Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Так бывает во сне, когда возвращаешься туда, где уже не чаял оказаться. Антоний и я восседали на посеребренных тронах, а вокруг нас колыхалось море людей, сливаясь за гранью видимости с настоящим морем. Над головами раскинулась безбрежная синева небосвода, по которому благодушно проплывали белые облака, а под ними поднимались столь же белые и величественные здания Александрии.

Мне пять лет, я любуюсь церемониальным шествием моего отца, колесница Диониса со скрипом катится мимо библиотеки…

Мне восемнадцать, я праздную собственное восшествие на престол – еду по белым улицам, а по сторонам толпится народ, и все взоры устремлены на меня…

Мне двадцать пять, я следую за погребальными дрогами Птолемея под высокие пронзительные вопли плакальщиков…

Мне тридцать пять, я наблюдаю за тем, как Антоний шествует по улицам в неком подобии римского триумфа, а за ним ведут пленников из Армении.

И снова праздники, праздники. Александрия прибрана и украшена гирляндами в честь того, что Антоний награждает меня и наших наследников всеми царствами Востока.

Александрия, привычная ко всему, теперь снова радуется новой устроенной нами церемонии – празднику возмужания Цезариона и Антилла. С этого момента Цезарион по греческому обычаю зачисляется в эфебию для обучения военному делу, а Антилл получает право надеть toga virilis – одеяние, делающее его, по обычаям Рима, взрослым мужчиной.

На расходы мы не поскупились – в конце концов, мы могли себе это позволить. Даже если надежда истает, солдаты дезертируют, корабли сгорят, у нас останутся деньги, отвага и щедрость. Правда, предварительно мы с Антонием долго и мучительно размышляли: мудро ли объявлять Цезариона и Антилла совершеннолетними? Поможет ли это для их выживания? Антоний считал, что Октавиан скорее оставит в живых детей, чем взрослых, но я ответила, что уже поздно. Формально мы выступили против него в защиту прав Цезариона, и Октавиан ни в коем случае этого не забудет. Что же до Антилла, то всем известно, что он является прямым наследником Антония, а значит, в глазах Октавиана должен понести кару за своего отца. В качестве взрослых они, по крайней мере, имеют право претендовать на уважение и внимание, подобающие их происхождению. Дети же могут просто «пропасть без вести», как часто случалось.

– Если они попадут в руки Октавиана, ему придется предъявить им обвинение как взрослым и отдать под суд, – пояснила я. – Однако Цезарион за пределами Египта будет недосягаем, а вменить в вину Антиллу при всем желании нечего – кроме того, что он твой сын. К тому же Октавиан лично знает Антилла и, скорее всего, пощадит его. Таким образом, объявляя их совершеннолетними, мы дадим им шанс на спасение и предоставим наилучшую защиту из возможных.

Звучало все это разумно и убедительно, но на деле обернулось по-другому. Мы не спасли детей, а обрекли их на гибель.

– Может быть, он сделает царем Александра, а старших мальчиков оставит в покое? – предположил Антоний.

Подобный оптимизм вызвал у меня лишь смех.

– Ты и вправду веришь, будто Октавиан отдаст трон Египта твоему сыну? То есть, по существу, наградит тебя? Да, об этом можно мечтать, однако до сих пор подобного великодушия за ним не наблюдалось. – Я покачала головой. – Будь мои дети чистокровными Птолемеями, дело обстояло бы иначе. Но в данных обстоятельствах именно их римское происхождение таит в себе угрозу.

Антоний кивнул:

– Да, ведь если подумать, они все родственники. В том числе и Октавиана.

– Именно родство делает их опасными для него.

Итак, мы подготовили церемонию. Цезарион должен был проехать по городу в царском облачении, держа в руках свиток с указом о зачислении в эфебию, и торжественно представиться мне в новом качестве. Одновременно с ним объявили совершеннолетним и Антилла, которому исполнилось всего четырнадцать.

Помимо иных соображений, меня радовала возможность показаться народу и положить конец толкам и слухам о моем здоровье, внешности, состоянии ума. Я была благодарна Антонию за то, что он предоставил мне этот шанс.

Сам он, казалось, оправился после поражения при Актии и унижения со стороны Галла. Видимо, подготовка к публичному мероприятию пошла ему на пользу, и он взял себя в руки. Последние месяцы Антоний провел почти как Цезарь по возвращении из Испании. Это способствовало восстановлению равновесия и душевного покоя.

«Но не в полной мере», – сурово уточнила я про себя.

Мы с Антонием, одетые в парадные платья, взирали на наших старших детей, которых провозглашали взрослыми. Младшие дети сидели рядом с нами, и я не могла не задуматься о том, какое будущее их ждет.

Возможно, Антоний прав, и в итоге они выиграют. Они обладают магией наших имен, но не запятнаны нашим позором. Их юность и невинность могут стать им защитой. Я подумывала отослать Александра и Селену в Мидию, где у Александра имелась нареченная невеста, но пока не решилась. Я размышляла.

Трубы возвестили о том, что процессия приближается. Мы приосанились, готовые приветствовать наших сыновей. Из-за поворота, огибая Гимнасион, выкатили сверкающие колесницы, и воздух наполнился восторженными криками.

Как уверенно они держались! Как горделиво, как величественно! Толпа в знак восхищения осыпала их цветами.

«Помните это, дети мои! – молча молилась я. – Слушайте эти крики, взирайте на эти лица, ощутите вкус всеобщего восхищения, пьянящего сильнее вина. Запомните все, ибо счастье преходяще».

Колесницы приблизились, и кони грудь в грудь остановились у подножия помоста. Мальчики – мужчины! – сошли наземь и поднялись на возвышение, где мы ждали их и гордились ими, как гордится любой землепашец и рыбак сыном, впервые взявшимся за плуг или сеть.

Цезарион встал рядом со мной. Он перерос меня и сейчас, на пороге разлуки, казался особенно привлекательным. В этом юноше уже угадывался будущий великолепный мужчина.

Я взяла его за руку и высоко подняла ее. Внизу волновалась огромная толпа.

– Мой народ! – возгласила я, и мой голос, привыкший к публичным речам, как и Антония, разнесся над всей площадью. – Отныне у вас есть царь. Царь Египта, муж, который будет править вами. Внемлите ему!

Затем я повернулась к Цезариону – моему первенцу, моей гордости. На его лице отражалась вся торжественность и таинственность этого дня. Моя собственная жизнь в сравнении с ним умалилась до песчинки, ибо он являл собой высшее мое достижение и наследие.

Мое и Цезаря.

По завершении церемонии мы вернулись во дворец. В таких случаях принято устраивать пиры, хотя я не совсем понимаю почему. Видимо, наши смертные натуры используют любой повод, чтобы праздновать и веселиться, поднимая чаши.

Сегодня мы пировали за длинным столом, устроенным по римскому обычаю, причем во главе его на почетном месте восседал Цезарион, а мы с Антонием расположились по бокам от него. Антилл сидел рядом с Антонием.

На голове Цезариона красовалась ритуальная корона, придававшая его облику еще большее великолепие. Каким царем он может стать! Не будучи излишне чувствительной, я всегда отличала подлинное от мнимого. Однажды, в темные часы между закатом и рассветом, мы с Цезарем дали жизнь этому удивительному человеку. Какая судьба!

Я понимала, что голос мой дрогнет, если я вздумаю говорить. Поэтому я молча подняла чашу и выпила за него – мое сокровище, мое высшее достижение.

– Мальчики мои, сегодня вы показали себя достойно, – громко провозгласил Антоний. – Но учтите: скоро мы устроим игры, и я хочу, чтобы вы приняли в них участие.

Мне налили вино в агатовую чашу, принадлежавшую нашей семье много поколений. Я пробежала губами по ее ободу, столь гладкому, что он, казалось, придавал напитку дополнительную мягкость. Я почувствовала, что скоро мой голос окрепнет. Немота меня не прельщала.

Праздник продолжался. Я могла бы сейчас описать каждое блюдо, каждый тост, однако времени у меня мало. Золота пока хватает, а вот времени, увы, в обрез. Оно похищено у меня, украдено Октавианом. Поэтому мне придется опустить подробности обеда, состоявшегося совсем недавно. Совсем недавно – целую жизнь назад.

Спокойное море отливало особенным сине-зеленым цветом, присущим только водам Александрии. Его невозможно сравнить ни с одним из драгоценных камней. Бирюзе недостает прозрачности, аквамарин слишком бледный, лазурит слишком темный. Однако ответ Октавиана прибыл не морем, а по суше, и доставил его не особый посланник, а обычный гонец. Явно чтобы задеть меня.

Царице Клеопатре, непримиримому врагу Рима.

Приветствую тебя. Получив твое изъявление покорности, выражаю удовлетворение. Что касается твоих предложений, не могу принять их. Слишком многое стоит между нами. Как можно поверить твоим словам и вернуть корону, когда ты до сих пор ни в чем не проявила доброй воли? Я хочу быть уверенным, что ты разумна – какой была всегда, пока не связала судьбу со злосчастным Марком Антонием, – тверда в своих намерениях и заслуживаешь доверия. Мне требуются убедительные доказательства. Какие именно? Голова названного выше Антония или выдворение оного из твоих владений с передачей в наши руки. Он уже ничего собой не представляет и не должен стать препятствием для достижения взаимопонимания между главами государств, каковыми мы являемся.

Сделай это, и мы проявим встречную доброжелательность. Но сначала сделай. В противном случае мы сочтем тебя не заслуживающей доверия.

Император Г. Цезарь.

Я перечитала письмо. От такой наглости голова шла кругом. Итак, я должна принести Антония в жертву – но ради чего? Об этом толком не сказано. Слова «встречная доброжелательность» можно толковать как угодно. Октавиан слишком предусмотрителен, чтобы доверить бумаге что-либо, похожее на обязательство.

Я отметила его нежелание возвращать корону и скипетр. Может быть, в этот момент он поглаживает их, любуется ими. И это «мы». Да, по сути он царь. Это я заметила.

«Голова названного Антония»!..

Он думает, что я спрячу убийцу за занавесками и тот нанесет роковой удар, когда утомленный любовью Антоний уснет на моем ложе? Что я буду целовать Антония, гладить его волосы, разжигать в нем желание, замышляя убийство?

О, Октавиан, и это ты предлагаешь мне такое – ты, выставляющий меня исчадием зла и рабыней собственного тщеславия!

Ночью, когда Антоний пришел ко мне в спальню, я никак не могла избавиться от мыслей об этом. Отрубить голову – до какой низости и мерзости дошел Октавиан, превращая его благородное чело в предмет грязного торга! Какая постыдная, низменная вульгарность!

Конец настал, и нам оставалось лишь встретить его с честью. Как сохранить честь, распахнув двери перед врагом? Я этого не знала. Об этом нигде не написано. Придется думать самой.

Но голова Антония дороже, чем все царства мира. Он дал мне возможность познать свободу и блаженство, за него я буду сражаться до последнего вздоха. Октавиан жестоко ошибся, полагая, что я похожа на него. А раз он ошибся в одном, мог ошибиться и в иных предположениях.

Стоило помолиться, чтобы так и оказалось.

Дни проходили за днями, погожие и ясные. Утро встречало нас беспечной чистотой и свежестью росы, каждый полдень заполнялся движением и делами, каждый вечер на закате в просветы между облаками начинали проглядывать звезды. Все было как всегда, как обычно. Настолько обычно, что нам требовалось напрячь все воображение, чтобы поверить в затаившуюся где-то там, далеко за горизонтом, невидимую, но вполне реальную угрозу.

Предполагается, что конец приходит к человеку в огне и дыме сражения, в немощи глубокой старости или вместе с моровым поветрием, но трудно поверить в его приближение, когда мир вокруг так благостен и обманчиво спокоен. Возможно, последним нашим врагом и было это ложное чувство безопасности.

Тянуть больше я не могла, приближался конец мая. Цезарион должен уехать. До нас дошли слухи, что Октавиан уже перебрасывает свои легионы из Азии в Сирию. Он прибыл в Антиохию и обосновался в нашем дворце – том самом старинном дворце, что так славно послужил нашей любви, – и двинулся дальше на юг. От самой восточной из наших пограничных крепостей его теперь отделяло менее пяти сотен миль, тогда как в двухстах милях к западу от нас Галл уже захватил наш передовой пограничный пост. Они собирались взять нас в клещи, но путь через южную пустыню оставался свободным. К середине июня Цезарион уже доберется до Копта. Должен добраться.

Но сколько скорби, сколько горечи в этих словах! Я вынуждена оторвать его от себя и вверить милости судьбы на всю оставшуюся жизнь. У меня не было сомнений: после того как парус унесет его прочь, мы больше не увидимся.

Я провожу его до главного русла Нила, а потом поверну обратно.

Мы перешли на борт небольшого суденышка по ступеням озерной гавани. Мы собирались повторить тот самый маршрут, каким много лет назад я, Мардиан и Олимпий проплыли, совершив побег из дворца. Теперь из того же дворца, только не по своей воле, предстояло бежать моему сыну.

Высокий озерный тростник рос здесь гуще, чем обычно. Лодочнику приходилось изрядно трудиться, раздвигая стебли, щедро осыпавшие нас золотой пыльцой, в то время как над головами кружили растревоженные нашим вторжением бабочки. Из озера мы попали в канал, который вел к Канопскому рукаву Нила, а оттуда путь лежал в главное русло. Мы выплыли из зарослей, и ничто больше не задерживало наше продвижение: канал был углублен и расчищен. Я могла бы радоваться, если бы это не означало скорую разлуку с сыном.

Выйдя в Канопский рукав, мы поставили парус, поймали северный ветер и бойко заскользили мимо зеленых полей, раскидистых пальм и ослов рядом с неизменными водяными колесами.

– За Первым порогом уже начинается подъем Нила, – сказала я. – Но ты должен достичь Копта прежде, чем река разольется.

– Знаю. – Мы стояли у поручней, глядя на убегавшие назад берега, и Цезарион накрыл мою руку своей ладонью. – Я тщательно все это изучал.

Он улыбнулся.

Другое путешествие вверх по Нилу я совершила с Цезарем, когда мой мальчик еще пребывал в моем чреве. Да, нынче он плыл тем же путем, хотя и не мог его помнить. Зато наверняка помнил, как мы с ним посетили Дендеры, где он запечатлен на стене храма в виде фараона.

– Одно дело – прочитать, другое – увидеть собственными глазами, – сказала я. – В жизни многое выглядит иначе, чем в книгах.

Я не переставала любоваться его лицом, мужественной линией рта, четко очерченной челюстью. На его шее висел медальон Цезаря – тот самый, когда-то подаренный мне. Когда что-то подходит к концу, нет ничего хуже захлестывающего потока воспоминаний о прежних днях. Вот и сейчас воспоминания опутали меня, как водоросли опутывают весла, лишая их подвижности.

Хватит, хватит!

Я приказала своему сознанию изгнать эти яркие образы былого прочь.

«Лучше я буду просто стоять на палубе рядом со своим сыном, просто побуду с ним здесь и сейчас!» – взмолилась я.

И молитва не пропала даром: прошлое было выброшено из моего сознания, как старое тряпье, и оставшееся время плавания принадлежало только нам двоим.

Когда мы добрались до главного русла Нила, на пристани ниже Мемфиса нас уже поджидала большая, тщательно снаряженная барка. Это была не царская ладья, ибо я хотела, чтобы Цезарион привлекал к себе как можно меньше внимания. Судно принадлежало торговцу зерном – человеку надежному и полностью заслуживающему доверия. На борту находились солдаты и проводники, которым предстояло сопроводить Цезариона через пустыню в Беренику, а потом в качестве телохранителей отправиться с ним в Индию. Его наставник Родон тоже собрался в путешествие, прихватив с собой два сундука книг.

– Все, сын. Медлить больше нельзя. Нам пора расстаться.

– А ты не проводишь нас до пирамид? – спросил он, ловя мой взгляд. – Мы могли бы остановиться и осмотреть их.

«И ничего не увидеть», – подумала я, ибо глаза наши были бы полны слез.

– Нет. Лучше расстаться здесь. Мы побываем там в другой раз, вместе, в более счастливые дни.

Я говорила, а сама не могла оторвать взор от его лица, словно хотела насытиться этим зрелищем на все оставшиеся дни жизни.

Она наклонился и обнял меня.

– Мама! – прозвучал его голос у моего уха.

– Да пребудут с тобой боги, – шепнула я. – И да защитит тебя твой отец!

Да, пусть бог сохранит своего сына! Я крепко обняла Цезариона и не разжимала объятий очень долго. Но в конце концов я все-таки заставила себя отпустить его и отступить на шаг. Расстояние между нами в этот миг составляло меньше пары локтей, но мы уже разъединились; скоро нас должен разделить целый мир.

– Прощай, мой сын.

Я дождалась, пока он первый повернулся и поднялся по сходням на поджидавшую барку. Провожая его взглядом, я возглашала молитву за молитвой, призывая Цезаря помочь единственному его земному сыну и наследнику.

– Не покидай нас! – взывала я из самой глубины сердца. – Не покидай нас сейчас!

Печальный обратный путь наша ладья проделала без паруса, ибо Нил сам нес ее вниз по течению. Барка Цезариона, удаляясь, становилась все меньше, потом превратилась в точку и исчезла. У Канопского рукава мы по каналу подплыли к храмовой пристани Гелиополиса. Сходить на берег я не собиралась, но хотела послать приветствие Накту. Он, однако, удивил меня тем, что сам поспешил к причалу в сопровождении двоих жрецов в белых одеждах. С моего разрешения он поднялся на борт.

– Божественная царица, – сказал он, отвесив низкий поклон, – я благодарен судьбе за то, что мы встретили тебя здесь. Это ответ на мои благоговейные мольбы, ибо у нас имеются важные новости, которые нельзя доверить гонцу. – Он указал на двоих жрецов. – Это мои братья по служению богам, прибывшие из храмов Фил и Абидоса.

Я удивилась, ибо даже не решалась молиться об этом. Но вот они здесь, в ответ на невысказанное.

– Очень рада вас видеть, – приветствовала их я.

Два самых почитаемых паломника храма Исиды и Осириса сами явились ко мне в лице своих служителей.

– Мы доставили тебе важные известия, – промолвил тот, что повыше ростом, прибывший из Фил. – Народ Верхнего Египта готов сражаться за тебя.

Я была растрогана до глубины души. Значит, они признавали меня – царицу из рода Птолемеев – египтянкой. Предложение воевать на моей стороне являлось и доказательством этого, и жертвой. Я, однако, не могла ее принять.

– Объяви людям, что я благодарю их за верность обетам. Проявленная ими любовь трогает меня до глубины души и как царицу, и как их соотечественницу. Но я не должна навлекать на мой народ лишние бедствия и страдания.

Попытка египтян оказать сопротивление двадцати римским легионам стала бы совершенно бессмысленной. Если даже Антоний с помощью своих войск не надеялся удержаться на рубежах Нила, на что могли рассчитывать они?

– Но?.. – Жрец из Абидоса выглядел обескураженным.

Я воздела руки.

– Не думай, что я не ценю такое великодушное предложение. Но сопротивление было бы напрасным, и я не допущу, чтобы мои подданные приняли участие в безнадежном деле и навлекли на себя тяжкую кару.

Кажется, мои доводы убедили их, они склонили головы.

– Но есть две важные услуги, оказать которые можете вы, и только вы.

Я увела их в свою личную каюту и там отдала распоряжения. Жрец из Фил был предупрежден о моем завещании, которое доставит в его храм Олимпий, а Накт получил секретные указания. Ему надлежало выполнить их, когда придет время. Таким образом, по несказанной милости Исиды я сумела обеспечить как продолжение своей жизни, так и ее достойное завершение.

– Подсыпь еще в этот угол!

Антоний приказал слуге опрокинуть корзину, наполненную розовыми лепестками, в указанное место.

Тот повиновался, и на пол пролился дождь нежнейших белых и красных лепестков. В воздухе распространилось благоухание.

– Ну разве не прелесть? – спросил Антоний, голос которого не выдавал ничего, кроме легкого любопытства. – Хотел бы я знать, почему никакая, блокада не способна воспрепятствовать провозу предметов роскоши. Предполагается, что Киренаика занята вражескими войсками, Паретоний в руках Галла, но корабли со свежими розами каким-то чудом ухитряются добираться до нас.

– Полагаю, в глазах Октавиана такие грузы не имеют значения.

И впрямь – все, что служит красоте, его люди пропускали беспрепятственно, поскольку считали, что это никак не увеличивает силу противника. Но тут они ошибались: припасов у нас хватало, а такие приобретения радовали и подкрепляли.

– Похоже, мы снабжаемся и питаемся лучше, чем любые другие жертвы осады в мировой истории. Они взяли нас в кольцо вместе со всеми нашими ресурсами и богатствами, – сказал Антоний, поднял массивный золотой кубок и наполнил его, после чего принюхался, заглянул внутрь, и глаза его расширились: – Лаодикейское! – Он осторожно пригубил напиток. – И я полагаю, склады полны им. Да, вот так осада!

Я последовала его примеру: а почему бы и нет? Не оставлять же Октавиану. Лучше все выпить или превратить в уксус. Вино имело богатый насыщенный вкус, полный воспоминаний об осеннем солнце. Я подержала его во рту, а потом облизнула губы.

– Как думаешь, двадцати амфор на сегодня хватит? – спросил Антоний, указывая жестом на ряд сосудов.

– Да их хватит на целый легион! – ответила я. – Если ты, конечно, не ожидаешь…

– Шучу. Это все напоказ. Сегодня мы должны продемонстрировать изобилие и расточительность, уподобившись Нилу во время разлива. Будем буквально лопаться от изобилия, как перезрелый арбуз.

– Такой же перезрелый, как твое сравнение? – уточнила я, приглаживая волосы на его голове.

Его голова… То, чего хочет Октавиан. Каждому из нас предлагают убить другого. Ирод советовал Антонию отделаться от меня, Октавиан написал мне то же самое насчет Антония. Однако мы вдвоем собираемся задать пышный пир, который станет посрамлением и вызовом им обоим.

– А я думал, тебе нравятся все мои причуды, – сказал он. – Я не знаю меры ни в порывах и желаниях, ни в еде и питье, и тем более не стану ограничивать себя ни в словах, – он наклонился и поцеловал меня, – ни в поцелуях.

Сладкое вино сделало наши губы липкими.

– Конечно, мне нравится в тебе все, – согласилась я.

Но этот пир… Я не могла поверить, что он и вправду хочет его устроить.

– Отлично! – Антоний снова поднял кубок. – А теперь за наших гостей – это удивительно, сколько старых «неподражаемых» готовы поднять чашу. И разумеется, мы рассмотрим новых кандидатов в наше славное общество.

Он отпил изрядный глоток.

– В общество? Антоний, о чем ты думаешь?

– А вот это тайна. Мой секрет. Подожди немного и увидишь.

– Слушай, не надо тайн, пожалуйста. Они так утомляют.

На самом деле я опасалась того, что задуманный им сюрприз окажется неподобающим и недопустимым. Значит, мне нужно узнать о нем заранее, чтобы принять необходимые меры.

– Ну уж нет! – Он покачал головой. – Придется тебе подождать, как и всем остальным.

– Антоний!

Он отступил назад.

– Нет! Не уговаривай! Я неколебим, как скала.

– Если так, это что-то новенькое, – сказала я. – Мне казалось, что это скорее подходит Октавиану. Правда, люди говорят, будто старые враги заимствуют друг у друга столько качеств, что становятся похожи.

Антоний пожал плечами.

– Тогда нам лучше подналечь на вино и истощить в Александрии все его запасы, пока Октавиан, подражая мне, не дорвался до здешних погребов. – Он налил себе еще. – Самое время приступить к этому.

Я вернулась к себе, предоставив ему возможность без помех готовиться… к чему? Я радовалась его воодушевлению, ибо боялась его отчаяния. Однако я понимала, что это лишь зеркальное отражение, способное в любой миг обернуться собственной противоположностью: буйное веселье – мрачным унынием.

С отбытием Цезариона я почувствовала некоторое облегчение. Сейчас он, должно быть, уже приближался к Копту. Большая часть моих приготовлений тоже была завершена. Сложенная из сокровищ пирамида высилась в мавзолее, готовая превратиться в костер, оба саркофага там же ожидали наши тела, письма в Мидию с просьбой предоставить убежище Александру и Селене отправлены – правда, ответа на них пока не последовало. В солнечные погожие дни я писала отчет о своей жизни, и воспоминания даровали мне нечто вроде утешения. В своих записках я почти добралась до настоящего времени и имела твердое намерение вести их до тех пор, пока остается хоть малейшая возможность. Ну а дописать последнюю главу придется Мардиану и Олимпию. Они смогут сделать это в свободное время, без спешки. Спешить некуда. Исида убережет мои записки от праздного любопытства. В сущности, это послание направлено в грядущее, в иные времена, которые мне трудно представить. О сроках я даже не задумывалась, всецело полагаясь на мудрость богини. Мое дело – писать правду.

Хармиона и Ирас были печальны и внимательны, и я сожалела, что они связаны со мной слишком тесно. Они не могли просто покинуть меня, как это сделали люди попроще, вроде Планка или Деллия. По горькой иронии судьбы хороший человек имеет меньше свободы, чем дурной.

Мы все еще располагали четырьмя легионами, а также египетскими войсками и македонской придворной гвардией. Путь Октавиану преграждала крепость Пелузий, где размещался египетский гарнизон. Кроме того, у нас был флот из сотни кораблей, отчасти спасшихся из-под Актия, отчасти построенных за прошедшее время на здешних верфях. К римским легионам добавилась немногочисленная, но хорошо обученная кавалерия. Вдобавок пришло известие о том, что гладиаторы из Вифинии движутся к нам и успешно выдержали столкновения с преградившими им путь войсками Аминты и киликийцами. Под нашим командованием сосредоточивались силы, достаточные для оказания упорного сопротивления. Но Антоний отказывался развертывать легионы и вырабатывать какую бы то ни было стратегию. Кажется, он считал любое сопротивление тщетным.

– Нас неизмеримо превосходят в численности войск, – твердил он. – К чему напрасно губить людей?

Возразить мне было нечего, разве что сослаться на поддержку, которой я пользуюсь в Верхнем Египте. Однако египтян, живущих выше по Нилу, пришлось бы долго собирать, тогда как легионы находились здесь, под рукой. Но войска бесполезны без признанного вождя, готового их возглавить. А Антоний никого вести в бой не собирался.

Мириться с этим мне было больно, но приходилось признать: за то, что он остался со мной, пришлось уплатить высокую цену. Антоний оставил военную стезю, которой посвятил жизнь, и полностью утратил боевой дух.

Город слишком хорошо знал о событиях при Актии, и я физически ощущала, как он затаил дыхание в ожидании, что за этим последует. До сих пор Александрия не преклоняла колен ни перед кем, кроме Цезаря, да и тот выиграл войну, навязанную ему самими александрийцами. Но теперь…

Будет ли осада? Дойдет ли дело до сражений на улицах? Если бежать, то куда? Александрия была торговым городом, ее жители умели вести счетные книги, продавать и покупать, и для них казалось естественным искать выход из затруднительного положения в торге и подкупе. О, я хорошо знала их, знала, на что они способны. Напрасно искать среди них героев Ксанфа, что предпочли сжечь свой город дотла, но не сдать противнику, или горестно рыдающих троянцев.

Нет, в Александрии устраивали изысканные званые обеды и вели утонченные дискуссии о философском отношении к страданиям. Ее жители поглощали в огромных количествах самые дорогие вина, буквально купались в благовониях и так увешивались драгоценностями, словно вознамерились любой ценой получить все. И умереть, до последнего вздоха наслаждаясь всеми благами, которые предлагает жизнь.

С наступлением сумерек я начала готовиться к Антониеву пиру: или я больше не первая из александрийцев? Или я не имею права по-своему, по-царски получить удовольствие, как это делают жители моего города? Да, я тоже надену все самое лучшее.

Пусть Хармиона достанет красное греческое платье с жемчугами и золотым шитьем по кайме. А к нему подойдет подаренная мне царем Понта брошь с камнями, добытыми где-то за Черным морем, она скрепит складки на плече. На шею ляжет сверкающее свадебное ожерелье и… где тот золотой браслет, что преподнесла мне кандаке? Я хочу снова почувствовать его тяжесть на запястье.

Что касается благовоний, то их у меня больше, чем у любого купца. Ароматические масла дожидаются в запечатанных алебастровых флакончиках – лилии, розы, нарциссы, гиацинты. Розы мне сегодня не подойдут: мой аромат должен отличаться от главного запаха в пиршественном зале. Нарцисс, вот он будет в самый раз. Его темный дождливый оттенок как раз подходит для пиршества обреченных.

Ирас мягкими круговыми движениями втерла нежное масло в кожу моих щек, потом легкими прикосновениями нанесла на мои губы красную помаду и осторожно ее втерла.

– У тебя всегда была исключительно красивая кожа, – заметила Ирас. – И сейчас она выглядит так, словно тебе двадцать.

– Ну, теперь мне почти вдвое больше, – отозвалась я и подумала, что до сорока мне, скорее всего, не дожить.

Обычно меня причесывала Ирас, но сегодня я поручила это Хармионе. Очень уж успокаивающими были прикосновения ее рук, собиравших мои волосы в густую длинную косу.

– Как их заплести? – спросила она. – В большую косу и маленькие косички для обрамления?

– На твое усмотрение, – ответила я.

Конечно, на пиру будет жарко, и шею лучше оставить открытой. Волосы всегда были предметом моей гордости. Я тщательно ухаживала за ними, и они воздавали мне за это сполна, одаряя иллюзией красоты. Воистину, это благословение, ниспосланное мне богами.

– Такие густые! – жаловалась Хармиона. – Никак не убрать их все под головную повязку.

– Ну и ладно, пусть выбиваются над висками.

Только чтобы не падали на шею, особенно когда будет жарко.

– Смотри.

Хармиона поднесла зеркало, чтобы я полюбовалась собой. На том лице, что отразилось в зеркале, мое внутреннее состояние никак не отразилось. Ничто не выдавало перенесенные удары судьбы. Ясный взор, крутой изгиб бровей, гладкая чистая кожа – никаких следов трудных родов, жизни в походных условиях, злоключений и боли. Я выглядела как юная дева и при виде этого громко рассмеялась.

– Моя госпожа, – нахмурилась Хармиона, – тебе не нравится? Я могу переделать.

– С волосами все хорошо, – пришлось заверить ее. – Я просто подивилась тому, что даже самые тяжкие испытания не всегда отражаются на внешности.

– Думаю, – тихо промолвила Хармиона, – они запечатлеваются в душе.

– В таком случае страшно представить, на что теперь похожа моя душа.

Интересно было бы посмотреть на нее в зеркало. Нет, лучше не видеть.

С этими словами я встала. Пришло время идти к гостям.

Предаваться веселью.

Зал заполнила толпа народу. Где Антоний набрал столько гостей? Все были веселы, облачены в яркие одежды и сверкали драгоценностями. В основном то были римляне, несомненно легионеры, однако среди них попадались и александрийцы – из Гимнасиона, из библиотеки, из Мусейона и еще одному Зевсу ведомо откуда. Все они разоделись с элегантной роскошью аристократов. Исключение составляли лишь несколько не слишком изукрашенных философов, но и те, судя по всему, не чуждались радостей жизни. Не иначе, последователи Эпикура.