естественно, его слова мигом разлетелись по всему Риму.

Вскоре после этого кто-то возложил царскую диадему на статую Цезаря на ростре, а один из народных трибунов велел ее убрать. Цезарь приказал, чтобы диадему посвятили Юпитеру, единственному истинному правителю Рима, однако случай породил толки. Оставалось загадкой, кто за этим стоит и в чем его замысел.

Но кем бы ни был невидимый манипулятор, я точно знала, что все происходит не по указанию Цезаря. Я решила, что нужно перехватить инициативу. Пусть Цезарь публично объявит о своих намерениях. Чтобы обсудить эту перспективу, я организовала у себя на вилле тайную встречу. Кроме самого Цезаря, я пригласила Антония и Лепида. Антоний был необходим для осуществления моего замысла: как и обещал Цезарь, недавно он стал жрецом Юлианского культа, а в качестве консула должен был сыграть определенную роль в некой намечавшейся на ближайшее время церемонии. Лепид же, будучи начальником кавалерии, являлся вторым после Цезаря по рангу военным командиром, и я не сомневалась в его личной преданности Цезарю. Ни в ком больше, кроме Антония и Лепида, я уверена не была.

Темнота наступила уже несколько часов назад, и все лампы пришлось заново наполнить маслом, когда первым из гостей прибыл Цезарь. Стряхнув вечернюю влагу с плаща и передав его слуге, он повернулся ко мне и сказал:

– Тайная встреча под покровом тьмы заставляет почувствовать себя заговорщиком.

– А мы и есть заговорщики, – ответила я. – Мы в заговоре против тех, кто в заговоре против тебя – кем бы они ни были.

Ночь выдалась холодной, ветер задувал в окна и двери, раскачивал стойки ламп, отчего на стены ложились трепещущие тени. Сверху доносился прерывистый кашель Птолемея.

Я надела закрытые туфли, но пол был таким холодным, что ноги все равно мерзли. До этой зимы в Риме я и не подозревала, насколько холодны мраморные полы.

– Проходи, – пригласила я и провела его в маленькую комнату, согретую с помощью жаровни.

– Я стал воистину гостем в собственном доме, – заметил он. – Ты так долго живешь здесь, что кажется, будто он всегда был твоим.

– Здесь не похоже на мой дом, – призналась я. – И скоро…

– Да-да, я знаю. Мы поговорим об этом попозже, – сказал он. – У меня есть план, который, я думаю, тебе понравится.

Прежде чем он успел продолжить, я услышала, как прибыл Лепид и слуги провели его в дом. Лепид был озадачен.

– Приветствую, прекрасная царица. Я сгораю от любопытства.

Он вопросительно взглянул на Цезаря.

– Нет, это не я затеял, – покачал головой Цезарь. – Я в таком же неведении, что и ты.

Лепид остановился у тлеющей жаровни, энергично потирая руки.

– Ну, хотя бы на холоде торчать не придется, – с улыбкой промолвил он.

Тут появился и Антоний, кажется, слегка удивленный тем, что оказался последним.

– Очень нелегко вырваться от Фульвии, – сообщил он в свое оправдание. – Скажи я, что тут замешана политика, она увязалась бы за мной, а развлекаться посреди ночи не отпустила бы.

– Неужто она тебя укротила, Антоний? – спросил Лепид.

– Ты вырвался, и уже не важно, каким образом, – заключила я. – Садитесь, друзья.

До сего момента все трое стояли посреди комнаты. Я указала им на удобные кушетки и украдкой взглянула на Цезаря в надежде, что он вспомнит о подушках и коврах наверху.

Расположившись на кушетках с гнутыми деревянными ножками и многочисленными мягкими подушками, они выжидающе уставились на меня.

– Расскажите мне о предстоящем празднике Луперкалий, – попросила я, усевшись напротив на стул с прямой спинкой.

Они несколько растерялись – неужели я созвала к себе под покровом тьмы троих самых могущественных людей Рима, чтобы послушать рассказ о празднике?

Наконец Антоний сказал:

– Это древняя церемония. Одним богам ведомо, с каких времен она повелась. Ритуал имеет отношение к плодородию. Жрецы разрезают снятые шкуры жертвенных животных на полоски и бегают по улице, хлеща ими встречных. Это шумный и буйный праздник.

– Он забыл сказать, что жрецы бегают по улицам полуобнаженными, а женщины, желающие зачать, нарочно подставляются под удары их ремней, которые называются februa. Много шума, все в крови перемазаны, – поморщился Лепид. – Не люблю этот праздник.

– Насколько я поняла по прошлому году, в народе он популярен, – заметила я. – Все приходят посмотреть на действо. И ты, Цезарь – разве ты не будешь наблюдать за происходящим на ростре? Разве это не входит в твои обязанности?

– О да, – сказал Антоний. – Он должен председательствовать на церемонии, в золоченом кресле и в триумфальном облачении.

– Значит, все будут смотреть на тебя? – спросила я Цезаря напрямик.

– Главным действующим лицом праздника буду не я, если ты это имеешь в виду, – ответил он.

– Но жрецы должны в итоге подбежать к нему, – поправил Антоний. – Они промчатся по всем улицам Рима и закончат путь у ростры.

– То есть именно это ты и будешь делать, – сказал Лепид. – Ты же один из жрецов.

– А также консул, – добавил Цезарь, и я услышала нотку разочарования в его голосе. – Достоинство консула несовместимо с действиями жреца Луперкалий.

– И кто создал это противоречие? – обратилась я к Цезарю, удивив его. – Разве не ты назначил Антония на две взаимоисключающие должности?

Цезарь поморщился: он не любил, когда я укоряла его, тем более при людях.

– К чему ты клонишь? – холодно спросил он.

И тут я поняла: сам факт, что они приглашены сюда женщиной, выбивает их из колеи. Римлянки заняты домом и не проявляют самостоятельности в иных сферах, а я, иностранная царица – единственная особа женского пола в Риме, имеющая возможность держаться с ними наравне. Приглашать их к себе, задавать вопросы и давать советы, не относящиеся к домашним делам.

– Вот к чему, – сказала я, поднявшись. – Тебе пора во всеуслышание объявить о намерении стать царем – или об отсутствии такового. А какое время подходит для этого лучше, чем Луперкалии? Ты будешь на возвышении, почти на сцене, у всех на виду. Надо перехватить инициативу, выступить и объявить народу то, что ты хочешь ему сообщить.

– А что я хочу сообщить? – спросил Цезарь и подался вперед, опираясь на костяшки пальцев.

– А уж это тебе решать, – ответила я. – По моему разумению, стоило бы успокоить народ, заявив, что ты не хочешь становиться царем. – Я помолчала. – Разве тебе недостаточно этих фальшивых историй, этих пятен на репутации, когда невесть кто приветствует тебя как царя, когда чьи-то руки надевают короны на твои статуи и пишут республиканские лозунги на преторском кресле Брута?

Он вздохнул.

– Да, действительно, меня они донимают.

– Тогда кончай с ними! Один из вас – Антоний или Лепид – предложит ему корону прямо на ростре, на Луперкалиях, на глазах у всего Рима. Сделать это нужно как можно демонстративно и театрально. А ты, Цезарь, должен решительно от нее отказаться – точно так же демонстративно и торжественно. Потом твой отказ занесут в анналы храма Юпитера на Капитолийском холме.

Несколько мгновений все молчали. Глядя на Цезаря, я поняла: если он недоволен, то только тем, что не сам до всего додумался.

– Очень умно, – наконец признал он. – Да. Это послужит ответом тем, кто мутит воду.

– При условии, что ты стремишься именно к такому ответу, – сказала я. – Ты должен заглянуть в свое сердце и убедиться.

Глаза его вспыхнули, и я поняла, что зашла слишком далеко. Мне следовало задать этот вопрос с глазу на глаз. Однако ответ был нужен сейчас, чтобы Антоний и Лепид знали, что им предстоит сделать.

– Что ж, – проговорил Цезарь. – Я уверен. Я не буду царем в Риме и не желаю им быть.

Одна ли я уловила эту тонкость – «царем в Риме», а не «царем Рима»?

– Значит, ты согласен с моим планом? Тебе предложат корону, а ты откажешься от нее? Кто это сделает: Антоний или Лепид?

– Я предложу корону, – сказал Антоний. – Меня уже знают как человека, способного на самые невероятные выходки, а у Лепида репутация более серьезного человека.

– Но тогда, может быть, лучше подойду я? – предложил Лепид. – Народ воспримет меня более серьезно.

– Нет. Если это сделает Антоний, все будет выглядеть достовернее, не как нечто продуманное, а как порыв, – возразил Цезарь. – Тебя знают как человека рассудительного, ничего не делающего сгоряча, а про Антония всякому известно, что он порывист и бесшабашен. Нельзя, чтобы народ заподозрил инсценировку.

– Народ это одно, – заметил Антоний, – но есть и те, кто стоит за всеми последними выходками. Уж они-то действуют не более спонтанно, чем мы. Знать бы, кто они, Цезарь.

– Понятно одно: кто-то из твердолобых аристократов, из тех, кого называют «оптиматами», желает вернуть утраченную власть. Но кто именно? Я пытался предложить им места в правительстве, сделал преторами и Брута, и Кассия. Другие бывшие сторонники Помпея, кого я простил, вроде бы покорились и примирились, но я не могу читать их мысли. День за днем они собираются вокруг меня и выражают почтение, но как знать, о чем они говорят, когда встречаются в своем кругу?

– Нам нужно внедрить к ним шпионов! – предложил Антоний.

– Тогда я точно стану тем, кем меня называют за спиной, – тираном. Правитель с тайной полицией, шпионами и подозрительностью. Нет, я скорее приму смерть от их рук, чем возьму на себя ту роль, которую мне навязывают!

– Не говори так! – сердито прервала его я. – Как вообще можно управлять страной без шпионов? Хорошая система тайного сыска спасла немало людей.

– Как это по-восточному! – промолвил Цезарь. – Порой я забываю, откуда ты родом, дитя Птолемеев и Нила. Но здесь у нас восточные обычаи приживаются не слишком хорошо.

В комнату тихо вошла служанка, чтобы снова наполнить светильники оливковым маслом. Она встала на цыпочки и из кувшина с узким горлышком подлила в лампы душистой жидкости золотисто-зеленого цвета. Может, она тоже шпионка? Подслушивает, о чем мы тут говорим? Как легко помешаться на почве подозрительности! Может быть, Цезарь прав.

Мы все молча ждали и только после того, как служанка вышла, разразились нервным смехом.

– Значит, решено? – спросила я. – Когда начнутся Луперкалии?

– Через четырнадцать дней, – сказал Антоний. – Пятнадцатого февраля. А ведь этот месяц, оказывается, и назван в честь хлещущих ремней, – заметил он, словно только что об этом догадался.

– Значит, ждать осталось недолго, – сказал Лепид.

Антоний и Лепид ушли, тихо выскользнув в холодную тьму, а Цезарь задержался. Он долго надевал свой плащ и стоял в комнате, изучая фрески, как будто никогда раньше их не видел. Особенно одну: на темно-зеленом фоне изображалась гавань, где пенились белыми барашками волны, корабль с наполненными ветром парусами и фантастический каменистый мыс.

– Уверена, этот вид для тебя не нов, – сказала я. – Должно быть, ты сам велел написать картину и смотрел на нее много раз.

Я прислонилась к нему – первый личный жест, который я позволила себе в ту ночь.

– Да, конечно. Но сегодня фреска выглядит необычно. На ней изображен другой мир – естественный, свежий, чистый.

Он обнял меня за плечи.

– Я устал от извращенного духа города, от пересудов и шепотков, от лживых чувств, фальшивых выборов, анонимных провокаций. Мне хотелось быть в стороне от них, но теперь, с этой дурацкой демонстрацией, я присоединяюсь ко всем.

Прежде чем я успела защитить свою идею, Цезарь поспешно добавил:

– Не обижайся. Я реалист и прекрасно понимаю, что план хорош. У тебя превосходное политическое чутье, а меня оно порой подводит. Тебе есть чему научить меня, и такая возможность у тебя появится. Скоро.

– На что ты намекаешь? – спросила я. – Пожалуйста, поделись со мной.

– Только после Луперкалий. Тогда я раскрою тебе свой план, а сначала мы должны осуществить твой. Спи спокойно, моя царица.

Он легко коснулся губами моих губ и повернулся, чтобы уйти.

– Тебе нравится держать меня в неведении! – крикнула я вдогонку. – Это дает тебе власть надо мной.

– Нет, – возразил он. – Не над тобой, но над моими врагами. Пока не настало время, будет лучше, если о моем замысле не узнает никто, кроме меня самого.

Быстрым шагом он вышел в ночь, и его окутала тьма.

После его ухода я поднялась по ступенькам к себе в комнату, изнемогая от навалившейся усталости. Час был поздний, в какой не спят одни заговорщики. Интересно, кто еще в Риме, кроме нас, проводил сегодня тайные встречи?

В воздухе висел туман, и убывающая луна, похожая на голову мраморной статуи, омывала холодным светом кроны сосен. В такую ночь расходящимся по домам заговорщикам нужно тщательно маскироваться, ибо луна ярко освещает их.

У дверей спальни Птолемея я прислушалась. Он заснул, но порой тихо кашлял. Как только моря станут безопасны для плавания, нам придется уехать. Климат Рима очень вреден для его здоровья.

Я вошла в свою спальню, где оставила зажженный светильник. Почти все масло в нем выгорело, и чувствовалось, что он вот-вот погаснет. Цезарион, по-прежнему деливший со мной мои покои, безмятежно спал в своей маленькой кроватке, инкрустированной вставками из слоновой кости в виде пантер и слонов. Я посмотрела на его лицо и почувствовала, как всегда, прилив собственнической радости: он был мною – и не мною. Ему уже два с половиной года, он не младенец, но еще малыш, он бегает на крепких ножках и начинает говорить – по-латыни. Это его первый язык. Если мы в скором времени не вернемся домой, греческий и египетский станут для него иностранными языками.

Я опустилась на колени и провела рукой по его волосам, легким как перышко. Мое дорогое дитя, подумала я. Да сохранит тебя Исида.

Я без помощи служанки переоделась для сна (звать Хармиону было уже слишком поздно) и скользнула на узкую кушетку, натянула шерстяное одеяло и дрожала, пока не согрела холодную постель теплом своего тела.

Холод. Холод. Холод и дрожь, вот что такое Рим, подумалось мне. Странно, я пробыла здесь так долго, а он по-прежнему мне чужой. Дело не только в климате, но в образе жизни. Сплошное стеснение. Сплошная настороженность. Сплошные сплетни.

Что ж, сказала я себе, может быть, это относится только к высшему свету. Простые люди, наверное, другие: они шумные и искренние, терпимые и любознательные. Для того чтобы понять это, достаточно понаблюдать за ними на Форуме, на улицах, на играх.

Потом моему внутреннему взору представились пальмы и бурые берега Нила, и резкий укол в сердце напомнил о том, как я тоскую по дому. Мне до боли хотелось вернуться в Египет. Я повернулась на жесткой узкой койке и подумала, что даже кровати у нас, в Верхнем Египте, удобнее здешних. Да, пора уезжать. Хватит гадать о том, какой план придумал Цезарь. Ясно ведь, что в Риме для меня места нет: я никогда не смогу не только участвовать в правлении, но и появляться рядом с ним публично. Для нас двоих здесь нет будущего…

Я услышала, как Цезарион вскрикнул во сне, а потом повернулся в своей постели.

«И для нашего ребенка в Риме тоже нет места», – подумала я.

Пятнадцатое февраля, день Луперкалий, выдалось безоблачным и морозным. На вилле было холодно, но я знала, что на другом берегу Тибра, на запруженных народом римских улицах, воздух разогрет теплом множества тел. Люди готовились к буйному празднику много дней и задолго до рассвета высыпали на улицы. Они грели руки перед дымящимися кучками угля, набивали рты сыром и козлятиной с лотков разносчиков и нестройно распевали под мелодии уличных музыкантов.

У меня не было намерения выходить слишком рано. Я знала, что церемония приношения в жертву козла и собаки, символов Пана и Луперка, не закончится раньше середины утра и жрецы с окровавленными полосками кожи появятся на улицах не раньше. Но в положенное время нас с Птолемеем отнесли на Форум, и мы наряду с римскими сановниками, которым разрешалось заходить на эту территорию – охраняемую, ибо там находилась государственная казна, – заняли места на ступеньках храма Сатурна с видом на ростру. Краем глаза я заметила тех, кого мы обсуждали ранее: вернувшихся из изгнания членов партии Помпея, сенаторов, которых я узнала, но не могла назвать, и других, уже знакомых – Брута и двух братьев Каска, Требония и Тиллия Цимбра. Я улыбнулась и кивнула Дециму и его двоюродному брату Бруту, стоявшим чуть ниже.

Под нами Форум бурлил, как море человеческих тел. Цезарь невозмутимо восседал в своем золоченом кресле на ростре в пурпурном одеянии триумфатора, с лавровым венком на челе. На каждом конце помоста стояло по статуе Цезаря, будто они охраняли и дублировали его. Я вспомнила об изображениях «ба» и «ка» в наших египетских гробницах: считается, что они воплощают в себе различные сущности души. Я подумала, что статуи похожи на них.

Поднялся крик: на виду появились пританцовывающие жрецы-луперки. Дикого вида, полуобнаженные, они щелкали своими окровавленными бичами и неслись вприпрыжку, словно и впрямь обратились в фавнов, чьи ноги заканчиваются копытами. Женщины увертывались и взвизгивали, но некоторые специально наклоняли плечи, чтобы получить удары.

Среди жрецов был Антоний в одной набедренной повязке из козлиной шкуры. На его плечах и торсе размазались кровавые пятна – следы жертвоприношений и сдиравшихся шкур. Он блестел от пота, но не выказывал никаких признаков усталости.

– Консул Рима! – услышала я неодобрительное шипение кого-то, стоявшего ниже на лестнице. Децим? Требоний?

– О боги! – пробормотал кто-то еще.

Я же подумала, что Антоний, появившись в таком виде на публике, не только проявил незаурядное мужество, но и продемонстрировал свою великолепную стать, здоровье и силу. Он ничуть не стыдился, но гордился ими, словно греческий атлет древних времен. Римляне ворчали и негодовали, потому что еще не доросли до свойственного более зрелой эллинской культуре восхищения красотой человеческого тела.

Приблизившись к ростре, Антоний отделился от остальных жрецов и одним легким прыжком взлетел на помост. В руке он держал царскую белую диадему. Откуда он ее взял? Неужели Лепид, стоявший неподалеку, вручил ему корону?

– Цезарь! – воскликнул Антоний. – Я предлагаю тебе эту диадему. Народ желает, чтобы ты взял ее и стал нашим царем!

Могучая мускулистая рука протянула диадему Цезарю. В чистом воздухе белизна диадемы делала ее почти сияющей.