Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 285 (всего у книги 346 страниц)

– Так скоро?

– Зачем привыкать к этим комнатам, если все равно придется с ними расстаться? Я не хочу, чтобы у тебя возникло чувство, будто жить со мной – значит все время расставаться.

У меня перед мысленным взором мелькнул дворец в Спарте, но я прогнала это воспоминание.

– Мне кажется, Приаму не понравится эта затея. Возможно, он даже воспримет ее как оскорбление.

– Ничего, мы его одолеем.

– То есть ты одолеешь?

– Да, ради тебя. Женщине, столь прекрасной, что для нее не существует достойного жилища на земле, нужен новый дворец.

– Ты говоришь обо мне так, словно я богиня или каменная статуя. И то и другое неправда.

– Перестань спорить! Дай мне сделать, как я хочу! Я хочу оставить Трое после себя что-нибудь прекрасное. Этот дворец будет стоять тогда, когда нас не станет. В нем будут жить другие поколения, и восхищаться им, и с благодарностью вспоминать наши имена.

Парис почти бегом носился по улицам Трои в поисках подходящего места для дворца. Мы вместе с архитектором, Эвадной и Геланором не поспевали за ним. В Трое мало было свободного от построек места. Здания плотно прилегали друг к другу, стена к стене. Улицы спиралями обвивали холм до самой вершины. На вершине, откуда виднелись и равнина, и море, стояли дворец Приама, с огромными пристройками для детей, кладовыми, хранилищами, мастерскими, дворец Гектора и храм Афины.

– Я хочу строить здесь! – заявил Парис. – Наверху, где ветер свежий и сильный.

– Мне кажется, тебя опередили. Место занято, – заметил Геланор.

Это были едва ли не первые слова, произнесенные им за время пребывания в Трое. Правда, у меня не было возможности поговорить с ним наедине. Не изменил ли он своего намерения уехать?

Парис указал на неожиданно скромный домик, расположившийся неподалеку от дворца Приама на самой вершине:

– Мы заплатим хозяину этого дома.

– На этом месте можно построить такой же дом, не больше. Участок слишком мал, – сказал архитектор. – Новый дворец будет меньше, чем твои нынешние покои.

– Зато место какое замечательное! – огорчился Парис.

– А что, если строить вверх? – спросил Геланор.

– Вверх? – не понял архитектор.

– Обычно строят здания в два этажа. Может, попробовать сделать три?

– Как это? Такой большой вес… Средний этаж не выдержит… Рухнет… Даже не знаю… – растерялся архитектор.

– Но кто-нибудь пробовал строить в три этажа? – настаивал Геланор. – Я не изучал этот вопрос, а он стоит того. Людям свойственно стремиться к новому.

– В будущем станут строить дома высотой в сто этажей, – вдруг проговорила Эвадна. – И даже больше. Так почему бы не начать здесь и сейчас?

Архитектор посмотрел на Париса.

– Ты будешь слушать меня или этих греков, которые сами признаются, что не смыслят в строительстве?

Парис оглянулся на меня.

– Моя дорогая, может, твои спутники… воздержатся от вопросов?

– Нет, – решительно ответила я.

Геланор никогда не подводил меня. Вопросы, которые рождал его пытливый ум, всегда вели к новым решениям.

– Здесь нет места, чтобы построить дворец, о котором ты мечтаешь. Так, может, следует внести исправления в мечту? Или есть другой выход: найти место ниже и построить там обычный дворец.

Расстроенный, Парис обратился к Геланору:

– Ты действительно считаешь, что можно строить трехэтажные здания?

– Почему бы нет? Если существуют двухэтажные, значит, могут существовать и трехэтажные. Или даже четырехэтажные.

– Но если мы построим трехэтажное здание, оно будет возвышаться над остальными. Не вызовет ли это недобрые чувства? – спросила я, ибо не хотела ссориться с троянцами.

– Вот почему я говорю только о трех этажах. Четыре будут восприняты как вызов, – ответил Геланор.

– Но это нелепость! Верхний этаж раздавит здание и убьет всех жильцов! – Архитектор взмахнул руками. – Я не согласен! Я не хочу быть соучастником в этом преступлении. Если с царевичем что-нибудь случится – царь казнит меня. Нет, я отказываюсь!

Геланор улыбнулся Парису.

– Похоже, тебе придется выбирать. Безопасность и обыкновенный дворец в другом месте либо риск и необыкновенный дворец на вершине. Конечно, плата за риск немалая.

– Я хочу дворец здесь и только здесь!

– Тогда возьми себе другого архитектора! – заявил архитектор.

Парис рассердился.

– Хорошо. – Он обернулся к Геланору: – Ты можешь остаться в Трое, чтобы руководить строительством? Если все закончится успешно, ты прославишься на весь мир!

– А если нет? – спросил Геланор с любопытством, без испуга.

– Тогда на наши с Еленой головы падет крыша, а на твою – гнев Приама. Но ты ведь грек, ты сможешь убежать.

– От угрызений совести я не смогу убежать. Поэтому постараюсь, чтобы крыша не рухнула.

– Это безумие! – кричал архитектор. – Я непременно приду на ваши похороны. Ваши раздавленные тела придется спрятать от глаз! Вы своими руками строите себе погибель!

Тряся головой, он быстро пошел прочь, вниз по склону.

– Людям свойственно бояться, – сказал Геланор. – Но отчаявшимся дано мужество отчаяния. А постройка такого здания, мой царевич, безусловно требует мужества.

– Так ты останешься, чтобы руководить строительством? – спросила я.

– Разве может быть иначе? Ты снова победила. Заварила эту кашу…

– Я заварила?! Да я с самого начала возражала против этой затеи Париса! Уезжать из дворца Приама – это значит, по-моему, вызвать его большое недовольство. Зачем нам это нужно?

– Затем, чтобы я остался!

– Ах ты, самонадеянный тип!

– Перестаньте, – вмешался Парис. – Со стороны можно подумать, будто вы двое влюбленных!

Геланор рассмеялся, на этот раз более тепло, и, отсмеявшись, сказал:

– Но ты же не со стороны.

– Геланор редко смеется. Его смех только доказывает, как нелепы твои слова, – заметила я.

Неожиданно на пороге своего дворца показался Гектор и вопросительно посмотрел на нас.

– Братик! И Елена, прекраснейшая из женщин, – окликнул он нас и решительно направился через площадь как человек, который не привык медлить. – О чем вы спорите таким прекрасным утром?

– Я хочу быть не только твоим братом, но и соседом! – ответил Парис. – Собираюсь построить на этом месте собственный дворец. Рядом с твоим.

– Но здесь же стоит дом, – приподнял бровь Гектор. – Тут живет Ойкл, заводчик лошадей.

– Я выкуплю у него дом с землей, – небрежно сказал Парис, сопроводив слова выпроваживающим жестом.

– Меня радует твоя скромность, мой недавно обретенный брат. На этом месте можно построить только крошечный дворец. Не спорю, и он может быть красив.

– Мой дворец будет большим. У меня есть план, как это сделать.

– Я не представляю, как это можно сделать, если ты, конечно, не волшебник.

– Вот мой волшебник. – Парис подмигнул Геланору.

– А, мудрейший человек Греции, – вспомнил Гектор. – С интересом буду ждать результата волшебства.

– А куда ты направляешься? – спросил Парис. – К лошадям?

– Да, – кивнул Гектор. – Нужно проверить загоны для молодняка. Кизик прислал заказ на нескольких кобылиц и одного отменного жеребчика. Надо выбрать сегодня утром.

– Я показал Елене наши стада вчера. А в загонах, которые ближе к городу, мы не были.

– Лошади – наша страсть, – улыбнулся Гектор.

Я обратила внимание, что Парис не рассказал о своем вчерашнем падении.

– Андромаха тоже любит лошадей, – продолжал Гектор. – И великолепно разбирается в них. А ты?

– Пока нет.

– О! – воскликнул Гектор, оглядываясь: тонкие руки легли ему на плечи сзади, пальцы – как стебельки. – Кассандра!

Он посторонился, и я увидела бледное лицо в обрамлении прядей прямых волос. Никогда я не встречала таких, совсем лишенных красок, лиц – даже брови были бесцветными. Голубые глаза были прикрыты тяжелыми веками, которые придавали им бесстрастное выражение.

– Вот ты с кем беседуешь, – произнесла она голосом столь же бесцветным, как и лицо. – Я слышала об их приезде. Сначала, правда, только в голове. Парис, твой дом рухнет. Он не устоит.

– Ты имеешь в виду мой будущий дворец? – спросил Парис?

– Он простоит не меньше остальных домов. А потом рухнет вместе с ними. И исчезнет в огне пожара.

«И запылают бесконечноверхие башни Илиона…» Я вздрогнула. Опять прозвучала в голове эта ужасная фраза. Она появлялась, непрошеная, откуда-то из глубин моей способности к провидению.

– Может, это случится через множество поколений, – сказала я, глядя на прекрасные здания и на мирную долину с табунами лошадей. – Ведь ты знаешь, так же как и я – у меня тоже бывают видения, – что в этих сообщениях, которые мы получаем, дата события не указана.

Кассандра с ужасом посмотрела на меня, как на порождение Ехидны.

– Ты будешь причиной пожара!

– Замолчи, умоляю тебя, дорогая сестра, – попросил Парис.

Гектор прочистил горло и сказал:

– Мне пора. Нужно отобрать лошадей. Елена, навести Андромаху, когда появится время. Она будет рада случаю рассказать тебе о наших славных лошадях. Она их так любит.

Он быстро зашагал, постукивая сандалиями, только плащ развевался следом.

Мы остались одни с исполненной враждебности Кассандрой. Она смотрела на меня, приподняв подбородок, как бы оценивая.

– Да, это правда, – пробормотала она. – Лицо, которое вызывает войны. И войны не миновать.

– И правильно отец запирал тебя, – сказал Парис. – Попрошу его, чтобы снова запер.

– Из-за нее начнется великая война, и множество греков погибнет, – произнесла Кассандра. – А сколько троянцев – никто не подумал?

Откуда ей известны эти слова – леденящее кровь пророчество сивиллы?

Я онемела.

– Кассандра, – наконец заговорила я, – призраки будущего не должны смущать наши мысли.

– Призраки будущего уже разрушают мою жизнь! – крикнула она.

– Это потому, что ты разрешаешь им подменять твое настоящее! – ответил Парис. – Ты живешь тем, что еще не произошло, и поэтому не живешь вообще: ведь будущего не существует.

Парис коснулся ее и продолжил:

– У нас с тобой, сестра, украли наше прошлое. Но если мы позволим видениям лишить нас настоящего, мы поступим как дураки, и в этом некого будет винить, кроме самих себя. Последуй за мной! Живи, как я, настоящим. Радуйся этому утру, такому теплому и солнечному. Живи сейчас, сестра. Живи вместе с нами. Правда в том, что жить можно только в настоящем, больше никогда.

К моему удивлению, она расплакалась. Крупные слезы срывались из-под полуприкрытых век. Она ничего не говорила, стояла потрясенная. Наконец она прошептала:

– Ты прав. Я не могу жить, я все время нахожусь в ином времени, слышу иные голоса, слышу иные слова – которые не произносит никто из живущих рядом людей.

Она нежно дотронулась до плеча Париса.

– Брат, если б ты знал, как мне не хочется спускаться в царство Аида, ни разу не порадовавшись солнышку! Настоящему, а не солнцу моих видений.

– Тогда отбрось свои видения. А если станут одолевать, повернись к ним спиной. Вот тебе моя рука, пошли!

Так он поступил и со мной: «Вот тебе моя рука!» – и я, без страха и сомнений, прыгнула в новую жизнь.

Кассандра протянула ему свою бледную руку, закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Я боюсь, – прошептала она. – Я ведь никогда не жила… раньше.

– Жить гораздо интереснее, чем вглядываться в призраки и видения. Просто смотри, что вокруг, слушай и все пробуй на вкус! Если ты будешь делать так, то поймешь, что Елена – не злое предзнаменование, а живая женщина, с которой тебе будет интересно дружить.

– Елена? Она существует? Разве она не образ или идеал?

Парис рассмеялся и вложил мою руку в ее ладонь.

– Ты можешь пощупать идею!

Я была живая. Настоящая. Я приехала в Трою и держала за руку Кассандру.

XXXV

Да, я приехала в Трою и начала создавать свой новый дом.

Мы с Эвадной нашли подходящее место для змейки.

– Мы должны позаботиться о доме для твоей змейки, – сказала Эвадна. – Медлить нельзя, ей будет плохо.

Мы нашли маленькую комнатку под покоями, где из земли бил ручеек. Тут было тихо, уединенно – то, что любят змеи.

Соорудить алтарь не составило труда, так же как и очистить место для медовых пирожков и миски с молоком. Когда все было готово, я позвала Париса. Мы выпустили змейку и впервые говорили друг с другом наедине в ее присутствии, а потом дали друг другу клятву в нашем семейном, домашнем святилище.

Змейка внимательно посмотрела на нас – очень торжественно, или мне почудилось?

– Благослови нас, – попросила Эвадна. – Нам очень нужно твое благословение. Мы на новой земле. Все, что осталось от прежнего дома, – это ты.

– Это уже твой третий дом, – добавила я. – Из Эпидавра ты приехала в Спарту, из Спарты – в Трою. Но меняться – значит обновляться. Ты меняешь кожу и потому остаешься вечно молодой. Научи нас этому искусству. И пожалуйста, помогай Гермионе, даже издалека.

Парис опустился перед ней на колени и говорил, а она слушала, свернувшись кольцами.

– Именно ты подала мне знак, когда я был в Спарте. Ты соединила меня с Еленой, твоей хозяйкой. Теперь ты приехала в мой город, и я буду заботиться о тебе. Защити наш союз и наш дом.

Змейка высунула свой язык, а потом исчезла в темноте.

Каждый день прибывали все новые и новые рабочие. Дворец Париса быстро рос на вершине холма. Я подружилась с Андромахой, она относилась с большой симпатией ко мне – тоже чужеземке. Ее выдали замуж за Гектора из отцовского дома в Плаке. Больше всего на свете она хотела ребенка.

Когда она говорила об этом, я вспоминала свою потерянную Гермиону. Я тосковала по ней. Порой тоска становилась такой сильной, что я спускалась вниз, в алтарную комнатку, и в присутствии священной змейки плакала, жаловалась богам, молилась.

Андромаха призналась, что она использовала все известные средства, принесла множество жертв богам, но так и не забеременела.

– Неужели я бесплодна? Годы идут, а в этих стенах так и не слышно детских голосов.

– Но ты еще молода… – начала было я, но она не дала мне договорить.

– «Молода»! Ты сама знаешь, что это не так! Мне уже минуло двадцать. Разве это молодость?

– А мне уже минуло двадцать пять, – ответила я.

– Вот видишь! И ты не ждешь ребенка от Париса. Ты родила дочь, когда тебе было шестнадцать, а теперь – ничего!

Это была правда. Я не ждала ребенка. Хотя очень хотела родить от Париса.

– Боги не могут наказать Гектора бездетностью. Они пошлют ему сына, – сказал я.

Может, это было и не очень убедительное утешение, но другого я придумать не смогла. Я успела узнать Гектора и считала его одним из лучших людей, живших на земле. Не потому, что он был красив, и статен, и отважен, а потому, что судил всегда справедливо и дальновидно.

– Боги могут делать все, что угодно. Ты, Елена, сама прекрасно знаешь. – Андромаха чуть улыбнулась. – Ты ведь им немного родственница.

– Ты намекаешь на эту старую историю с лебедем?

– Это ясно, стоит только взглянуть на тебя. Я считаю, что некоторые люди ближе к богам, чем остальные.

Этот разговор привел меня в смущение, как всегда бывало, и я сменила тему:

– Не пора ли полакомиться сластями? Что-то твоя служанка запаздывает!

В Трою пришло лето, холодный, порывистый ветер сменился теплым, ласковым ветерком. Зелень на лугах стала яркой, сочной, а бурный Скамандр стал спокойной рекой. Вторая река, Симоид, исчезла, оставив на память о себе несколько луж: питавшие ее притоки высохли под солнцем. В Верхнем городе, однако, было прохладно, и строители исправно работали, поскольку жара не истощала их силы. Говорили, что дворец закончат, когда дни пойдут на убыль. Отделка и украшение, конечно, будут готовы позже. Строители ворчали, что художники – капризный народ, им нужно много времени. К третьему этажу еще не приступали: Геланор без конца делал образцы, клал на них всевозможные грузы – проверял на прочность. Поначалу он заговаривал о четвертом этаже, но потом перестал. Наверное, игрушечный дворец разрушился, когда он добавил к нему четвертый этаж.

Однажды, когда я составляла из сушеных луговых трав смесь для ароматизации комнат, ко мне ворвался Парис и закричал:

– Смотри, что привезли в Трою!

Лицо его горело от возбуждения, он схватил меня за руку так резко, что я просыпала траву на пол.

– Не беда, что толчея! Пойдем, пока толпа еще не велика!

Он тянул меня за собой по улице в направлении Дарданских ворот, где собралось уже довольно много народу. Несколько человек пытались открыть пошире ворота, и так распахнутые во всю ширь, чтобы ввезти в город огромную фигуру, положенную на платформу.

Толпа была такая плотная, что мы с трудом пробирались через нее, и Парис сказал:

– Нужно подняться на сторожевую башню, оттуда хорошо видно.

Мы вскарабкались по лестнице на площадку, где находились лучники и часовые. Из смотрового окошка я увидела длинную золотую скульптуру: тело льва с головой женщины.

– Прямым ходом из Египта! – кричал смуглолицый человечек с обезьяньими лапками вместо рук. – Сколько вы дадите за эту вещь? Я не сделаю ни шагу вперед, пока мне за нее не заплатят. Похоже, я, как дурак, притащил ее под честное слово человека, которого нет в природе!

– Его имя, часом, не Пандар? – спросил кто-то из толпы.

Хозяин статуи отрицательно покачал головой.

– А то Пандар у нас большой любитель таких штук. Так, может, Антенор?

При имени «Антенор» толпа загудела. Я вспомнила этого изящно одетого человека и ничуть не удивилась, когда кто-то заметил:

– Нет, Антенор никогда не закажет такую безвкусицу. В ней нет чувства меры!

– Безвкусица? – возмутился хозяин. – Да это статуя из дворца самого фараона!

– Ворованная, даю руку на отсечение, – раздался голос Деифоба.

– Если даже и так, здесь ее не найдут, – хитро подмигнул мужчина. – Итак, кто счастливчик, который станет обладателем прекрасной статуи?

– Она называется сфинкс, – сказал старик с хриплым голосом. – Сфинксы иногда загадывают загадки, иногда предсказывают будущее. Тот, с которым повстречался Эдип, убивал людей. Наверное, нужно быть египтянином, чтобы сфинкс не причинил тебе вреда.

– Трое нужен сфинкс! – завопил часовой. – В каждом большом городе должен быть сфинкс, а разве Троя – не самый большой из больших?

– Вот именно! – радостно подпрыгнул продавец статуи. – На реке Нил есть город, где сфинксами уставлена целая улица.

– Ручаюсь, теперь там одного сфинкса недосчитаются! – снова подал голос Деифоб.

Его замечания всегда звучали обидно, даже когда он пытался их выдать за шутку.

– Мы могли бы поставить его на площади у колодца в Нижнем городе, посадить цветы вокруг, сделать фонтан! Люди отдыхали бы в тени!

– Троя заслуживает этого! – крикнул женский голос.

– Как мы до сих пор обходились без сфинкса? – поддержал другой.

– Вот видите? – рассмеялся продавец. – Не спорьте теперь, лучше скажите, кто станет счастливым обладателем!

– Троя. – Неожиданно появился Приам. – Я, царь, подарю эту статую своему городу. Мы должны непрестанно заботиться о том, чтобы Троя становилась прекраснее.

Приам подошел к рабочим, праздно стоявшим возле телеги:

– Ввезите статую в ворота. И доставьте на площадь.

Хозяин статуи уже потирал руки, но тут его озарила мысль:

– Отлично, господин. А смею спросить, зачем ограничиваться одним сфинксом? Я могу привезти второго. Знаете, как говорят: статуя в одиночку скучает, ей нужна пара.

Вышел Гектор и, обняв Приама, посмотрел на торговца.

– Смотри не вспугни свою удачу, приятель.

Со смехом и криком народ последовал за сфинксом, подталкивая телегу. Кто-то принес вина, несмотря на утренний час, мальчик заиграл на свирели. Мы спустились с башни и пошли следом за процессией. Добравшись до мощеной площади, мы смотрели, как сфинкса спускают с телеги.

– Боюсь, мой дворик выглядит пустовато без сфинкса, – проговорил Пандар, который пришел уже в самом конце.

– Признайся, признайся, это ты его заказал? – поддразнивал Пандара Гектор.

Пандар посмотрел на него в притворном ужасе.

– Что ты! Моя слабость – инкрустированная мебель, ты прекрасно знаешь.

– И моя спина знает. На редкость неудобная мебель.

– Инкрустированной мебелью интересуетесь? – вмешался торговец, у которого, похоже, был нечеловечески острый слух. – У меня на корабле есть несколько стульев и чудесные столики! Я сию секунду принесу, это совсем рядом!

Он махнул рукой в ту сторону, где стояли корабли.

Пандар спросил:

– Чем инкрустированная?

Гектор не выдержал, рассмеялся.

– И слоновой костью, и перламутром! Есть и то и другое. Что предпочитаете, мой господин?

– М-м…

– Тащи сюда весь товар! – крикнули из толпы. – Посмотрим!

– Да, тащи все! – поддержал народ.

– Мне понадобится помощь, – сказал торговец. – Один я все не донесу.

Как дети, троянцы побежали к кораблю и скоро вернулись с коробками, мешками и тачками. Товар разложили на площади, и купец стал его показывать и называть цену. Присутствующие сопровождали его слова веселыми замечаниями и вступали в торги.

Шерстяные ковры, алебастровые сосуды, плетеные шляпы от солнца, расписные вазы, гребни из слоновой кости разошлись быстро. Более крупные вещи, как, например, инкрустированная мебель, действительно редкой красоты, уходили медленнее. У купца и в самом деле оказалось еще несколько статуй, но меньшего размера и не сфинксы. Их тоже купили, чтобы украсить внутренние дворики. Раздался голос матроны:

– Давайте дождемся ярмарки, посмотрим, что там предложат!

Парис шепнул мне на ухо:

– А мы что-нибудь купим для нашего нового дома?

– Нет. Как можно покупать мебель для дома, который существует только в мечтах? Я не уверена в надежности будущего жилища и считаю преждевременным покупать что-либо для него.

Товару значительно поубавилось, веселая толпа потеряла к нему интерес и начала повторять:

– Сокровище греков! Сокровище греков!

Купец недоуменно повернулся к одной из тележек:

– У меня есть несколько кувшинов из Микен, с очень красивыми ручками.

Но люди закричали:

– У нас есть сокровище греков, самое главное их сокровище! Елена Прекрасная! Спартанская царица!

– Сколько мы за нее заплатили? – спросил кто-то.

– Ничего! Она досталась нам бесплатно, в подарок!

– Надо выпить за это!

И по рукам пошли мехи с вином.

Я заметила, что Приам, стоявший возле сфинкса, нахмурился, когда услышал эти крики.

Когда мы вернулись к себе, Парис с сожалением сказал:

– А мне очень понравились стулья у этого торговца! На них так хорошо сидеть у камина. В новом дворце у нас будет много каминов!

Троянцы предпочитали более роскошную обстановку по сравнению с той, к которой привыкли мы в Спарте. Даже Парис, который вырос в хижине пастуха, стремился к роскоши. Наверное, у них это в крови.

– Твой отец поступил очень… щедро.

Я хотела сказать «расточительно», но воздержалась от критики.

– Он считает себя отцом города и хочет, чтобы дети были счастливы.

Какое баловство! Я вспомнила своего отца и его суровость. Отец… Как он поступил, когда, проснувшись утром, не обнаружил меня? Мог ли он созвать бывших женихов, чтобы объединить их? А матушка… А Гермиона… Я мучительно хотела их видеть, но они недостижимы. Я отказала Идоменею потому, что Крит далеко от Спарты. Я не хотела, чтобы меня от родного дома отделяло море. А теперь…

– У тебя печальный вид, – сказал Парис, подходя ко мне.

– Я вспомнила свою семью, дочь.

– Мы же знали, что будет трудно.

– Я не знала, насколько трудно и горько, – честно призналась я: невозможно ощутить всю боль разлуки заранее. – Парис, ты хочешь ребенка?

– Да, конечно. Я хочу, чтоб у нас был ребенок. Но он не заменит Гермиону. Один ребенок не похож на другого, так же как один отец – на другого. Я не Деифоб, а Деифоб – не Гектор.

– Я понимаю это!

Он хотел успокоить меня, но причинил новую боль.

– Я все понимаю! Но ребенок принесет нам радость.

Радость, которая будет жить рядом с болью разлуки.

– Будем надеяться, что боги пошлют нам сына или дочь, – сказал Парис.

Прости меня, Гермиона, мысленно просила я. Я не хочу заменить тебя, я знаю, что это невозможно. Я хочу только быть матерью.

На следующее утро я получила приказ – под видом приглашения – прийти к Гекубе и ее дочерям на женскую половину дворца. Я не знала, то ли радоваться тому, что меня признали своей, то ли пугаться. Царица никогда не звала меня к себе со времени моего приезда в Трою. Я поделилась своими сомнениями с Парисом.

– Наверное, она чего-то хочет от тебя. Не давай опрометчивых обещаний.

Итак, мои опасения подтвердились.

– Хорошо, я буду осторожна, – пообещала я.

Когда я вошла в назначенное время, то застала Гекубу уже с дочерьми. Значит, они собрались заранее. Гекуба стояла в центре, и мне вспомнилась гордая Ниоба в окружении своих прекрасных семерых дочерей. Одна из женщин, самая высокая, была не дочь, а Андромаха, которая стройностью и изяществом напоминала тополь. Но остальные девушки были дочерьми Гекубы и окружали ее, как цветы: все разные, но яркие, с сияющими глазами. Одну я никогда раньше не видела, она была младше всех, примерно тех же лет, что и Гермиона. Зависть охватила меня, но я заставила себя улыбнуться и спросила младшую:

– Как тебя зовут? Я тебя раньше не встречала.

– Филомена, – вежливо ответила девочка.

– Это моя младшая дочь, – сказала Гекуба. – Ей от роду десять троянских зим. Одна из них была очень снежной! Остальных ты знаешь?

Кого-то я знала хуже, кого-то лучше, но ни одну хорошо. Креуса почти не расставалась с Энеем, поэтому я всегда видела ее рядом с ним. Кассандру, с ее рыжими волосами, узнать было легко. Лаодику – ту самую, которая при первой встрече говорила о замужестве, – я, конечно, узнала, но с тех пор мы не виделись. У совсем юной девушки внешность была необычная, но запоминающаяся: нос слишком длинный, губы слишком тонкие и прямые, лоб чересчур большой, но странным образом эти черты сочетались в притягательное лицо, которое невозможно забыть. Едва я подумала об этом, как Гекуба, словно прочитав мои мысли, обняла дочь и поцеловала в щеку:

– Поликсена, ей всего двенадцать.

Последней была хрупкая темноволосая девушка удивительной красоты, которую звали Илона. Она только смотрела, говорила мало. Я не поняла, чем объясняется ее молчаливость: застенчивостью или враждебностью. Поначалу их бывает трудно различить.

Девушки разошлись по сторонам, словно рассыпался разноцветный букет. Все они носили одежду разных цветов, и я подивилась богатству выбора тканей, доступному в Трое. Стол у стены был завален рулонами тканей самых разных цветов.

– Теперь, когда ты стала дочерью Трои, тебе надлежит присоединиться к нам, – сказала Гекуба, оценивающе глядя на меня. – Я по рассеянности забыла пригласить тебя раньше.

– И я была единственной в этом обществе, кого родила не Гекуба, – пожаловалась Андромаха и тут же добавила: – Хотя, конечно, она относится ко мне как мать.

– Придет время, и еще кто-нибудь из моих сыновей женится, – сказала Гекуба. – А дочери выйдут замуж. Пока такое счастье выпало только Креусе. Но мы поправим положение. Для этого мы и собрались.

Она повернулась ко мне.

– Ты рассказывала мне про состязания женихов, которые проводились в Спарте. Как ты думаешь, не следует ли нам в Трое объявить о таких же?

Она смотрела пристально, испытующе.

Я оглянулась на ее дочерей. Такое сватовство – испытание не столько для женихов, сколько для невесты.

– Нет, ни в коем случае! Это затея утомительная, неприятная и дорогостоящая.

– К тому же потом невеста убегает с тем, кто даже не участвовал в испытаниях! Забавно, правда? – рассмеялась Лаодика.

Гекуба строго посмотрела на нее.

– «Забавно» в данном случае – не самое подходящее слово.

– О, я хотела сказать, что это замечательный… и смелый поступок! – не сдавалась Лаодика, несмотря на осуждение матери.

– Я надеюсь, ты не собираешься повторять этот поступок, – бросила Гекуба.

– Все может быть, если вы не откажетесь от плана выдать меня за фракийца! Матушка, я не хочу уезжать из Трои! Не отсылайте меня во Фракию!

– И правда, троянки всегда выходят замуж за троянцев, и наоборот, таков обычай, – вмешалась Креуса. – Даже Энея можно считать троянцем, их род близок нашему.

– Это верно. Дарданцы не считаются чужестранцами. Лаодика, может, тебе выбрать мужа из дарданцев?

– Дарданец, конечно, лучше фракийца, но он все равно не троянец.

– Не понимаю я ваше поколение! – пожала плечами Гекуба. – Я была моложе тебя, Лаодика, когда покинула Фригию, чтобы стать невестой Приама. Я не хныкала из-за тога, что приходится уезжать от отца с матерью. В чем дело? Даже мои сыновья, по-моему, не хотят жениться!

– Нам так весело живется здесь, в детских комнатах – я хочу сказать, покоях! – воскликнула Лаодика.

– Да, сестра! Не уезжай от нас! – подала голос малышка Филомена.

– Что мне с вами прикажете делать? – вздохнула Гекуба. – Хоть Гектор женился. Да вот теперь Парис… Елена, хоть ты скажи им. Ведь ты не увиливала от замужества, когда пришло время?

Я хотела сказать что-либо приятное для всех, но понятия не имела что. Ничего не оставалось, как сказать правду.

– Я тоже не хотела покидать родной город и поэтому – не только поэтому, конечно, но и поэтому тоже – из всех женихов выбрала того, кто меня не увезет из Спарты.

– Значит, не Париса! – заговорила Илона, и по ее тону я поняла, что она настроена враждебно – одной неясностью стало меньше.

– Нет. Это был не Парис. Я выбрала своего первого мужа. Второго мне послали боги…

– Давайте обсудим мое свадебное платье, – перебила Лаодика, указывая на стол с тканями. – Может, лучше начать с выбора платья, а не жениха…

И девушки, весело болтая, с явным облегчением принялись разматывать рулоны с материей. Гекуба подошла ко мне.

– А ты не хочешь высказать свое мнение? – спросила она.

– Лаодика будет хороша в любом наряде, поэтому ошибиться с выбором невозможно.

– Это пустая отговорка, – возразила Гекуба. – Ей нельзя носить красное, и коричневое тоже не идет.

Что бы я ни сказала, Гекуба отрицала или возражала. Это было невыносимо. Для чего же она позвала меня?

– Теперь, когда ты член нашей семьи, – заговорила Гекуба, – девочкам следует получше познакомиться с тобой. – Помолчав, она продолжила: – Запретный плод всегда более привлекателен. Лаодика восхищается тобой сверх меры. Это вредно для нее. Я не могу не принимать жену Париса, но я покривлю душой, если скажу, будто желаю, чтобы мои дочери походили на тебя.

– Честность – вот добродетель, – ответила я, не в состоянии скрыть обиду.

Я хотела прибавить: «Как и доброта. Иногда они вступают в противоречие друг с другом. Ради доброты я пожертвую честностью и не скажу, что думаю о тебе и твоем поведении».

– Мы понимаем друг друга, – кивнула Гекуба.

На самом деле мы, конечно, не понимали друг друга. Я не могла постичь подоплеки ее характера и поступков, а она, я чувствовала, ничего не знает и не хочет знать обо мне.

– Ты ведь беременна уже?

– Что значит «уже»?

– Я полагаю, это случилось еще в Спарте и стало одной из причин побега.

– Если б это случилось еще в Спарте, сейчас ты бы видела все своими глазами.

Эта женщина бесцеремонностью и высокомерием стала вызывать у меня отвращение.