Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 277 (всего у книги 346 страниц)

– Он победил не столько благодаря мастерству, сколько благодаря силе духа, – опять вмешался Эней. – Это были честные состязания. Париса признали победителем погребальных игр. И он уже собирался получить своего быка в награду, но сыновья Приама, Гектор и Деифоб, обнажили мечи и попытались убить Париса. Их оскорбило, что они проиграли какому-то пастуху, простолюдину с гор. Тогда Агелай бросился к Приаму с криком: «О царь, этот юноша – твой сын, которого ты считаешь умершим!» Позвали царицу Гекубу. Агелай показал ей погремушку, которая была когда-то при Парисе, и та признала своего сына. Так все открылось. Я имею в виду то, что Парис – сын царя Приама, а Агелай только воспитал его. Когда весть об этом дошла до жрецов Аполлона, те объявили, что Париса следует предать смерти, иначе Троя погибнет. На это Приам ответил: «Пусть лучше падет Троя, чем погибнет мой прекрасный сын!»

– Как будто у него и без того мало сыновей, – проворчал Агамемнон.

Даже если Парис услышал его слова, он не обратил на них внимания.

– Эней, дорогой мой двоюродный брат, я вижу, ты не дашь мне досказать мою историю. Может, оно и к лучшему.

Парис сделал еще глоток вина.

– Я не стану больше отвлекать наших любезных хозяев от трапезы.

Он сел и поставил кубок на стол.

– А почему твой отец, царь Приам, хотел избавиться от тебя? Почему тебя бросили в горах?

Конечно, этот грубый, бесцеремонный вопрос задал Агамемнон.

Слуги внесли подносы с угощением – вареная козлятина, тушеная баранина, жареная свинина, – и мы продолжили разговор, уже наполнив тарелки.

– Потому что…

Тут вошла вторая вереница слуг, неся колбасы с пряными травами, кувшины с медом, горшки с дикими фигами, персиками и, наконец, блюда с козьим сыром и орехами.

Между соседями по столу завязалась непринужденная беседа о приятных пустяках. Но голос Агамемнона опять перекрыл негромкие разговоры:

– Так ответь же, славный царевич, почему твой отец приказал выбросить тебя из дворца?

Парис не ответил, его рот был занят: он жевал мясо.

– А, молодой человек, не пытайся увильнуть от ответа! – проговорил Агамемнон с притворной шутливостью.

Парис спокойно дожевал, проглотил и произнес:

– Если вам угодно знать, я расскажу. Боюсь только, это привнесет печальную ноту в наш веселый пир. Моему появлению на свет предшествовало дурное предзнаменование. Матери приснилось, будто у нее родится пылающий факел. Сон истолковали так, что я стану причиной гибели Трои. Этого предсказания и попытались избежать.

Я услышала в голосе Париса легкую дрожь. Будь проклят Агамемнон, который вынудил его произнести эти слова – слова, которые причиняли ему страдание.

– Так вот почему Приам сказал: «Пусть лучше падет Троя, чем погибнет мой прекрасный сын!» Теперь понятно, – произнес мой отец и вытер рот. – Отдаю дань мужеству твоего отца!

– А ты бы разве иначе поступил, окажись я на месте Париса? – поддразнил его Кастор.

Отец засмеялся.

– Не знаю. Возможно, разумнее было бы отнести тебя в Тайгетские горы, как поступают другие родители с неудачными детьми.

– Тогда тебе следовало бы отнести нас обоих, – заметил Полидевк. – Мы с братом не выносим разлуки друг с другом.

– Такое случается совсем не часто, – сказал Агамемнон. – Царские семьи в наше время не обрекают своих детей на смерть. Только в самых крайних случаях.

Он сделал большой, долгий глоток, медленно опустил кубок на стол, откинулся на спинку стула и стал разглядывать Париса.

Матушка, сидевшая рядом с Агамемноном, обратила взор на гостей.

– А вы женаты? – весело спросила она.

Но я поняла, что вопрос был не таким уж невинным и относился более к Парису, нежели к Энею.

– Да, госпожа, я женат, – ответил Эней. – Я имею честь быть мужем Креусы, дочери царя Приама.

Он вежливо наклонил голову, и его черные волосы блеснули, как вороново крыло, в полосе света от факела.

Матушка приподняла бровь.

– Вот как! Значит, ты зять самого царя! Но кажется, было предсказание, что твои потомки…

– Довольно предсказаний на сегодня! – воскликнул Парис, подняв руку в предупредительном жесте. – От предсказаний портится аппетит, мы не сможем воздать должное отменным яствам и прослывем невежами!

Я почти не видела Париса. Он сидел рядом со мной, и, чтобы увидеть его, нужно было повернуть голову вбок. Едва я попыталась это сделать, как перехватила пристальный взгляд матери.

– А ты, Парис, женат? – не унималась она.

– Нет, не женат. Но каждый день молю Афродиту, чтобы послала мне жену по своему выбору.

Кастор рассмеялся и прыснул вином на стол. Попытавшись вытереть пятно, он только размазал его.

– У тебя неплохое чувство юмора, – задыхался Кастор.

– Он так часто повторяет эти слова, что сам поверил в них, – пояснил Эней. – Он всегда отвечает так на уговоры отца жениться.

– Он еще молод для брака, – проговорил Менелай, и я вдруг осознала, что это были его первые слова за время ужина. – И настолько умен, что сам это понимает.

– Сколько тебе лет, Парис? – спросила матушка все с той же напускной веселостью.

Почему она невзлюбила его?

– Шестнадцать, – ответил Парис.

Шестнадцать! Он на девять лет моложе меня!

– Не муж, но мальчик! – заметил Агамемнон. – Хотя именно в этом возрасте у пастухов принято обзаводиться семьей.

– Он не пастух! – не удержалась я.

– Но я был пастухом, и очень неплохим, – быстро ответил Парис. – Прекрасное время, моя жизнь в горах. Кедры отбрасывают синие и пурпурные тени, дует южный ветер, кругом водопады и поляны цветов. Воспоминания о тех днях, когда я пас стада, согревают мне душу.

– А эта гора, она очень высокая? – спросила Гермиона.

– Да, очень. Высокая и широкая, а ее окружает множество вершин поменьше. Конечно, она не так высока, как гора Олимп, на которую ни один смертный не в силах подняться, но ближе к вершине путника подстерегают и туман, и холод. Вполне можно заблудиться.

В этот момент гостям представили особенное блюдо. Хорошенькая служанка указала на котел, который ввезли на тележке, и объявила:

– Черная похлебка, которой славится Спарта!

Слуга шел за тележкой и разливал похлебку. Черная кровяная похлебка! Переварить ее может только желудок подлинного спартанца. Однажды чужестранец, попробовав ее, сказал: «Теперь я понимаю, почему спартанцы так храбро идут на смерть: им милее гибель, чем такая еда!»

Я с детства привыкла к этому очень питательному кушанью и не находила его вкус таким уж отвратительным, однако предпочитала миндальный суп. Черный цвет этой чечевичной похлебке придавала бычья кровь, а резкий вкус объяснялся тем, что в нее добавляли большое количество уксуса и соли. Слуга налил мне похлебки и посыпал сверху козьим сыром. От угощения исходил своеобразный запах, напоминавший тот, который ветер приносит с места только что совершенного жертвоприношения.

Дошла очередь и до Париса с Энеем. Все взоры устремились на них. Они улыбнулись, подняли чаши. Эней сделал глоток, и его лицо исказилось, как от боли. Он держал жидкость во рту и мучительно пытался проглотить, но горло свело судорогой. Парис поднес чашу к губам, выпил ее содержимое залпом, до дна – и поставил на стол пустую чашу.

– Что ж, по праву эта похлебка так знаменита! – сказал он.

Я поняла, что он выпил все одним глотком, чтобы не почувствовать вкуса.

Мать сделала знак слуге:

– Добавки царевичу Парису!

Слуга вновь наполнил чашу.

– Ваша щедрость не знает границ! – сказал Парис, поднял чашу и оглядел пирующих. – А как же вы? Почему я пью один?

Действительно, никто не попросил добавки, хотя мы могли бы выпить еще одну порцию – ведь мы привыкли.

– Хорошо, я составлю тебе компанию! – сказал Агамемнон и поднял свою чашу.

Выхода не было, и Парису пришлось выпить вторую порцию. Я чувствовала, как спазм сжимает его горло, но он справился.

– Великолепно! Молодец! – одобрил Кастор. – Он даже не поморщился.

– Наверное, ты привык к грубой пище, когда жил в пастушьей хижине, – заметила мать, – поэтому похлебка кажется тебе деликатесом.

– Нет, госпожа. Деликатесом она мне не кажется, но вкус своеобразный. А в хижине моего приемного отца питались хорошо – простой, но здоровой пищей. И чем проще, тем здоровее: ближе к плодам, которые боги посылают нам.

– Значит, ты чувствуешь себя в хижине как дома? – спросила мать; ее голос редко звучал так недоуменно и осуждающе.

– Я чувствую себя везде как дома, – ответил Парис. – И даже в такой далекой стране, как Спарта. Это счастливое свойство, не правда ли? Весь мир мой дом.

– Да, это счастливое свойство, – согласился Менелай. – Значит, ты никогда не почувствуешь себя изгнанником.

Наше внимание привлек шум возле очага. Я оглянулась. Менелай сказал:

– А вот и танцоры! Давайте подойдем поближе, посмотрим танец.

Десять мальчиков, одетых в короткие хитоны, выстроились в ряд, у каждого в руке был мяч. Первый поклонился нам и объявил название танца. Они приехали с Крита. При упоминании о Крите Менелай вздохнул: скоро ему предстояло отплыть туда.

Главный танцор хлопнул в ладоши, и мальчики начали быстро двигаться по кругу, то сходясь, то расходясь, то меняясь местами. Выполняя самые сложные и запутанные фигуры, они бросали друг другу мячи и на лету ловили их, так что танец превратился в разноцветную карусель. Их ловкость в движениях, во владении мячом поражала.

Мы, зрители, образовали свой круг, чуть больший, и я стояла напротив Париса. Его силуэт, почти невидимый в слабом свете факелов, то и дело мелькал среди танцующих.

Танцоры покинули зал, их место заняли певцы с лирами в руках. Поклонившись, они начали свое обычное предисловие: что они недостойны выступать перед такими высокими слушателями и тому подобное. Менелай нетерпеливо махнул рукой, чтобы скорее приступали к делу. Это непременное условие торжественного пира: за трапезой должны следовать развлечения, даже если все устали и не прочь пойти на отдых. Традиция требует развлечений, и чем выше положение гостя, тем обширнее должна быть развлекательная программа.

Певцы стояли прямо, как колонны, приподняв лиры и закрыв глаза. Один за другим они пели сладкозвучные песни об утренней заре, о вечерней заре, о красоте далеких звезд. Парис перебрался поближе ко мне, теперь нас разделяла только Гермиона. Я заметила, что она потянула Париса за руку и показала на лиру.

– Она сделана из панциря черепахи! – прошептала моя дочь.

– Да, конечно, – весело кивнул Парис.

– Это ужасно! Нельзя убивать черепах! – Гермиона говорила слишком громко.

Парис наклонился к ней и жестом показал: «Тише!» – но она не унималась:

– У меня есть ручные черепахи. Люди не должны убивать черепах из-за панциря!

– А как же тогда прекрасная музыка? – спросил Парис.

– Ну и что! И ради музыки нельзя убивать!

Парис опустился на одно колено.

– А где живут твои ручные черепахи? Покажешь мне?

– Они живут в секретном месте.

– Но ты откроешь мне секрет? Я ведь почетный гость.

– Да… Я храню этот секрет только от певцов, потому что не хочу, чтобы они украли моих черепах и наделали из них лир.

– Значит, договорились? Завтра?

– Хорошо. – Гермиона важно кивнула. – Встретимся в полдень, и я покажу тебе.

– А можно, я тоже пойду с вами? – спросила я.

Я ничего не знала об этих засекреченных черепахах.

– Нет. Ты дружишь с певцами, можешь разболтать им.

– Я не дружу с певцами. И никогда не разговаривала с ними.

– Позволь маме пойти с нами, – вступился за меня Парис. – Даю честное слово, она никому ничего не расскажет.

– А ты откуда знаешь? Ведь ты не она!

Я – это она, беззвучно шепнули его губы.

– Ну хорошо, – смилостивилась Гермиона. – Если тебе так хочется, чтобы она пошла…

Наконец-то певцы допели свои бесконечные песни, и мы смогли закончить вечер. В заключение чужеземцы произнесли небольшую речь, затем их примеру последовали отец, Менелай и я. Я просто поблагодарила. Поблагодарила богов за то, что они послали нам таких гостей.

XXIII

На следующее утро я наблюдала за Менелаем, который выбрал хитон и гиматий из числа принесенных слугой – остальные отложил, чтобы взять на Крит, – и стоял с понурым видом, пока слуга одевал его.

– У тебя плохое настроение потому, что ты не любишь морские путешествия, или потому, что огорчен смертью деда?

– И то и другое.

– Ты должен радоваться, ведь старец завершил свои дни в мире и покое. Помнишь народную мудрость: никого нельзя назвать счастливым, пока он не умер?

– Я помню. Судьба человека переменчива, причем внезапно. А мы неуклонно приближаемся к могиле, уповая сойти в нее без особых страданий.

С улицы доносились весенние звуки: пение птиц, веселые детские голоса.

– Прошу тебя, не будь таким мрачным. Жизнь – это не только страдания и стремление избежать их. Говорят, самый лучший способ отомстить смерти – прожить каждый день сполна, наслаждаясь каждым мгновением.

– Моя дорогая жена, с каких это пор ты стала философом? – улыбнулся Менелай.

С тех пор, как приехал Парис. Я пытаюсь осмыслить это событие, осознать, что происходит со мной…

Я улыбнулась в ответ и пожала плечами.

Менелая ждал трудный день: нужно было подготовиться к отъезду. Вошли его слуги и служанки. Одна из них – хорошенькая девушка – принесла маленькую шкатулку с замком, которая, по ее словам, не пропускала влагу.

– В плавании пригодится, – с улыбкой сказала она.

Я хотела поинтересоваться, почему служанка, которая работает на кухне, дарит подарки царю, но в этот момент получила записку от матушки: она просила меня прийти.

Матушка сидела у себя в комнате, окруженная мотками крашеной шерсти. Вокруг нее стояли плетеные корзины на колесиках, в каждой лежали мотки одного цвета: голубого, розового, красного, желтого и пурпурного. Пурпурную краску получали из тех самых моллюсков, которые собирал Геланор. Я вспомнила тех моллюсков, которых принесла Менелаю: он на них посмотрел, теперь они уже мертвы. Я наклонилась и взяла в руки клубок шерсти, темно-зеленой, как кипарис.

– Какую историю ты хочешь выткать? – спросила я у матери.

– Незаконченную историю нашего рода, – ответила она.

Ее лицо с годами стало круглее и мягче, но сегодня его черты снова заострились.

– И где ты остановилась?

Я подошла поближе к ткацкому станку, чтобы разглядеть рисунок.

– Я остановилась у той черты, за которую не смела переступать, – ответила мать и огляделась, чтобы удостовериться, что мы в комнате одни. – А ты должна остановиться у своей черты. Если не хочешь спутать все нити в нашем семейном узоре.

Моя первая мысль была: она все знает! Вторая мысль: она ничего не может знать, потому что нечего знать, все происходит только у меня в сердце и в воображении. А туда никому не дано заглянуть. Моя третья мысль была: что отвечать на это? Я дала самый простой и пустой ответ:

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Мать встала со стула.

– Не надо, Елена. Ты говоришь с Ледой. С Ледой, а не с матерью – ты понимаешь разницу?

Да, я понимала разницу. Леда – имя, навечно связанное с Лебедем. Я кивнула. Я была разоблачена. Но к счастью, разоблачена матерью, которая пережила подобное, и прежде, чем произошло непоправимое. Ничего вообще не произошло! Так я успокаивала себя.

– Зевс – это другое дело, – говорила мать. – С Зевсом муж вынужден примириться, с Зевсом не поспоришь. Но…

Мать покраснела и продолжила:

– Кто бы мог подумать, что мне придется говорить с дочерью об этом… Изменять нелегко, даже с Зевсом. После этого наша жизнь с отцом – с Тиндареем – стала иной. Он пытался забыть, старался не обращать внимания, но разве это возможно? Скажи, ты сама могла бы не обращать внимания на подобные… поступки мужа?

– Не знаю, – призналась я, хотя понимала, что женщинам полагается не обращать внимания на такие вещи.

– Вот видишь! А тут – не Зевс, всего лишь Парис! Совсем мальчик, и к тому же чужеземец, и, возможно, враг. Я понимаю, он может ослепить женщину, но ты, Елена! Ты должна сохранять ясность ума.

Благодаря Афродите у меня не осталось ума, подумала я. Одни только чувства. Я слабо улыбнулась.

– Да, я знаю, что ты не питала… страсти к Менелаю. В прошлом Афродита разгневалась на Тиндарея. Возможно, она решила отыграться на его дочери. Таковы боги. Но я прошу тебя, принеси ей жертвы, постарайся добиться ее благосклонности. Она услышит твои мольбы и выполнит твое желание.

Нет, жестокая богиня выполняет только собственные желания. Повинуясь непонятному капризу, она призвала меня и наделила своей сокровенной природой. Она исполнила свою прихоть. Теперь я страдаю. Но как сладостны эти страдания! Я вздохнула. Мать проницательно посмотрела на меня.

– О Елена, прошу, не губи себя с этим мальчиком!

Мне хотелось сказать: по крайней мере, он человек, а не… птица! Но я придержала язык. Вместо этого я обняла мать, крепко прижала к себе.

– Мама, – прошептала я, – как плохо, что мы с тобой так похожи. И как хорошо.

– Нет, Елена, нет… – почти беззвучно выдохнула она.

Скажи, а ты хотела бы, чтобы в твоей жизни этого не было? Это главный вопрос.

Да, Елена, хотела бы! Это сломало всю мою жизнь!

– Но тогда и меня не было бы.

Меня поразила эта мысль. Будь на то воля матери, меня выбросили бы из жизни – по сути, как Париса.

Так Парис стал причиной того, что тесные узы, связывавшие меня с семьей, порвались – сначала только в душе. Пока только внутренне я простилась с матерью. Внешне все было по-прежнему гладко, словно фиги катались в меду. Но в душе все изменилось, прежние чувства переродились.

Я стояла в тени колоннады, окружавшей передний дворик. Колонны отбрасывали короткие полуденные тени. Я теребила браслеты, расстроенная словами матери.

Гермиона подошла в сопровождении своей любимой служанки, Низы. Как всегда, при виде дочери я повеселела. Ее длинные кудри, выбившиеся из-под ленточки, ее всегда готовые к улыбке губы – все это наполняло меня радостью. Дитя моего сердца. Может ли дочь понять, что она значит для матери? Может, я несправедлива к своей матери. Может, она и не согласилась бы вычеркнуть из своей жизни встречу с Зевсом, а вместе с тем и меня. Но зачем она так сказала? Чтобы задушить мое чувство к Парису?..

– Парис! – закричала Гермиона, обрадованная встречей с ним гораздо больше, чем со мной.

Он ведь немногим старше ее. Мальчик! Мать называла его мальчиком.

– Здравствуй, моя маленькая подруга! – Здороваясь, Парис опустился на колени перед Гермионой, склонил золотоволосую голову. – Мне не терпится увидеть этих черепах, которых ты так любишь.

– Здравствуй, Парис! – сказала я.

Не вставая с колен, он поднял голову. Наши глаза встретились. Его были янтарного цвета, цвета темного меда, пронизанного солнцем.

– Мы вместе отправляемся в экспедицию, – сказал Парис и встал с колен.

– Да, Гермиона поведет нас.

Я перевела дыхание. Гермиона должна быть с нами. Если нам придется бежать – Гермиона должна быть с нами. Не знаю, почему мне пришла в голову мысль о бегстве.

Бежать из Спарты? Но я царица. Царицы не пускаются в бега. Почему мне пришла в голову эта мысль? Парис ведь не предлагал мне бежать.

Но что еще остается? Он не может на правах гостя жить здесь вечно.

Нет-нет, это невозможно! Я даже затрясла головой, в ужасе от собственных мыслей.

– Мама, ты совсем как одержимая! – засмеялась Гермиона. – Без всякой причины подпрыгиваешь, трясешь головой!

«Одержимая». Да, я одержимая.

Парис рассмеялся звонко.

– Веди нас, мне хочется поскорее увидеть твоих питомцев.

Парис занял место за спиной у Гермионы и оглянулся на меня.

Дорога через царский лес была такой же таинственной, как и сам черепаший питомник. Вершины высоких деревьев смыкались и перешептывались над головой. Первые весенние цветы пробивались сквозь землю, светлея в укромных уголках, где им предстояло раскрыться и отцвести вдали от чьих-либо глаз. Я отпустила Париса с Гермионой вперед, мне хотелось, чтобы они подружились. Я мечтала, чтобы Парис понравился дочери.

Но для чего? Елена, для чего? Какой в этом смысл? Однако грозный зов Афродиты звучал все громче в моей душе, звучал как… водопад, шум которого доносился из леса.

Я замедлила шаг и огляделась в поисках источника этого шума. Звук падающей воды всегда зачаровывал меня. Впереди в лесном полумраке виднелся грот. Странно, что никогда раньше я не замечала его во время лесных прогулок.

Повеяло прохладой. Водный поток мощной струей бился среди камней, образуя овальный водоем, по поверхности которого расходилась рябь. Все вокруг было зеленым, черным и белым: зеленая листва, черная вода, белые брызги пены. Вдруг раздался тот особый плеск, который издают человеческие тела, погружаясь в воду.

Так это приют двух любовников! Я смутилась и тут же посмеялась над собой. Неужели я до сих пор так невинна и наивна? Если шевельнусь, то вспугну их. Исполненная великодушия, я не хотела мешать. Я решила дождаться удобного момента и тихо уйти. Присев за кустарником, я затаила дыхание. Меня только беспокоило, что тропинка, по которой ушли Гермиона с Парисом, дальше разветвляется, и я не буду знать, куда они свернули. Скорее бы уж эти любовники заканчивали свои дела. Я ругала себя за то, что отстала от Гермионы и Париса. Голоса приблизились ко мне, усиленные эхом над водой.

– А я боялась, что ты рассердишься! – говорила женщина.

После некоторого молчания мужской голос ответил:

– Я счастлив! Так счастлив, что не нахожу слов. Наконец-то боги улыбнулись мне. Надеюсь, они пошлют мне сына.

Чей это голос? Неужели Менелая?

– А может, даже двух сыновей! В моем животе без труда уместится двойня.

Женский голос, пожалуй, мне незнаком. Или я его где-то слышала?

– Ну, это слишком большое счастье! Я буду рад и одному!

Да, это Менелай. Ошибка исключена.

Вода в пруду заволновалась, кусты раздвинулись, мелькнули рука, спина. Ничего не соображая, я отпрянула в надежде, что меня не заметят. К счастью, кусты снова сомкнулись, спрятав любовников.

Я вернулась на тропу и побежала, чтобы догнать Гермиону с Парисом. Менелай. Менелай с какой-то женщиной. С какой? Должно быть, она из дворца. Служанка. Девушка, которая прислуживала на пиру, которая подарила Менелаю в плавание шкатулку с замком.

Вместо негодования оттого, что меня предали, вместо ужаса или боли: «Как он смел! За что?» – я почувствовала облегчение, будто камень свалился с плеч. Теперь я свободна. Менелай со своей рабыней освободил меня. Неужели это тоже подстроила Афродита? Как хорошо боги читают в наших душах!

Я бежала без остановки, пока наконец не догнала Париса и Гермиону. Тогда только я остановилась и перевела дыхание.

– Как быстро ты бегаешь! – сказал Парис, глядя на меня. – Туника развевается за тобой, такая белая на фоне темных деревьев. Ты похожа на лесную нимфу.

– Мама бегала быстрее всех, – похвасталась Гермиона и уточнила: – Давно, в молодости.

– И как давно это было? – подмигнул мне Парис. – Много лет назад?

– Перед свадьбой, в пятнадцать лет, я участвовала в соревнованиях и победила. Но после свадьбы мне уже не приходилось…

Я пожала плечами.

– Ты и теперь победила бы всех! – сказал Парис.

– Не знаю.

Мы вместе шли по тропинке. Менелай! Он не выходил у меня из головы. Все мои представления о нем перемешались, перепутались.

Внезапно меня охватила злость на него. Как он посмел так усложнять нашу жизнь? И тут вдруг я расхохоталась. Парис с Гермионой оглянулись. Я сама сгораю от желания, страсти, любви к чужеземному царевичу и обвиняю Менелая в том, что он усложняет нашу жизнь!

Случалось ли какой-нибудь царице воспылать безумной страстью к чужеземцу? Ни одного имени не приходило в голову, но моя голова в тот момент не очень хорошо работала. Страсть Федры к пасынку Ипполиту – которую тоже разожгла жестокая Афродита – не выходила за рамки семьи. Мне не вспомнилось никаких случаев, похожих на мою, пока не свершившуюся, историю. Бедняжка Федра сама покончила с собой, Ипполита убил Посейдон. Но я не покончу с собой, и Парис останется жив. Зачем нам умирать?

– Иди скорее! – махнула мне рукой Гермиона. – И прекрати так глупо смеяться, мама! Если ты не замолчишь, я не покажу тебе черепах.

– Хорошо, моя родная. Ты, однако, забралась далеко от дворца, – ответила я и поспешила за дочерью.

– Мне нужно по-настоящему секретное место. А дяди охотятся по всему лесу, поэтому надо было найти уголок, куда они не заберутся. Тут никто не охотится. Это каменистое место, которое нравится только черепахам.

– Да, они любят камни, – подтвердил Парис. – Возле Трои водится много черепах.

– Возле священной горы Парнас тоже много больших черепах, они посвящены Пану, – важно сказала Гермиона.

Моя девочка казалась такой взрослой и умной. Мое дитя… Но достаточно ли она взрослая и умная, чтобы пережить то, что нам предстоит? Хорошо, что она разумна и развита не по годам, но все же…

– Мы должны там побывать. Я давно мечтаю повидать знаменитый Парнас. Сколько всего я мечтаю повидать! – грустно сказал Парис. – Мне кажется, живи я целую вечность – и мне не надоест, потому что на свете всегда останется то, чего еще не видел.

– Вот мы и пришли! – закричала Гермиона.

Мы свернули с тропинки и оказались возле невысокой изгороди, сделанной из ветвей и бревен. Гермиона перегнулась через нее, ее голос зазвенел от радости:

– Ах вы проказницы!

Она перебралась через загородку и исчезла. Мы же с Парисом не могли оторвать глаз друг от друга. Мое зрение не могло насытиться его обликом, моя душа жаждала только его. Парис тоже смотрел на меня и тоже молчал. Мы не нуждались в словах.

Головка Гермионы появилась над загородкой.

– Вот он, мой герой, полюбуйтесь! Его зовут Храбрый вояка.

Гермиона держала большую черепаху, панцирь у которой был в шрамах и царапинах. Я посмотрела на животное. Ему явно не нравилось, что его бесцеремонно разглядывают. Но маленькие, широко посаженные черные глазки смотрели на нас с олимпийским равнодушием. «Мне глубоко безразлично все, что вы делаете», – словно говорил этот взгляд. У меня мелькнула мысль: может, и правда в этом создании обитает бог? Разве боги не так же глядят на нас?

– А почему ты назвала его Храбрый вояка? – спросил Парис.

Он искренне заинтересовался.

– Он все время воюет с другими черепахами, – ответила Гермиона. – Они бодаются, как бараны, и стараются опрокинуть друг друга. А этот всегда ищет, с кем повоевать, и всегда выходит победителем.

– Тебе следовало бы назвать его Агамемноном, в честь дяди.

– Или Ахиллом! – сказал Парис. – Он очень молод – не старше меня, – но уже прославился силой и храбростью как великий воин.

– Откуда ты знаешь об Ахилле? – спросила я.

Неужели Ахилл – тот самый сердитый мальчишка, который приезжал вместе с Патроклом во время сватовства?

– О, в Трое все очень интересуются военными подвигами. Это всеобщее увлечение троянцев. Ахилл же прославил свое имя даже за морем.

– Не понимаю чем. В детстве он был отвратительным мальчишкой.

– Из отвратительных мальчишек получаются лучшие воины. Вот почему я никогда не стану великим воином. Я был недостаточно отвратительным мальчишкой.

Парис рассмеялся, и в его смехе была вся нега летнего полдня. В него я влюблена или в его юность, светлую красоту, способность наслаждаться солнечной стороной жизни? Есть такие люди, редчайшие люди, которые своим существованием обещают дать ключ к сокрытой от нас радости бытия.

– А там еще есть другие, – сказала Гермиона. – Посмотрите!

Мы перегнулись через ограду и увидели внутри загона живой ковер из черепах. Они различались по размерам – от маленьких, как масляная лампа, до больших, как метательный диск. Желто-черный рисунок на панцире у всех был разный, не встречалось двух черепах с одинаковым узором на спине.

– Почему ты так любишь их? – спросил Парис. – Признаюсь тебе, я никогда не думал, что с ними можно дружить.

Он легко перепрыгнул через ограду и наклонился, чтобы рассмотреть одну, весьма почтенную с виду, особь.

– Не знаю… – ответила Гермиона. – Одну я нашла в саду, и она была такая… не знаю, как сказать… успокоительная. Я могла часами сидеть и наблюдать за ней. Она казалась такой… мудрой. Как будто ничто на свете не может ее огорчить или взволновать. Я тоже хочу быть такой!

Я хотела спросить: «А что тебя так огорчает или волнует?» – но Парис опередил меня:

– Мы все хотим быть такими.

– И даже взрослые? – удивилась Гермиона.

– Да. Особенно взрослые, – ответил Парис.

Гермиона собрала для черепах большую кучу цветов и листьев. Животные медленно подползли и принялись жевать, двигая кожистыми челюстями. Это было так забавно, что мне стоило большого труда не рассмеяться. Я сказала:

– Не обижайся, дорогая. Но мне эти создания кажутся потешными.

Гермиона погладила черепаху по панцирю.

– Не бойся, я никогда не позволю сделать из тебя лиру.

Обратно мы шли не спеша, как положено на прогулке. Я продолжала думать о Менелае и девушке-рабыне, меня занимал вопрос: как давно начались их отношения? И удивление, и гнев прошли, осталось только любопытство. Афродита могла овладеть им, как овладела мной. Возможно, она все еще сводит счеты с отцом, вымещает свою неутоленную обиду. Мы никогда не узнаем правды. Мы можем только принять свою судьбу. Противиться не в нашей воле.

Моя дочь шла рядом с высоко поднятой головой. Я похвалила ее:

– Отлично, Гермиона. Именно так ходят царицы, не правда ли, Парис?

Парис приподнял голову.

– Да. Но у моей матушки походка не такая энергичная. Конечно, она уже немолода. Совсем немолода. И родила девятнадцать детей.

Даже в голове не укладывается!

– Девятнадцать! – восхищенно повторила я.

Интересно, как Парис в глубине души относится к своим родителям, зная, что в свое время они вынесли ему смертный приговор? Как он сумел принять это, простить, забыть? Я бы не смогла. Мне причинило невыносимую боль всего лишь сожаление матери о встрече с Зевсом, хотя, возможно, она и не стала бы переписывать свое прошлое, будь у нее такая возможность.

– Правда, быть Гермионе царицей или нет, зависит от того, выйдет она замуж за царя или нет, – проговорил Парис. – Если она выйдет за владельца черепашьего питомника, то станет Повелительницей черепах!

Гермиона рассмеялась в ответ на его слова.

– Нет, она будет царицей! – возразила я. – В Спарте титул наследует дочь. Ее муж становится царем благодаря ей. Именно я сделала Менелая царем.

Вот так-то, моя милая рабыня. Не думай, что твой сын унаследует трон от Менелая. И Менелай не сможет передать свой титул сыну рабыни.

– Интересный у вас обычай. Редкий, – заметил Парис.

Возвращаясь во дворец, мы прошли мимо платанового деревца Гермионы. Оно уже подросло и летом даст хорошую тень, когда листья, пока маленькие, раскинутся в ширину. Но буду ли я тогда здесь, буду ли сидеть под ним?

Дворец не изменился, но изменился мой взгляд: я вдруг стала смотреть на него глазами постороннего гостя, глазами Париса. Массивные ворота… Колонны… Тень от них пересекает двор… Все так знакомо с детства, но кажется чужим.