Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 176 (всего у книги 346 страниц)

Я напрягла слух и разобрала звуки получше. Играли флейты и… тамбурины. Это походило на праздничную процессию. Но кому пришло в голову устраивать веселье на улице посреди ночи – да еще такой ночи?

Я выскользнула из-под руки Антония и поспешила по холодному мраморному полу к окну. Однако, хотя внутри мерцал дружелюбный огонек, снаружи царила глубокая темная ночь. Я ничего не увидела. Внизу во всех направлениях раскинулся тихий выжидающий город: кое-где горели редкие факелы, и полной тьме противостояла белизна зданий.

Море отражало свет звезд, позволяя мне видеть флот Октавиана, стоявший за волноломом. На востоке – если это не было игрой моего воображения – небо слегка окрасили багрянцем костры его армии.

И снова музыка. Теперь громче, отчетливей, явно не с территории дворца, а со стороны Канопской дороги. Судя по всему, там немалая компания гуляк, распевающих песни, пританцовывающих, играющих на флейтах, цимбалах и барабанах. Они движутся на восток, вот-вот появятся на виду. Но нет – звук усилился, сделался громче, но теперь он явно доносился снизу. Из-под земли, из-под самого дворца! А потом, словно гуляки прошествовали под дворцом, долетел с другой стороны Канопской дороги. Так никого и не разглядев, я открыла дверь на террасу, выскочила наружу и устремила взор вдоль широкой мраморной улицы… Она оказалась пуста. Пуста, но наполнена звуками, которые, как я с ужасом и болью вдруг поняла, были мне знакомы. Я уже слышала их прежде. Слышала в ночь, когда умер мой отец.

Это Дионис. В сопровождении толпы вакханок Дионис покидал нас. Покидал Антония!

Шум стихал и удалялся: вот он уже доносится от городских ворот, вот из-за Канопских ворот, и уходит дальше на восток.

Бог-покровитель Антония оставил его, как оставил в свое время моего отца. Ошибиться невозможно: покинул безжалостно и безвозвратно.

Сердце мое сжалось, и я вцепилась в перила. Без его бога, без Диониса, наше дело безнадежно.

Трусливый бог! Я ненавидела его. Что ты за бог, если покидаешь человека в тяжелый час? Ты не заслуживаешь права именоваться богом, если верностью и силой духа уступаешь Планку, Титию, Деллию!

Никогда более дом Птолемеев не обратится к Дионису!

Слышал ли это Антоний? Я тихо вернулась в постель; кажется, он спал. К счастью для него.

Я легла рядом с ним и лежала, не смыкая глаз. За окном постепенно светлело.

Но ты, Исида, никогда не покинешь свою дочь. Ты величайшая из богинь, способная творить чудеса. Я должна верить в тебя. Даже сейчас. Особенно сейчас.

Глава 51

Он проснулся легко – если вообще спал. В комнате было еще темно, но день, которому суждено войти в вечность, начался задолго до восхода солнца.

Он сбросил ноги с кровати и покачал головой.

– Странный сон мне снился. Такой, что лучше бы вовсе не спать. Мне снилась необычная музыка и…

Он снова покачал головой, словно старался прояснить сознание.

– Не думай больше об этом, – торопливо сказала я.

Он воззрился на свою одежду, а потом хлопнул в ладоши, призывая Эроса, который спал за дверью. Точнее, ждал за дверью. Вряд ли кто-то из нас нынче ночью по-настоящему заснул.

Слышал ли Эрос это прощание? Спросить я не могла, но по его бледному осунувшемуся лицу поняла, что он слышал.

Он принес кувшин с подогретой водой и помог Антонию ополоснуть лицо и шею, а потом очень аккуратно вытер хозяина полотенцем.

Затем Антоний надел красную шерстяную тунику, тяжелый панцирь, повязал на загорелую шею шарф, обулся в ременные сандалии и застегнул пояс – справа на нем висел меч, а слева кинжал. Шлем предстояло надеть позже, уже снаружи.

В комнату начал просачиваться свет, и я раздвинула занавески, чтобы впустить день. За окном поблескивало море, и на его груди, один перед другим, покачивались два флота.

Мы смотрели друг на друга через пространство комнаты. Эрос тактично ускользнул за дверь.

Антоний стоял неподвижно и в своих доспехах походил на статую Марса. Его взор, обращенный ко мне, был полон печали. Я сохранила этот взгляд в сердце. Он разрывал мне сердце, ибо безмолвно говорил:

«Прощай, прощай, моя дорогая, ибо нам, увы, предстоит разлука».

Я бросилась ему на шею, обняла его, прижалась щекой к доспехам. Закованный в латы, он уже стал недостижим для меня.

Потом я почувствовала его руку на своих волосах: он осторожно отстранил от груди мое лицо, чтобы поцеловать меня.

– Прощай, любовь моя, – только и смогла я сказать, ибо знала, что больше его не увижу.

Он быстро повернулся и, надевая на ходу шлем, не оглядываясь, покинул комнату.

Итак, все кончено. Кончено. Сейчас, в середине утра, я дожидаюсь новостей, которые не желаю слышать. После его ухода я оделась, позвала детей, приласкала их, поиграла с ними. Мардиан здесь, со мной, другие тоже. Пришел Олимпий. Я показала ему свитки, рассказала, куда они спрятаны. Он дал обещание. Потом поцеловал меня в щеку и отправился домой, чтобы укрыться, пока опасность не минует. Я предупредила его, что есть еще десятый свиток: он будет находиться при мне, и, что бы со мной ни случилось, его необходимо добавить к прочим. Олимпий, кажется, все понял; во всяком случае, лишних вопросов задавать не стал.

Один за другим они ушли. Я чувствовала себя нагой, как атлет перед соревнованиями.

– Каков план сражения? – спросил Мардиан, коснувшись моего плеча.

– Публикола командует флотом, – ответила я. – Антоний поведет кавалерию, Канидий – пехоту. Уклониться от сражения противник не сможет: они встали лагерем лишь несколько часов назад и не имели времени, чтобы окопаться и отсидеться за валами.

Второго Актия не будет.

Он покачал головой.

– А как мы… узнаем?

– По возгласам возвращающихся солдат. Если мы возьмем верх, они будут кричать: «Анубис!»

– Самое то, – буркнул Мардиан.

Полдень, но вчерашней жары нет: нас охлаждает свежий бриз. Я снова на стенах и вижу отсюда два флота – выстроившиеся в боевом порядке, но неподвижные. Почему никто не вступает в бой? Чего они ждут?

И вот, вцепившись в мраморный край стены, я вижу, как весла опускаются в воду, взметают фонтаны брызг, поднимаются и синхронно опускаются снова, устремляя корабли вперед. Наш флот движется к выходу из гавани, к волнолому, где ждут корабли Октавиана.

Неприятельские суда тоже приходят в движение, но не идут в атаку, а, напротив, слегка отступают. Похоже, они решили сделать ставку на оборону.

И вот корабли сблизились на расстояние, позволяющее пустить в ход баллисты и катапульты. Почему наши не стреляют? Стреляйте! Обрушьте на них град камней!

Но ни одна машина не выпускает заряда. Более того – я не верю своим глазам, но это так: наши корабли разворачиваются, как бы подставляя противнику борта, и сушат весла в знак мирных намерений! Они приветствуют флот Октавиана.

Грянули крики, и в воздух полетели шапки в знак радостного воссоединения. Два флота братались. Наши военные корабли – и те, что удалось увести от Актия, и новые – перешли на сторону врага.

Это произошло несколько часов назад. Я знала, что мы проиграли, Дионис лишил нас своей милости. Я спокойно (чем поможет гнев, если все потеряно?) велела увести детей в укрытие, накинула мантию и медленно зашагала к мавзолею. Его широкие двери были распахнуты, предлагая войти.

Позади нас двое рабов несли сундук, где лежали парадные царские облачения, корона и скипетр. Эта корона была более тонкой работы, чем посланная Октавиану, что он, несомненно, заметил. Еще один раб нес корзину с плотно подогнанной крышкой. Рабы поставили свою ношу на пол и удалились.

Внутри не было естественного света, не считая проникавшего с верхнего этажа. Я медлила, не желая продолжать, в безумной надежде услышать чудесный возглас: «Анубис!» В конце концов, вне зависимости от случившегося на море последнее слово за армиями. Оно еще не сказано.

В тишине полуденного зноя я направилась в примыкавший храм Исиды, чтобы вознести последние молитвы. Это, конечно, было простой формальностью, ибо у меня не осталось нужных слов. Я просто стояла молча перед молочно-белой статуей богини и молила ее смягчить сердце Октавиана, дабы он пощадил моих детей и Египет.

«Взгляни на них с милосердием, – просила я, – и сделай так, чтобы часть твоего милосердия передалась ему».

Снаружи подножие храма омывало море. В гавань возвращались корабли.

Времени оставалось совсем немного.

Я спустилась с высокого крыльца храма и вернулась к мавзолею. Сейчас туда уже доносились громкие крики, топот копыт. За стенами города что-то произошло – что-то решающее!

Окликнув подвернувшегося под руку слугу, я послала его на Канопскую дорогу – выяснить, Что происходит. Он умчался со всех ног.

Крики раздавались все ближе, все громче, но на победные кличи они не походили. Просто крики, вопли, грохот копыт, топот ног.

Я остановилась в дверях мавзолея и решила, что не сдвинусь с места, пока не узнаю обо всем. Ждать пришлось недолго.

Посланный слуга, вспотевший и запыхавшийся, вернулся. Он смог заговорить, лишь немного отдышавшись.

– Там… разгром. Легионы разбиты… конница переметнулась к Октавиану.

Он скривился и изогнулся из-за судороги в боку.

– Легионы вступили в бой, но были разбиты? – уточнила я.

Паренек кивнул, по-прежнему держась за бок.

– А командующий Антоний. Он… он погиб?

Юноша покачал головой.

– Не знаю.

– Он вернулся в город?

– Не знаю. Думаю, нет: я не видел его среди возвращавшихся командиров. Одни простые солдаты.

Его дыхание оставалось хриплым.

Итак, Антоний погиб в сражении. Такой смерти он и желал.

Я хотела наградить паренька, но у меня не было ничего, кроме собственных украшений. Вынув из ушей жемчужные серьги, я сунула их ему в руку и зажмурилась, потому что все перед моими глазами пошло кругом, земля едва не ушла из-под ног. Вот как это бывает. Ничего торжественного, никаких прощальных слов, подчеркивающих значение момента. Лишь догадки, предположения, смятение.

«Он жив? Он умер? Я не знаю. Я не думаю».

О Антоний, разве ты не заслужил ничего лучшего, чем безвестность? Разве я не заслужила ничего лучшего, чем неведение? Если я даже не знаю, что с тобой стало, откуда мне почерпнуть отвагу, столь необходимую сейчас?

Он пал на поле брани? Незамеченным? Нет, это исключено – его тело опознали бы по знакам на доспехах. Но оно могло попасть в руки врагов. О нет, это слишком, мне этого не вынести.

Я была ошеломлена и потрясена, словно мы не предвидели такого и не готовились к этому. Ужас лишил меня способности двигаться и говорить. Вокруг царила паника, а я застыла, словно окаменела.

«Мавзолей», – теплилась единственная мысль.

Я должна укрыться там. Вернуться туда, к Мардиану, Ирас и Хармионе. Мне пришлось заставить себя повернуться, оставить позади солнечный свет и возвратиться в гробницу.

Я приказала закрыть внутренние двери. Правда, не главные, из каменных плит – те запечатывались раз и навсегда по завершении последнего обряда, – а дополнительные: прочную решетку из железа и дуба с надежными запорами. Ворваться внутрь враг сумел бы только с помощью тарана.

Несколько часов мы провели там, страдая от отсутствия точных сведений о событиях. Я убеждала себя, что именно недостаток сведений, а никак не малодушие или нерешительность удерживает меня от того, чтобы открыть крышку корзины.

Как долго они способны прожить в корзине? Мне говорили, что много дней. Они подолгу обходятся без пищи, лежат неподвижно, почти не дышат. Накт свое дело знает, мой приказ он выполнил четко. Он сказал, что это самые лучшие особи, пара любимцев Ипувера.

Но ведь мне еще так много надо узнать. Выдержат ли они? Не утратят ли смертоносной силы?

Что-то внутри меня яростно требовало отложить решающий момент, подождать и выяснить, что к чему. Куда спешить, почему я должна непременно умереть сегодня? Может быть, завтра днем или вечером… Сладчайшая Исида, только не сейчас!

Однако я быстро подавила постыдное восстание слабости против решимости и воли. Больше такого не повторится. Я склонилась к корзине и прислушалась, убеждая себя, что избавление у меня под рукой. Мне нужно лишь поднять крепкую крышку, сплетенную из соломы.

Решетчатые двери позволяли мне видеть и слышать, что город буквально наводнен войсками. Вступил ли Октавиан в Александрию? Его ли это солдаты?

Мы вскарабкались по лестнице на второй этаж, где имелся небольшой внутренний балкон. Оттуда открывался обзор получше: эта часть здания не была достроена, и балконные окна не успели забрать решетками.

С горечью взирала я на суматоху и панику, царившие в любимом городе. Сейчас он был беспомощен перед захватчиком. Ворота распахнули, горожане разбегались кто куда или прятались. А я, посвятившая жизнь своему городу, оказалась не в силах предотвратить эту трагедию. Все мои планы, союзы, жертвы, уловки смогли разве что оттянуть наступление этого часа.

Но почему я тяну? Зачем мне и дальше созерцать тягостное и постыдное зрелище? Почему не покончить со всем прямо сейчас?

В порыве решимости – смерть вдруг стала желанной – я отвернулась от окна и направилась к Хармионе и Ирас. Но тут Хармиона с окаменевшим лицом указала на что-то снаружи.

– Да, – ответила я, – это горестное зрелище. Но нам не стоит больше изводить себя.

Я потянула ее за руку.

– Госпожа, там… ты только посмотри, госпожа!

Хармиона указывала вдаль, на какую-то небольшую процессию.

По дороге, ведущей из дворца к мавзолею, двое солдат несли носилки с распростертым на них телом. За носилками следовала тесная группа сопровождающих.

Расстояние было велико, но я смогла разглядеть человека. Это был мужчина, окровавленный, но живой. В его членах я не заметила того особенного расслабления, свойственного мертвым телам.

– Друг мой! – простонал Мардиан. – Антоний!

Да, это был он. Несли ли его с поля боя? Желал ли он возлечь сегодня рядом со мной?

Так или иначе, я испытала огромное облегчение и вознесла благодарение Исиде за то, что не поторопилась. Если бы я собралась уйти несколько минут назад, мне бы уже не увидеть его живым.

Антоний пытался подняться на носилках, но сил не хватало: спереди его туника пропиталась кровью, стекавшей на носилки и пятнавшей землю. Доспехов на нем не было.

Один из сопровождающих направился к дверям, но я закричала, что не могу открыть их, иначе Октавиан получит возможность ворваться сюда и завладеть сокровищами. И спросила, не удастся использовать это окно?

Нам удалось зацепить веревки за недоделанный каменный карниз и сбросить вниз, чтобы привязать к ней носилки. Расстояние до земли было велико, и я не знала, хватит ли наших сил, чтобы втащить Антония наверх. Крупный и тяжелый, в нынешнем положении он никак не мог нам помочь.

Он был очень слаб, весь изранен и очень бледен. Когда он пытался заговорить, каждое слово давалось ему с превеликим трудом.

– Смелее! Смелее! – крикнула я сверху, чтобы приободрить его, и мы вчетвером налегли на веревки.

Сил у нас, конечно же, было маловато, но раз за разом, налегая всем весом, мы подтягивали носилки выше. Правда, при каждом рывке они ударялись о стену, и лицо Антония искажала гримаса боли.

– Ох, быстрее! – восклицал он таким слабым голосом, что я едва разбирала его слова.

Солнце светило прямо на его окровавленное лицо с потрескавшимися губами, а вокруг вилась туча мух, привлеченных запахом крови. Он слишком ослабел, чтобы отогнать их. Рука Антония, всегда такая сильная, теперь не могла отмахнуться от надоедливых насекомых.

Из последних сил мы подтянули его к подоконнику, перетащили в окно и опустили на пол.

– О мой дорогой, не умирай без меня! – услышала я собственный голос.

Я бросилась на его тело и стала мазать кровью свое лицо и шею. Затем, не осознавая, что делаю, разорвала лиф платья и припала к груди Антония. Моя грудь тоже сделалась красной и липкой от крови.

– Мой господин, мой муж, мой император! – шептала я ему в ухо. – Подожди меня!

Я знала, что ничто его не спасет: такая рана смертельна, и жизнь стремительно вытекала вместе с кровью.

– Как это могло случиться? – спросила я, прикрыв страшную рану ладонью. – Какой силы должен быть удар, чтобы поразить тебя сквозь панцирь!

– Я… я сам, – простонал он. – Не враг – сам Антоний. Победить Антония может только Антоний.

– Мой отважный император, – сказала я так, что он один меня услышал, и наклонилась поцеловать его. Его губы уже холодели.

– Эрос, – прошептал он из последних сил. – Эрос…

– Что Эрос? – Я только сейчас поняла, что его слуги нет.

– Он подвел меня. – Антоний попытался издать смешок, но это оказалось слишком болезненным. – Он не выполнил приказ. Представляешь… я приказал ему убить меня, а когда отвернулся, он убил себя.

Какой ужас! И предоставил Антония самому себе.

– О мой дорогой, – шептала я, баюкая его голову.

Наш уход получился не достойным и благородным, как задумывалось, но кровавым, болезненным и безвкусным.

– Вина! – слабо попросил Антоний.

Подали чашу, и с нашей помощью ему удалось приподняться, чтобы выпить.

– Октавиан идет, – произнес он, и мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. – Из его приближенных нельзя доверять никому, кроме командира по имени Прокулей. Имей дело с ним.

– Дело? Какие у меня могут быть с ним дела? Я не намерена задерживаться в этом мире!

Выходит, он полагал, что я смогу это пережить? Какой трогательный оптимизм. Антоний сохранил его до самого конца.

Он схватил меня за руку, в то время как другой свободной рукой я, вне себя от горя, била и царапала собственные лицо и грудь. Антоний попытался помешать мне, но у него не было на это сил.

– Пожалуйста, – прошептал он, – не жалей меня из-за этого несчастливого поворота фортуны. Вспомни лучше, сколько лет я был ее любимцем, самым могущественным и блистательным человеком в мире. И даже мое нынешнее падение не стало постыдным.

– Да, – выговорила я сквозь слезы, которые туманили мой взор и мешали видеть его, еще живого и шевелившего губами. – Да, ты умираешь с честью. Боги послали тебе свой последний дар.

Я чувствовала, как пожатие его руки медленно, неохотно, но неуклонно ослабевает. Он закрыл глаза. Казалось, все его оставшиеся силы ушли на поддержание хриплого прерывистого дыхания, но с каждым натужным вздохом из раны на груди вытекало еще больше крови. Затем по телу пробежала дрожь, и он перестал дышать.

– Нет! – вскричала я.

Я страстно желала, чтобы его грудь всколыхнулась снова, хотя бы раз. Но этого не произошло. Рука его упала и бессильно повисла, причем пальцы (это врезалось мне в память) были наполовину согнуты – в точности так, как во время сна…

Его веки опустились. Его ресницы – длинные прекрасные ресницы, из-за которых я так часто поддразнивала его, – теперь оттягивали веки вниз, скрывая и занавешивая непристойную пустоту смерти.

Антоний умер. Мир перевернулся!

– Госпожа! Госпожа!

Я почувствовала, как кто-то оттаскивает меня, пытается отлепить от него. Нас почти склеивала кровь. Я не хотела покидать его и вцепилась в тело еще крепче.

– Друг мой, – послышался голос Мардиана, – отпусти его. Он ушел.

Я сопротивлялась, и им пришлось оторвать меня, после чего Мардиан на руках снес меня вниз по ступенькам. Антоний остался наверху, на носилках.

– Нет! – слабо протестовала я, порываясь вернуться.

– Ему теперь нужно не твое общество, а достойные похороны, – сказал Мардиан. – Но даже это подождет. Ты забыла про Октавиана? Он, должно быть, уже близко.

Октавиан. Какое мне дело до Октавиана? Сейчас меня не заботил никто на свете: я просто лежала в успокаивающих объятиях Мардиана, моего старейшего и вернейшего друга, и отказывалась о чем-либо думать. Мир съежился до сухой черной шелухи, а наверху в одиночестве лежал мертвый Антоний.

Я молча вцепилась в руку Мардиана. Или не молча? Не знаю. Знаю только, что мне чудилось – я почти чувствовала это! – будто душа покидает мое тело и беззвучно, невидимо, устремляется к Антонию, дабы воссоединиться с ним и бежать от всей крови и скверны! Но неожиданно я оказалась на полу. Мардиан поставил меня на ноги перед большими дверьми, взял за плечи и подтолкнул к ним.

– Посмотри наружу! – потребовал он.

Нет! Я не могу видеть это сейчас. Одно за другим, без перерыва, я не вынесу!

Но он неумолимо подталкивал меня к решетке.

Толпящиеся люди. Что за люди? Почему они собрались?

Качнувшись от слабости, я ухватилась за решетку, чтобы не упасть. На траве лежат тени. Оказывается, прошли часы – часы мучительного расставания Антония с земным миром. То было время вне времени: видимо, как ни странно, внутри и снаружи оно текло по-разному. И мне не хотелось возвращаться в реальность. Я предпочла бы остаться вне времени. За запечатанными дверями, в неизменности небытия.

– Госпожа, – послышался рядом голос Мардиана. Он утер мне лицо шарфом, и ткань мигом покраснела от крови. – Наберись храбрости!

Внезапно ход времени восстановился, связав все воедино. Теперь я видел толпящихся снаружи людей. Римских солдат. Не наших.

Солдаты Октавиана.

Полчища чужаков заполнили территорию моего дворца. Они, развалившись, отдыхали на ступенях храма Исиды. Они пили из походных фляжек, чистили фрукты, смеялись. Конечно, ведь у них праздник – непотребный праздник победы, доставшейся недостойным. Есть ли в мире вкус более горький, чем вкус поражения?

– Смотри, куда они направляются, – шепнул Мардиан.

Я увидела группу римлян начальственного вида, решительно шагавших прямо к нам. Здесь ли Октавиан?

Нет. Прошли годы после нашей последней встречи, но его я бы узнала. Октавиана не было.

Один из командиров отделился от прочих и подошел к дверям. Это был высокий мужчина, судя по знакам различия командир среднего ранга.

Он подходил все ближе, пока почти не уткнулся в решетку. Я видела большой загорелый нос и крупные пятна пота на лбу. Потом послышался стук.

Он стучал в дверь рукоятью меча.

– Царица Клеопатра! – прокричал он так громко, что у меня зазвенело в ушах. – Выходи и сдавайся!

Сила и близость его голоса были удивительны. Но я не отвечала – не могла обрести собственный голос. Да и нужно ли мне общаться с внешним миром?

– Мы знаем, что он мертв. У нас меч, переданный его телохранителем. Тот самый, которым он убил себя.

Я увидела блеск клинка и сразу узнала его. Лезвие было покрыто кровью.

Во мне вскипела чистая, клокочущая ярость. Этот меч должен принадлежать Антиллу или Александру, но никак не злорадствующему врагу.

– Отдай меч мне! – потребовала я. – Не смей осквернять его своим прикосновением.

Получив ответ, какого не ожидал, римлянин в удивлении отшатнулся и пробормотал:

– Я так и сделаю, когда ты откроешь двери.

– Этому не бывать! Я умру здесь, и мои сокровища погибнут вместе со мной. Твой господин хорошо помнит мое обещание. Я дала ему возможность предотвратить это, но он ею не воспользовался. Теперь ему придется поплатиться – сокровища Птолемеев развеются в дыму, как жертва богам! – кричала я сквозь решетку, удивляясь невесть откуда взявшимся силам.

– Насчет моего императора ты не права, – возразил римлянин. – Не следует приписывать ему жестокость и жадность. Он приказал ни в коем случае не причинять тебе вреда и не давать повредить себе.

– Конечно, ведь он хочет сохранить меня в целости, чтобы провести по улицам Рима во время своего триумфа. Не выйдет!

Я не допущу, чтобы меня откармливали и украшали, словно предназначенное на заклание жертвенное животное.

– Нет! Нет! Он желает тебе только добра. Дай ему возможность доказать чистоту его намерений.

– Кто ты такой? – спросила я.

– Меня зовут Гай Прокулей.

Прокулей? Антоний говорил, что с этим человеком можно иметь дело. Но почему?

– Мне доводилось слышать о тебе, – осторожно промолвила я.

– Что именно?

– Что ты достоин доверия.

Увы, Антоний слишком часто доверял людям, доверия не заслуживающим.

– Благодарю тебя за эти слова.

– Если ты и впрямь честный человек, передай своему господину мое непременное условие: пусть он возведет на трон Египта одного из моих сыновей, Цезариона или Александра, по его усмотрению, и гарантирует безопасность остальным детям. Если он так сделает, он получит и сокровища, и меня – пусть везет, куда ему вздумается.

На самом деле повторять судьбу Арсинои я не собиралась ни в коем случае, но сокровища вполне стоили наследия и безопасности моих детей. Ну а в триумфальном шествии Октавиана хватит и моей статуи.

– Он желает тебе добра, – настаивал Прокулей.

– Он желает получить мои сокровища, вот и все, – отрезала я. – Передай ему, что он должен сделать для получения их, и я не буду противиться.

– Доверься ему! – убеждал Прокулей. – Ты не представляешь всей меры великодушия императора. Дай ему возможность проявить его.

– Уже поздно, – сказала я. – Передай мои требования. Или, клянусь всем святым, мои сокровища охватит такое пламя, что его зарево позволит Октавиану читать без лампы.

Он быстро поклонился и ушел, сжимая меч. Меч, при виде которого мне хотелось открыть дверь и схватить его.

– Ну и представление, – промолвил Мардиан.

– Ох, Мардиан, – простонала я, бессильно опускаясь на холодный пол, – это безнадежно. Я не могу им верить, что бы они ни обещали. Я буду здесь узницей на те недолгие дни, пока остаюсь в живых. Как бы ни ответил на мои требования Октавиан, я должна уничтожить все, включая себя.

Я проиграла. Даже если он пообещает передать трон моим детям, я ничем не могу обеспечить выполнение обещания. Единственное, что у меня оставалось, – возможность уничтожить сокровища. Мне хотелось сделать это прямо сейчас. Мои опасения развеялись. Зачем мне жить дальше – чтобы увидеть еще один рассвет этого нечистого мира?

– Ну, а если Октавиан явится сам, ты ему поверишь? – спросил Мардиан.

– Нет. Это притворство. Он пообещает что угодно, лишь бы прибрать к рукам драгоценности. Я бы и сама на его месте так поступила. Я понимаю его, как он понимает меня.

Антоний, будучи человеком благородным, никогда по-настоящему не понимал нас – он был слеплен из иного, более чистого материала.

– Для меня нет другого выхода, кроме смерти: пока я жива, горечь и позор поражения неизбывны.

Снаружи стало темнеть. Мы зажгли лампы, предусмотрительно принесенные с собой вместе с вином и фруктами. Продержаться внутри можно довольно долго. В дрожащем свете мой взор обратился к лестнице: я почти надеялась, почти ожидала увидеть спускающегося по ступеням Антония. Его самого или его тень?

Мардиан проследил за моим взглядом и коснулся моей руки.

– Не надо. Ты не должна подниматься туда.

– Только на мгновение.

– Не в темноте. Не сейчас.

Наш разговор был прерван каким-то шевелением снаружи. Послышался стук в дверь. Я встала и направилась на звук. В свете факелов я разглядела, что на сей раз к решетке прижимается новое лицо.

– Я хочу говорить с царицей.

– Кто ты такой?

– Мое имя Корнелий Галл.

Галл. Сочинитель виршей и командир, утвердившийся в Киренаике после дезертирства войск Скарпа.

На сей раз они прислали ко мне военачальника высокого ранга.

– А, знаменитый полководец Галл, – проговорила я. – Ты, наверное, хочешь почитать стихи. Уже написал какую-нибудь оду по случаю взятия Александрии?

– Оставь злые речи, госпожа, – сказал он. – Я пришел с миром. Октавиан, мой и твой благородный друг, протягивает тебе братскую руку…

– Может быть, он твой друг, но никак не мой, – перебила я.

– Ты заблуждаешься на его счет…

И так далее, и так далее. Слова лились рекой – пустые заверения в добрых намерениях. Ничего конкретного. Просто слова, призванные усыпить мою бдительность.

А потом… сейчас… Как это случилось, причем так быстро, мне теперь не воспроизвести. Я была занята пустым разговором через решетку, выслушивала вкрадчивые обманные слова, пока не решила положить конец беседе. Я слишком устала, и ноги у меня болели.

И тут сверху донесся шум. Оттуда, где лежал Антоний…

Обезумев от восторга, я обернулась с криком:

– Я верила, что ты вернешься!

Правда ли это? Действительно ли я всерьез рассчитывала, что он снова вернется к жизни и ко мне, побуждаемый волей и желанием, способным пересилить саму смерть? Или это был приступ безумия вроде тех, что одолевают нас при столкновении и истинным и окончательным небытием?

Кто-то спешил по лестнице. Лицо и фигура терялись в тени, а когда я повернулась, чтобы разглядеть его получше, он схватил меня за руки. Конечно же, то был не Антоний. Значит, пора кончать!

Пока я тянулась к поясу за кинжалом, в голове моей мелькали мысли: «Жаль, что это не змея, а всего лишь клинок. Даже здесь я потерпела неудачу».

Неудача, однако, на деле оказалась еще более полной, чем в моих мыслях. Крепкие руки с силой вывернули мне запястье, и меня пронзила острая боль. Я услышала, как ударился об пол упавший кинжал и хриплое дыхание раздалось возле своего уха.

– Ну, что там еще? – послышался голос, и те же руки стали бесцеремонно меня обшаривать. Никогда в жизни никто не позволял себе обращаться со мной таким образом. – Яда вроде бы нет. Все чисто!

Двое мужчин спустились по лестнице и, подойдя к двери, отодвинули засовы. Дверь распахнулась, и внутрь вступил улыбающийся Галл.

– Хорошая работа, Прокулей, – молвил он.

Прокулей? Тот, кому Антоний советовал доверять. Его снова предали, даже после смерти.

Галл уставился на меня, вытаращив глаза.

Только сейчас я сообразила, что почти обнажена: я сама разорвала свое платье, припадая к груди Антония. И я вся в крови – в его крови, вместе с которой вытекала его жизнь.

– Ну и картина! – воскликнул Галл. – Неужели это и есть та роковая женщина, перед кем трепетал Рим?

– Она и сейчас не лишилась боевого духа, командир, так что держись начеку. Я в последний момент успел отобрать у нее кинжал. Пришлось обыскать: а вдруг у нее припрятан и яд.

– Все сделано правильно, – заявил Галл.

Он снял плащ и попытался закутать меня, но я оттолкнула его. Я не хотела, чтобы ко мне прикасалось хоть что-то, принадлежавшее этим людям.

– Я выполнял приказ, – промолвил Галл без особой радости в голосе. – Прокулей, отпусти ее.

Прокулей разжал хватку.

– Итак, вы отвлекали меня разговорами у дверей, чтобы забраться через окно.

Ну конечно, они проникли сюда тем же путем, каким мы втащили внутрь Антония. Возможно, путь им указали следы крови на стене. Надо же, они шли по его следу даже после смерти.

– Мы просто заботимся о том, чтобы ты в твоем нынешнем состоянии рассудка не повредила себе, – сказал Прокулей. – Октавиан тревожится о тебе.

– Ты хотел сказать, «тревожится о моих сокровищах», – с презрением обронила я. – Вам, надо думать, не терпится их увидеть. Ну что ж, пойдемте.

Я направилась туда, где были сложены сокровища. Они последовали вплотную за мной осторожно, опасаясь ловушки, ибо полагали меня и сейчас способной на всякого рода хитрости.

– Вот.

Я махнула рукой, указывая вперед. Пусть смотрят. Груда вздымалась высоко, и по их хриплому дыханию я догадалась, что ничего подобного они и представить себе не могли.