Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– А ваша поспешность говорит о жадности, – парировал я.

Она вызывающе взглянула на меня. Ее красота по-прежнему покоряла меня, но почему-то мое чувство к Анне окрасилось легким оттенком неприязни.

– Вам не удастся больше сдерживать мою страсть, – услышал я собственные слова.

И сказанное мной произошло наяву.

Склонившись, я властно поцеловал Анну. После легкого сопротивления она с внезапной пылкостью обняла меня.

Никогда еще она не порождала во мне столь пламенного возбуждения. Я понял, что та ночь – промозглая октябрьская ночь на французском берегу – подарит мне счастье, которого я дожидался шесть лет… более того, всю жизнь.

Я целовал ее лицо, волосы, шею, грудь. Прижавшись ко мне, Анна дрожала всем телом. Я перенес ее на подушки и меховые покрывала, громоздившиеся у стены возле камина. Наконец-то моя возлюбленная всецело принадлежала мне.

Я не мог ни о чем думать; мой мозг умер, его место занял бездонный источник страсти. Я сознавал лишь, что люблю ее и сейчас она отдастся мне. Все прочие мысли улетучились из моей головы.

Анна была безвольна, но не равнодушна… податлива и уступчива. Зная, к чему приведет мой порыв, она не сопротивлялась. Она приняла случившееся так же, как приняла меня.

Мы соединились, и это обожгло, потрясло меня до глубины души, до экстаза. Где-то внутри меня прозвучал голос: «Отныне ты станешь другим человеком. Со старым покончено». И одновременно казалось, что все только начинается. Я рвался к свету, свободе, парил в райской эйфории.

А потом… наступил неизменный конец. Однако все завершилось удивительно мягко. Спустившись на землю, я почувствовал близость Анны. Она смотрела на меня. Ее глаза сияли новым светом. Она погладила меня по щеке. Обнаженное тонкое тело едва прикрывала меховая полость, лежавшая возле камина. О, Анна стала другой! Знакомым было только лицо, обрамленное длинными волосами. Густые пряди рассыпались по груди, и мой нескромный взгляд не мог проникнуть сквозь их черный шелк.

– Анна… я…

– Ш-ш-ш… – Она нежно приложила пальчики к моим губам, вынуждая умолкнуть, медленно приподнялась и поцеловала меня. – Ничего не говори.

Какой щедрый подарок – позволение молчать, хранить таинство чувств!

Мы долго лежали рядом в полной тишине. Заметно похолодало, огонь в камине почти погас. Я поднялся, собираясь подбросить новых дров. Ее рука вспорхнула легкой бабочкой и остановила меня.

– Не надо, – сказала Анна. – Пусть гаснет. Уже поздно.

Молча одевшись, я покинул ее будуар. Я потерял дар речи, и мне было нечего сказать даже самому себе.

Следующие несколько дней во Франции прошли в мелких хлопотах. Я делал все, что надо, хотя мысли мои витали далеко. Я не мог забыть те три часа в будуаре Анны, однако окружил их воображаемой непроницаемой завесой, словно не смел прикоснуться к священным дарам этой ночи. Анну я с тех пор не видел. Даже во время возвращения в Кале она не выходила из своей каюты на нижней палубе и не искала встреч со мной.

* * *

После прибытия в Англию мы с Анной не встречались еще пару дней. Она занималась обновлением своих дворцовых покоев и, казалось, монашески избегала общества. Я предположил, что она переживает из-за своего поведения во время нашего пребывания во Франции, поэтому решил убедить ее в том, что ей нечего стыдиться или бояться.

* * *

Дверь открылась, и с порога на меня пристально взглянула необычайно красивая, но… незнакомая женщина. Оказывается, я почти забыл ее образ, он лишь изредка, невольно всплывал в моих мечтах. Порой в каком-то помрачении мне хотелось никогда больше не видеть ее. И в то же время я тосковал о ней.

Она тоже смотрела на меня, как на чужого.

– Что вам угодно? – вежливо спросила она.

– Мне угодно поговорить с вами наедине.

Было раннее утро, и она поняла, что я действительно хочу лишь побеседовать.

Она впустила меня в свои покои. Здесь, в Ричмонде, обстановка отличалась скудностью. Лучшие вещи она держала в любимой резиденции на Йорк-плейс.

– Не знаю даже, с чего начать, – выдавил я.

– Начните сначала, – предложила Анна, небрежно опираясь на каминную полку.

Она не переживала и вовсе не боялась нашей новой встречи!

– Да. Сначала, – невольно повторил я. – Сложно объяснить…

– Между теми, чьи сердца стучат в унисон, не бывает сложностей, – легко закончила она за меня.

Я прочистил горло. Ее замечание было редкостным заблуждением. Но это из-за ее молодости.

– Поймите, – начал я, – что во Франции…

Она резко развернулась, ее юбки взметнулись волной и опали.

– Нет уж. Тут и понимать нечего. За исключением того, что я вела себя как дурочка.

Я бросился к ней (по-дурацки выглядел именно я) и схватил ее за плечи.

– Милая Анна, вскоре по моему приказу пройдут особая церемония и месса… вам будет пожалован один из самых высоких аристократических титулов в нашем королевстве. Вы станете маркизой Пембрук. Не женой маркиза, а единовластной владелицей Пембрукшира!

Она выглядела потрясенной. Кровь отхлынула от ее лица, и оно побелело как мел.

– Совершенно независимой и полноправной главой рода, – продолжил я. – Этот титул навечно закрепится за вами и вашими потомками. В Англии равной вам будет лишь одна леди, маркиза Эксетер, да и то благодаря своему супругу. А вам не придется ни с кем делить это высокое имя, более того, такой титул жаловался всегда исключительно королевским родственникам. Мой дядя Джаспер Тюдор был графом Пембруком.

Я ожидал увидеть на ее лице выражение трепета или признательности, но ошибался. Вместо этого Анна взглянула на меня с невыразимой печалью.

– Неужели это все, чего я достойна? И мне не суждено стать королевой?

– Ничего подобного! Такое пожалование предназначено лишь для одурачивания Папы. Поскольку ему в голову придут те же мысли. И он тут же выдаст буллы Кранмеру – да-да, вашему Кранмеру! – и назначит его архиепископом Кентерберийским. Благодаря чему мы обретем свободу! Рукоположенный Римом Кранмер утихомирит возмущенных консерваторов, а затем объявит наш брак с Екатериной незаконным… И очень скоро обвенчает нас. Это лишь тонкий отвлекающий маневр, любовь моя, и ничего более!

Она задумчиво помолчала. На ее хорошеньком (хотя последнее время озабоченном) личике отразилась напряженная работа расчетливого ума… ума, равного Уолси. С большой долей вероятности я мог прочитать ее мысли: «Я отдалась ему. И возможно, уже жду ребенка. Что же будет, если, несмотря на его обещания, мне так и не удастся стать королевой?»

– А мои потомки? – невозмутимо спросила она.

– В жалованной грамоте будет указано, что ваш титул унаследуют все наследники мужского пола. И намеренно не оговаривается, что они должны быть законнорожденными.

– Почему же только мужского? Значит, моя дочь не получит титул, который безраздельно принадлежит мне?

– Анна… сложность вопроса о равных правах дочерей и сыновей как раз и привела меня к нынешнему положению! Неужели вы не понимаете…

– И когда же состоится эта церемония? – с улыбкой прервала она меня.

– Уже через пару недель. В Виндзоре. Закажите себе наряды, любовь моя. И отнесите расходы на счет личной королевской казны.

Смягчившись, она подошла и поцеловала меня. В считаные мгновения мы преодолели множество королевских покоев и оказались в моей опочивальне.

* * *

Я устроил Анне так называемое пожалование во время воскресной мессы в виндзорской часовне Святого Георгия. Этот готический храм с веерными сводами, светлый и блистающий, недавно обрел новый облик. Мне подумалось, что там будет вполне уместно провести задуманную мной церемонию, равных которой никто не устраивал.

По правде говоря, это было первое из моих беспримерных деяний, и меня еще очень волновало, что скажут люди. Начнут ли они роптать? Смирятся ли с неизбежностью, скрыв недовольство под любезными масками? Или на их лицах отразится откровенное осуждение?

Я пригласил Анну на королевский помост и, пожаловав грамоту, предложил огласить текст. Читала она на удивление громким чистым голосом, словно с вызовом предлагала герцогам Норфолку и Суффолку, французским и императорским послам, сановникам и прочим свидетелям найти в ее речи хоть одну оплошность. Так она держалась всегда: безрассудно дерзко и независимо. Как раз такой я любил ее и в итоге за это же возненавидел.

Когда Анна закончила, я подошел к ней и накинул на ее плечи отделанную горностаем алую мантию – новый титул давал право носить ее. Увенчав диадемой блестящие волосы новоявленной маркизы Пембрук, я завершил церемонию. Она поблагодарила меня любезно – но с такой холодной сдержанностью, словно обращалась к незнакомцу, – и после того, как в очередной раз зазвучали трубы, развернулась и величественно покинула часовню.

Я оглядел собрание, пытаясь уловить настроение присутствовавших. В воздухе повисло напряжение: никто не шелохнулся, полная неподвижность выдала и совершенное единодушие.

«Проклятье!» – подумал я, но тут же спохватился. Чего я, собственно, ожидал? Я сам с трудом выдерживаю день в новых башмаках. Поначалу они всегда досадно жмут или натирают. Но пройдет неделя-другая, и уже кажется, что вы родились в них. Точно так же придворные вскоре примут и Анну!

* * *

К вечеру того же дня я нашел ее в гостиной на Йорк-плейс.

Анна переоделась в простое светлое платье, не потрудившись украсить его драгоценностями. На столике поблескивала диадема, а со спинки кресла свешивалась алая бархатная мантия – должно быть, маркизе не хотелось убирать их.

Я одобрительно оглядел комнату. Обстановка отличалась изысканностью. Возможно, такие же перемены ждут и другие дворцы – из них наконец будет изгнан испанский дух. С огромным облегчением я отметил исчезновение исповедальни и покаянной молельни Екатерины, мрачная ниша превратилась в уютный закуток, освещенный солнцем. Здесь можно было отдохнуть и поиграть на лютне.

Вся лучась радостью, Анна пылко приветствовала меня. Мы слились в любовном объятии, совершенно забыв о показной благопристойности, явленной нами всего несколько часов тому назад.

– Вы ведете себя вовсе не как благородная маркиза, – заметил я.

– Зато благородными стали мои чувства! – парировала Анна, вырвалась из моих рук, едва не сбросив диадему, которую надела набекрень, и заливисто рассмеялась.

Я подошел и снял с нее украшение.

– Королевская корона подойдет вам лучше, – произнес я, ласково приподняв ее густые блестящие волосы и обнажив тонкую шею. – Хотя вас вряд ли устроит традиционная корона святого Эдуарда. Ваша шейка согнется под ее тяжестью. Придется заказать новую, более легкую корону.

– Разве моя шея недостаточно крепка?

Она вызывающе глянула на меня.

– Нет, просто старая корона ужасно тяжелая. Но не волнуйтесь, у вас будет новая. Прежние могли носить только особы с бычьими шеями.

– Такими, как у вас с Екатериной? – рассмеялась она.

Поистине, она напоминала шаловливого ребенка и казалась даже моложе принцессы Марии.

– Да. Для такой тяжести не годятся лебединые шеи, что соперничают с гибкими ивовыми ветвями и стеблями нарциссов.

Она расхохоталась, закинув назад голову.

– Тогда закажите для меня легкую корону, любовь моя, – сказала она, взяв меня за руки и увлекая в свой будуар.

Ее волосы волнами рассыпались по плечам. Анна заразительно смеялась; смеялся и я; никогда еще я не чувствовал себя таким счастливым, никогда не любил ее с такой страстью. Полагаю, что в тот сумасшедший, ослепительно яркий день мы и зачали Елизавету.

* * *

Первый день нового 1533 года. Отстояв целый день в Большом зале Хэмптон-корта на церемонии приема и раздачи подарков, я едва держался на ногах. За окнами белело низкое небо, а внутри все блистало огнями и золотом. Горели светильники, мелькали бархатные наряды, лилось вино. Я сделал много дорогих подарков – их выбирал Кромвель, ибо у меня не было времени на такие мелочи, – и получил в ответ множество бесполезных и льстивых подношений.

Вернувшись к себе, я порадовался окончанию праздничной пытки. Я послал за Анной, и она явилась почти мгновенно.

– Счастливого Нового года, любовь моя.

Я вручил ей в подарок очередную драгоценность. Мне думалось, что ей уж надоели блестящие побрякушки. Но сегодня, увидев иерусалимский сапфир, она онемела от восторга.

– Я еще не оправил его в кольцо или брошь, – пояснил я. – Этот самоцвет привезли в Англию крестоносцы, сражавшиеся бок о бок с Ричардом Львиное Сердце. Более трех веков камень покоился в древнем сундуке, завернутый в эту замшу еще в Святой земле. Почему-то до сих пор мне не хотелось тревожить это сокровище.

Поняла ли она мой намек?

Она нежно коснулась древней замши.

– Ничто на свете не сделает этот подарок более драгоценным. Вот подходящее для него местечко, – сказала она, аккуратно сложила сверток по старым складкам и убрала в бархатный мешочек.

Ее глаза сияли невиданным доселе блеском.

– У меня тоже есть для вас новогодний подарок. Ваше сокровище из Святой земли послужит для него благословением… Я буду беречь его вечно.

Она стояла передо мной с пустыми руками.

– И где же он? – спросил я.

– Он… Я подарю вам ребенка.

В воздухе повисли четыре слова, произнесенные ее тихим голосом и значившие для меня больше, чем все богатства крестоносцев. Я онемел от исступленного восторга.

– Анна…

– Он родится в конце лета.

Кроме ее имени, мне не удалось вымолвить ни звука.

Значит, все верно: свершенные мной перемены праведны.

* * *

Всю ночь я ворочался в кровати, попеременно испытывая то головокружительное ликование, то прозаическое уныние, подобно больному оспой, которого по очереди терзают жар и озноб. Радость была велика: Анна ждала ребенка, моего долгожданного наследника…

Но хватало и трудностей: надо обвенчаться с Анной, пока она беременна, и наш брак должен выдержать любые удары закона, какой бы молниеносной силой он ни обладал. А еще было бы славно – необязательно, но очень кстати, – если бы удалось короновать Анну. Благодаря пышной церемонии новая королева затмила бы образ Екатерины в народной памяти. Хотя задача не из простых…

Итак… для начала необходимо законное венчание. Без него все прочее бессмысленно. Надо как можно скорее получить буллы от понтифика. Для достижения этого следует отвести глаза римским святошам… то есть показать, что я полностью утратил интерес к Анне, и добиться расположения папского нунция дель Бруджио. Климент должен быть убежден, что назначение Кранмера архиепископом Кентерберийским – легкая блажь короля и более чем скромная цена за то, чтобы надежно удержать его в папских объятиях.

Но для осуществления этого плана Анне придется подыграть мне – притвориться, что она смирилась с отставкой и готова покинуть двор. Я был уверен, что она с удовольствием примет участие в этом представлении.

* * *

Однако Анна сильно обиделась.

– Сидеть взаперти в собственных покоях? Рыдать на глазах у слуг? Никогда!

– Анна, это крайне необходимый обманный маневр.

– Опять будем «дурачить Папу» – как вы заявили мне осенью?

– Точно.

– Ну уж нет! – вспыхнула она. – Вы каждую свою увертку норовите обрядить в папскую мантию. Думаете, я полная дура и не могу понять, что вы на самом деле задумали?

– Анна… – Я терпеливо объяснил ей, в какие хитросплетения мы попали из-за необходимости соблюсти все законы, и заключил: – Только тогда наш ребенок будет считаться законнорожденным.

– Ребенок! Ребенок! Неужели отныне вы станете твердить мне только о нем? А какой удел достанется Анне? Бедной, несчастной Анне?

Лицо ее приняло выражение несказанной муки. Затем она вскочила и бросилась в соседний будуар. Я вдруг осознал, что в ярости сжимаю и разжимаю кулаки. Я готов противостоять кому угодно, могу манипулировать Папой, парламентом, подданными… Но лишь в том случае, если Анна будет моей союзницей, а не противником.

Она вернулась и приблизилась ко мне не совсем уверенной походкой.

– По-моему, надо как можно скорее обвенчаться, – спокойно произнесла она.

Сильный аромат розовой воды, которой она сполоснула рот, почти заглушал запах рвоты.

– Нам необязательно дожидаться Кранмера, – продолжила она. – Он сможет узаконить брак позже… задним числом. Для того и нужны архиепископы и папы. А обвенчать нас может любой священник.

– А как же публичная церемония… разве не о ней вы мечтаете, разве не об этом грезят все знатные дамы?

– Обычные женщины – да. Но у меня есть… любовь короля… и мне не нужно ничего подобного. Я только хочу стать вашей женой перед Богом.

Она права. Венчание, проведенное обычным священником и должным образом засвидетельствованное, не менее законно, чем пышная церемония в соборе. Возможно, оно будет подлинным таинством… Мое настроение заметно улучшилось. Не так ли поступил мой дед Эдуард, тайно обвенчавшись с Елизаветой в канун майских праздников?..

Тайные ритуалы… какая роскошь для короля! Анна то и дело открывала мне новые пути, которые раньше казались невозможными…

В конце января, когда холод проникает сквозь стены, под пустынными сводами Брайдуэллского дворца гуляли ледяные сквозняки, заставляя дрожать и часто кланяться пламя свечей. Они горели повсюду во множестве – ленивое солнце не желало подниматься часов до девяти, и в пять утра еще царила ночь. Мутно темнело окно, залепленное мокрым снегом. Возле него стоял смущенный и заспанный капеллан Эдвард Ли. У наших свидетелей тоже был слегка оторопевший вид.

Я нарядился в украшенный вышивкой камзол мшисто-зеленого оттенка и новый плащ с капюшоном, подбитый лисьим мехом. Остальные наспех надели что под руку попало, получив срочное приглашение явиться в мансарду. Заранее никого не оповещали, опасаясь того, что, узнав о тайной церемонии, кто-то попытается помешать ей.

Появилась Анна. В светло-голубом платье и меховой накидке она выглядела блистательно, несмотря на сонное выражение лица. Я предложил ей руку, мы прошли к алтарю и встали рядом.

– Вы можете приступать к брачной службе, – сказал я капеллану Ли.

– Но, ваша милость, у меня нет разрешения и никаких распоряжений от Его Святейшества…

– Они уже получены, – солгал я. – Позже вы убедитесь, что Папа дал одобрительную санкцию на брак.

В некотором замешательстве он приступил к древнему ритуалу. Я сжал руку любимой. Голова у меня шла кругом – наконец Анна станет моей женой! Скромная церемония без оглушительных фанфар и высокопоставленных церковников. И никаких завершающих ее торжеств и турниров. Вместо всего этого – безрадостный тайный обряд с Анной, не имевшей даже свадебного платья, под музыку завывающей за окном зимней вьюги. Пламя свечей трепетало на ветру, проникавшему в узкие щели растрескавшегося строительного раствора. Холод стоял жуткий, и, когда настало время обмениваться кольцами, мои пальцы совершенно закоченели.

Никто не ликовал, когда все закончилось. Молчаливая вереница свидетелей покинула мансарду и, как призрачная тень, растворилась в сером утреннем сумраке.

Оставшись одни, мы с Анной переглянулись.

– Что ж, жена моя… – нарушив затянувшееся молчание, начал было я.

Мне хотелось поздравить ее в легкомысленной, шутливой манере, но это желание пропало, когда я взглянул на нее: ее молодость и красота, да и вся ее жизнь теперь принадлежали мне.

– Ах, Анна!.. – только и воскликнул я.

Обняв новобрачную, я ощутил, как все мое существо наполняется живительными силами. Как долго длилось ожидание, но оно благополучно завершилось, и судьба окончательно соединила меня с Анной, ныне моей законной женой.

* * *

Следующие несколько дней пролетели как сон. Я словно находился между небом и землей: днем, облаченный в парадные одежды, подписывал разные бумаги, в общем, выполнял королевские обязанности, а по ночам, сбрасывая торжественную маску, становился любящим молодоженом, тайным мужем Анны.

* * *

Январь закончился, начался февраль. Папа по-прежнему медлил. Из Рима не поступало никаких известий. Излишняя настойчивость могла бы выдать меня. Поэтому приходилось терпеливо ждать… а уж терпению жизнь меня научила.

* * *

Середина февраля. С карнизов свисали длинные сосульки, снега навалило выше колен. Дни стали длинными, и, судя по теням, до весны осталось недолго. Приближалась Пепельная среда, день покаяния. За ней последует Великий пост…

* * *

Перед началом поста я устроил скромный воскресный обед. Хотелось выпить вина, вдоволь поесть оленины и прочих яств, что будут запретными грядущие сорок дней. Я пригласил только тех, кого действительно желал видеть: Брэндона, Карью, Невилла и… Нет, не стоит врать. Честно говоря, лишь эту троицу я считал близкими людьми, а остальных гостей – Кромвеля, отца Анны и ее брата с женой Джейн – позвал из политических соображений… Болейнов – ради Анны, Кромвеля – чтобы он дал хоть немного отдохнуть своим тайным осведомителям. Потупив глаза, Анна сидела в окружении своих родственников, как и подобает незамужней девице. Ее девичья скромность пробудила во мне сладострастие, и я с удовольствием подыгрывал ей – эта игра воспламеняла мои желания больше, чем когда мы оставались в уединении.

Колеблющийся свет канделябров едва освещал ее фигуру, оставляя лицо в тени. Столовая была погружена в полумрак. В великолепном шкафу, который стоял у стены, поблескивала серебряная посуда в византийском стиле – подарок венецианского дожа. Как красиво смотрелась она в отблесках живого пламени; византийцы вообще создавали одни шедевры…

– Взгляните на это великолепие, – небрежно сказал я сидевшей рядом со мной вдовствующей герцогине Норфолк. – Эта серебряная посуда… разве не подобна она такой блестяще одаренной женщине, как маркиза Анна?

Герцогиня ответила мне пронзительным орлиным взором.

– Как вы могли сказать такое? – укорила меня Анна на следующий день, когда мое легкомысленное замечание распространилось среди придворных.

Да, высказывание, сделанное во хмелю, не кажется остроумным при отрезвляющем свете дня.

– Во всем виновато вино, – заключил я, устав оправдываться и давать пояснения.

– Хвала Мадонне, следующие сорок дней обильных возлияний не предвидится!

– Когда закончится пост, вы будете гулять со мной, не таясь, как моя жена и королева.

Это прозвучало как обещание.

– В канун Пасхи вы пойдете на службу рядом со мной, одаренная всеми титулами и королевскими драгоценностями!

– В канун Пасхи?

– Да. Поэтому все сорок постных дней вы можете молиться лишь о благополучном разрешении от бремени и долгом счастливом царствовании. Так все и будет… клянусь.

Через три дня наступила Пепельная среда. Промозглый холодный день. Седой пепел на моей голове… «Помни, человек, что ты прах, и в прах обратишься».

«Прах…» – прошептал я, всем сердцем пытаясь постичь эту молитву, хотя во время поста 1533 года прахом еще не был. Меня переполняли надежды и радость жизни, ко мне пришло благословенное счастье – я был королем Англии, и Анна стала моей женой.

* * *

Двадцать второе февраля. Ранним утром Анна вышла из часовни, и во внутреннем дворе ей случайно встретилась компания придворных. Среди них она заметила Томаса Уайетта.

– Том! – воскликнула она, бросаясь к нему с протянутыми руками.

Ее громкий голос колокольчиком прозвенел в морозном зимнем воздухе.

– Ах, Том! Последние дни я просто мечтаю о яблоках. О простых яблоках, Том! И никто не может их достать! Ну что за прихоть, ума не приложу. – Она боязливо оглянулась. – Король говорит: «Должно быть, вы ждете ребенка!» Но я ответила ему: «Нет! Нет, не может быть!»

Рассмеявшись, она повернулась и убежала, оставив кавалеров в смущенном безмолвии. Но молчание не длилось долго, и вскоре новость обсуждал весь двор. Достигла она и моих ушей.

* * *

– Анна! Что означала ваша выходка?

Теперь настал мой черед отругать ее.

Сидя возле окна, она лениво перебирала струны лютни. Через окно проникал тусклый свет, казалось, все кругом изнемогало от тоски и уныния. Зима давно всем опостылела.

– Ничего, – вяло пробормотала Анна. – Я не понимаю, что на меня нашло…

Ее равнодушное оправдание вполне сошло за извинение. У меня не нашлось сил продолжать обсуждение.

– Несомненно…

Я взглянул на блеклые луга с однообразно серыми проплешинами пожухлой прошлогодней травы и пятнами почерневшего снега. Сколько же еще ждать? Когда придут вести из Рима? Южные дороги уже очистились.

– Проклятый Климент! – в сердцах воскликнул я.

Анна продолжала играть на лютне.

– Проклятая Екатерина! – добавил я для пущей важности. – Я отправил к ней очередную делегацию с повелением отказаться от своих претензий. Она не супруга мне и никогда не была ею. Однако упорствует по-прежнему. Точно попугай, твердит одно и то же: «Меня законно обвенчали с принцем Генрихом. Его Святейшество одобрил наш брак. Я была, есть и буду женой короля до самой моей смерти».

– До самой смерти? – Анна отложила лютню. – Некоторые попугаи живут очень долго… Не запереть ли ее в золотую клетку, чтобы она пела свои песни без слушателей?

Да уж. Я окинул взглядом унылые, тянущиеся до горизонта просторы. Можно, разумеется, отправить Екатерину в местечко, где подобный пейзаж не меняется круглый год. Пусть поет псалмы куликам!

Бакден, построенный из красного кирпича, был вполне пристойным (по меркам Эдуарда III) дворцом в епископских владениях Линкольншира, и находился он на границе обширных болот, что тянутся вдоль восточного побережья страны – в так называемой Восточной Англии, древнем королевстве с таинственной историей и нездоровым климатом.

Приказ я издал незамедлительно. Вдовствующую принцессу надлежало срочно перевезти в Бакден.

Пусть себе томится на болотах!

* * *

Через пять дней прибывший из Амптхилла курьер доложил, что Екатерина протестует против переезда в Бакден, не признает никаких титулов, кроме королевского, и заказала для своей свиты новые ливреи – они украшены золотым вензелем, сплетенным из начальных букв наших имен. Я едва не взревел от ярости, когда мне вручили собственноручное послание этой особы. Имя адресата было написано знакомыми жирными черными каракулями – дабы привлечь мое внимание.

Я вскрыл письмо. Оно натурально передавало настроение Екатерины, словно сама она предстала передо мной во плоти. Разумеется, в нем не содержалось ничего особенного, лишь привычные упреки, которые завершались опостылевшими мне заверениями в вечной любви, преданности и верности. Тьфу! Когда же она начнет ненавидеть меня? Я мечтал об этом.

Почему она не выражает своей злобы? У нее есть для этого все причины. Любая нормальная женщина давно прокляла бы меня. Но не Екатерина Арагонская, дочь Фердинанда и Изабеллы, гордая испанка. Ненависть ниже ее достоинства. Именно поэтому так трудно договориться с ней на разумных условиях.

Опустившись на подушки, я взял свою миниатюрную арфу. Музыка, только музыка способна успокоить мою душу.

Менее получаса мне удалось провести в блаженном уединении, его нарушил Генри Норрис, самый преданный из моих камергеров.

– Ваша милость, – встревоженно произнес он, – прибыл посланник от Его Святейшества.

Я вздрогнул. Долгожданные папские буллы для Кранмера!

Норрис прочел мои мысли.

– Увы! Хороших новостей нет. Доставлено распоряжение Климента, в коем вам предлагается удалить Анну и воссоединиться с Екатериной… под страхом отлучения от церкви.

– Отлучения?!

– Да.

В дверях за Норрисом маячил Кромвель. Я пригласил его присоединиться к нам. Меня не обеспокоило, каким образом Кромвель и Норрис узнали содержание папского письма.

– Знает ли посланник, что мне доложили о его прибытии?

– Конечно нет! – негодующе возразил Кромвель. – В том-то и дело. Если вам угодно, мы позаботимся о том, чтобы ему не удалось передать письмо в ваши руки. Тогда ни вам, ни ему не придется беспокоиться о дальнейших событиях. Климент же удовлетворится тем… что, очевидно, его распоряжения никому не известны.

– Это то, что нужно.

Кромвель позволил себе легкую улыбку.

* * *

Я послал за Анной. Мне хотелось услышать, что она, со свойственной ей непосредственной живостью, скажет по этому поводу.

Анна явилась без промедления. Моя сладкая как мед любимая жена действовала на меня целительно – так в детстве нянюшкина камфорная мазь облегчала боль в горле, когда я простужался.

– Как сегодня дела, любовь моя? – ласково спросила она.

– Ничего хорошего, – проворчал я и сообщил последние новости.

Анна посмеялась над письмом Екатерины, особенно развеселили ее новые ливреи с вензелями, символизирующими любовный союз. Но потом ее смех резко оборвался, и на лице отразилось страдание.

– Несчастная отвергнутая женщина, – медленно произнесла она. – Трудно любить того, чьи чувства потеряны безвозвратно.

Я настороженно взглянул на нее, но, похоже, она просто рассуждала.

– У ирландцев есть печальная триада об ожидании, – продолжала Анна. – Невыносимо горько ждать смерти и не умирать; угождать и не дождаться одобрения; и ждать того, кто не идет.

– Но я не иду к ней из-за вас. И вы ее жалеете? – удивился я.

– И да, и нет… Нет – потому что сделанного не воротишь. Да – потому что и я когда-нибудь могу оказаться на ее месте.

Абсурдная мысль. Можно ли представить Анну тучной, пятидесятилетней, изводящей себя молитвами и домогательствами к охладевшему мужчине. Никогда. Анна предпочла бы смерть.

– Бестолковый разговор, – заметил я и, меняя тему, сообщил ей о папском распоряжении.

– Значит, опять придется играть с ним в прятки? – весело спросила она.

– В такой игре вы преуспели. А теперь, любовь моя, вам придется научить этому искусству и меня.

Долгие годы она ловко пряталась от меня, заставляя терзаться и мучиться, но теперь я мог насладиться ее мастерством, более того, получить от него реальную выгоду. Мне не терпелось посмотреть, как она будет водить за нос римского посланника.

Сгустились сумерки. Вскоре Норрис принес нам ужин и охапку дров для камина. Вечер сулил приятное уединение. Анна с улыбкой смотрела на сдержанного, тактичного камердинера, тщательно исполняющего свои обязанности.

Всем своим видом он давал понять, что не стоит обсуждать при нем наши тайные планы.

В камине потрескивал огонь; его жар разгорячил мою кровь. Я изрядно распалился, однако, подобно своему слуге, сохранял внешнюю чопорность и вежливым кивком поблагодарил его, когда он убрал со стола остатки трапезы. Норрис подкинул в камин пару благоухающих поленьев и, испросив дозволения удалиться до утра, закрыл за собой дверь.

Я отнес Анну в кровать, застланную свежими простынями, которые выгладил другой усердный слуга.

– Ах, женушка, – сказал я, лежа на спине и обнимая Анну. – Вас нельзя не обожать!

Приложив ладонь к ее округлившемуся животу, я испытал чувство необычайной полноты бытия.

Почему же тогда я не мог плотски любить ее? Почему вдруг мое мужское естество стало таким же мягким, как девичьи груди? Непостижимая тайна. Мои чресла пульсировали, но вяло.

Я отвернулся, скрывая мучительное смущение. Но Анна все поняла; конечно поняла. Если бы она сказала хоть слово, оно повисло бы между нами навеки.