Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Туда-сюда, туда и обратно… Этот ритм убаюкивал мои мысли, позволял им разворачиваться, как змея, что поднимается из корзины.

Змеи… Храм Ра и старый Ипувер… Посадили ли теперь змей в клетки или они по-прежнему вольны ползать по полу, где им вздумается? И это его предсказание насчет Египта и его богов… А еще, давным-давно, кандаке и кобра. Она предостерегла насчет Рима, пообещала помощь Египту… Что бы она подумала об Антонии? Как на ее взгляд, все римляне злодеи или среди них есть и хорошие люди? Поддержала бы она нас против Октавиана или заняла нейтральную позицию?

Рим. Почему бы нам не отделиться от Римской империи? Почему бы восточной половине не отколоться и не зажить самостоятельно? И не происходит ли это уже теперь, пусть неосознанно? Может быть, когда шум взаимных обвинений и потрясания оружием уляжется, Восток и Запад просто разойдутся? Как сейчас разошлись мы с Хармионой, неспешно плывя в противоположные стороны?

Я бы с удовольствием согласилась на такое развитие событий, только вот корни у Антония римские. И сын Цезаря – может ли он не обращать внимания на Рим? И все же было бы лучше, сумей они отвернуться в другую сторону.

Пустые мечты. Рождение и обязательства не позволят этого ни одному, ни другому.

Я вздохнула. Под ярким египетским солнцем, в ласковых целебных водах все проблемы казались разрешимыми.

Я лежала на уступе теплой скалы рядом с водоемом, и меня, вплоть до кончиков пальцев на руках и ногах, растирали толстыми полотенцами. Каждый мускул был размят и тщательно разглажен. Жидкий, как молоко, лосьон с запахом лилий вылили мне на спину, а потом мягко втерли в бока и плечи. Чувствуя, что он превращает мою кожу в слоновую кость, отбеливая и придавая лоск, я вздохнула и опустила лицо на предплечья. Восхитительный аромат, тепло, расслабляющее пощипывание кожи – все это наводило на меня сон и рассеивало мысли.

Когда я проснулась, были сумерки. Время прошло незаметно, но не впустую, а ради восстановления сил.

В прекрасной природной купальне не хватало лишь одного: здесь не помешали бы размещенные в воде колонны, чтобы можно было плавать вокруг них и отдыхать, как русалки или морские нимфы. Я дала себе слово, что исправлю этот недостаток.

А по возвращении в Александрию оказалось, что за несколько дней моего отсутствия мир, в котором я жила, изменился. От Антония пришло письмо. Он сообщил, что Октавиан ответил на его обвинения и начисто их отверг. Послание «сына Цезаря» было полно язвительных упреков и содержало открытый вызов.

Дорогая жена!

Я находился на берегах Аракса – помнишь эту реку и мою палатку? – готовый всеми своими силами и при поддержке царя Мидии вторгнуться в Парфию, когда из Рима прибыл гонец. Октавиан повернулся ко мне спиной. Он больше не старается сохранить видимость дружественных отношений. Содержание его послания таково.

По существу моего главного обвинения в нарушении наших соглашений этот лицемер предпочел просто отмолчаться. В частности, я писал, что Лепид отрешен от должности без совещания со мной, а его легионы, доходы и территории присвоены Октавианом. Он отвечает, что Лепид отрешен от должности по справедливости. Я писал, что мне по праву причиталась половинная доля в Сицилии и Африке, а он заявил, что я могу получить ее, если отдам ему половину Армении. Я писал, что он отказался наделить моих ветеранов положенной им по праву землей в Италии, он же ответил, что земля им не потребуется, потому что «они получат заслуженную награду в Мидии и Парфии, завоеванных благодаря отваге и мудрости их командующего».

Увы, мои надежды на победоносную восточную кампанию рухнули. Война на два фронта мне не по силам. Я должен отказаться от своей мечты и мобилизовать силы для борьбы с Октавианом. Я уже отдал приказ Кинидию следовать во главе шестнадцати легионов в Эфес. Там с армейскими и флотскими командирами я буду готовиться к предстоящему столкновению.

Моя мечта! Моя цель! Мой долг перед Цезарем – осуществить его планы! Все отложено – быть может, навсегда. Я чувствую, что судьба насмехается надо мной.

Собери египетский флот и направь его в Эфес. Только тогда я смогу понять, какие силы в нашем распоряжении.

О жестокая, дразнящая Тюхе!

Надеюсь, моя дорогая, и на твое прибытие. Но если дела в Египте тебя не отпустят, ничего не поделаешь.

Любящий тебя М. Антоний.

Я пристально смотрела на письмо. Итак, началось. Октавиан долго раскачивался, но он принял решение и теперь будет действовать быстро и целеустремленно. Маска уважения к Антонию и к соглашению о триумвирате сброшена за ненадобностью: накопив силы, он перестал в ней нуждаться.

Как хорошо, что я успела построить сто новых кораблей!

Голубое, голубое, голубое – сверкающее, отливающее сочным цветом сапфиров, – таким было море вокруг Эфеса. По его волнам шел мой флот. В водах, дробясь, отражались высокие мачты, отражения позолоты на корме и бронзы таранов добавляли блеска поверхности моря. Подобно армии, в составе которой есть и простые пехотинцы, и военачальники высших рангов, мой флот включал в себя самые разные суда: от гигантского флагмана «Антония» (а как же иначе его назвать?) до либурнийских галер, весельные порты которых едва поднимались над водой. Мы ничего не упустили: в состав моего флота входили корабли всех существовавших типов и размеров. Я не могла полагаться на волю случая: мы должны взять верх при любых обстоятельствах. Море и корабли – снова они приобретали в моей жизни особое значение. Снова, как бывало раньше, на корабле плыла не только я сама, но и мое будущее, моя судьба.

У меня было две сотни судов, а Антоний набрал отовсюду еще больше. То были остатки старого флота Секста, семьдесят кораблей, возвращенных Октавианом, корабли с Родоса и Крита и римские эскадры, базировавшиеся у Кипра.

– Этот флот – самый большой из всех, когда-либо выходивших в море! – воскликнул Антоний в изумлении, прикрыл глаза ладонью и оглядел со стены стоявшие на рейде бесчисленные суда.

– А не использовать ли его нам, чтобы напасть на Рим внезапно, пока Октавиан в отлучке?

Мне такая возможность казалась идеальной. Рим оставался без защиты, его предполагаемый владыка находился далеко, в Иллирии, а народ все еще не определился со своими предпочтениями. Сторонников у Антония хватало, и высадись он в Италии во главе большой армии…

– Нет, – решительно ответил Антоний. – Судоходный сезон закончился.

– Но корабли плавают даже зимой. Плавают и достигают своих целей. Ради столь великой награды можно и рискнуть, не так ли? Дело того стоит.

Казалось, Рим – как сочное красное яблоко, тяжело свисавшее с ветки, – лишь дожидался смелой руки, которая сорвет его.

– А как я оправдаю вторжение? – спросил Антоний. – Война пока не объявлена.

– А кому решать, когда объявлять войну? Тебе или Октавиану?

– Мои войска еще не собрались, – сказал он. – Канидий с шестнадцатью легионами пока не прибыл, еще семь я ожидаю из Македонии. Подвластные цари направляются сюда, но когда еще доберутся. Сейчас у меня под рукой слишком мало сил.

– А ты не можешь отправить послание к Канидию, чтобы он поторопился? Или выслать лучшие легионы вперед.

– Торопливость тут едва ли уместна. Корабли тоже прибыли далеко не все.

– Ты должен сделать своими союзниками быстроту и внезапность. Тогда удар малыми силами будет победоносным.

Я нутром чуяла, что успех рядом, что судьба преподносит нам подарок. От нас только и требуется, что взять его.

Но Антоний покачал головой.

– Я не могу вторгнуться в Италию с иностранными судами и солдатами. Вся страна объединится против нас.

– На самом деле ты хочешь сказать, что не можешь вторгнуться в Италию, имея в союзниках меня.

– Да. Именно это я и хотел сказать. Этого не потерпят – нет, никогда. Если только ты не согласишься остаться позади…

– Это невозможно. Мне нужно появиться там с самого начала, иначе во мне всегда будут видеть узурпатора.

Я не могла произнести главного: если меня там не будет, Октавиану не составит труда уговорить Антония, пусть он хоть сто раз победит, принять такое соглашение, что для меня в нем не останется места. Это уже случалось. Я ненавидела себя за недоверие к мужу, но, увы, ему, в отличие от меня, свойственна излишняя доверчивость, а Октавиан умел убеждать, как никто другой.

– В тебе в любом случае будут видеть захватчицу, – печально промолвил он.

– Потом люди, возможно, сочтут меня более приемлемой, – сказала я. – Мне ведь довелось пожить в Риме довольно долго, и не припоминаю, чтобы это вызывало особое отторжение. Пальцем на меня не показывали, никто и не заикался о том, что я иностранка. Они знали, что я более цивилизована и культурна, чем они. Даже Гораций и Вергилий не стеснялись заходить ко мне с визитами. И они снова поведут себя так же, вот увидишь. Для этого требуется одно – победа.

– Мы победим, – упорствовал он, – но я должен подождать, пока Октавиан первый пойдет против меня. Он должен выступить как агрессор. Мы отрежем его от баз снабжения, и чем дальше, тем слабее он будет становиться. Его уязвимость коренится в его бедности. Он не может заплатить своим войскам, так что его армия очень скоро развалится сама по себе. Он отчаянно нуждается в деньгах, ему придется распустить иллирийские легионы и обеспечивать ведение войны пустой казной. А война в далеких краях – весьма дорогостоящее предприятие. Не исключено, что одна лишь переброска войск, не говоря о пропитании и экипировке, истощит его возможности. Что чревато бунтами в армии и беспорядками дома.

Спору нет, звучало все здраво и рассудительно. Правда, Октавиан умел находить вдохновенные и скорые решения, благодаря которым выигрывал время.

– И как далеко ты собираешься его заманить? Я бы не хотела, чтобы он оказался в Египте.

– В Грецию, – ответил Антоний. – Греция находится как раз за той линией, что разделяет мою и его части империи. Ему придется пересечь границу, чтобы напасть на нас, и это бесспорно сделает его агрессором.

– Да кому есть дело до законности? Все знают, что идет гражданская война. Какая разница, на кого навесят ярлык агрессора? И кто станет раздавать эти ярлыки?

– Сенат, – произнес он. – И я хочу, чтобы меня признали защищающейся стороной.

– После победы бесхребетный сенат скажет и сделает то, что велит ему победитель. Будет приказано провозгласить Агриппу Еленой Троянской – провозгласит единогласно. Забудь о сенате и сосредоточься на боевых действиях.

И почему он не видит, что их сенат выродился в беспомощное скопище болтунов, не обладающее реальной властью?

– Мы не станем нападать, – упрямо качал головой он. – Нам нужно, чтобы напали на нас. С помощью нашего огромного флота мы помешаем Октавиану переправить свои войска, а тех немногих, что смогут добраться сюда, оставим без припасов, перерезав пути снабжения.

– Ты меня удивляешь, – сказала я. – Во-первых, мне странно слышать, что ты, лучший из ныне живущих сухопутных военачальников, вдруг решил положиться на флот. А во-вторых, следует помнить: Агриппа на море таков же, как ты на суше. Вряд ли он согласится покорно следовать твоим предписаниям.

– У него не останется выбора, – возразил Антоний. – Он не в силах изменить географию. Италия находится к западу отсюда, и, чтобы нанести удар, Агриппе придется переправиться через широкое Ионическое море. Путь долгий и трудный, а мы будем спокойно ждать его наготове. Мы-то можем позволить себе ждать. Пусть противник, измотанный физически и морально, пожалует в гости, а уж достойная встреча ему обеспечена.

Поначалу неожиданное проявление открытой враждебности Октавиана повергло Антония в уныние, ибо он чувствовал себя обманутым и преданным. Я прибыла в Эфес и застала его в мрачном возбуждении.

Разумеется, в таком состоянии Антоний не замечал красот города, а вот я нашла Эфес весьма живописным. Из удобной гавани через Портовые ворота можно было попасть на широкую улицу, ведущую прямо от причалов к горе Пион, у основания которой и лепился город. Домики карабкались вверх по склонам, а на равнине располагались широкая городская площадь-агора и театр. На широких горных уступах я увидела много разной зелени, но прежде всего бросались в глаза темно-зеленые, почти черные кипарисы. Но главным здесь, конечно, было море – блестящее, сияющее рассеянным солнечным светом. В этой волшебной мерцающей воде плавали острова и полуострова.

Мне все же удалось уговорить Антония выбраться со мной за пределы городских стен, посидеть на замшелых камнях, нагретых солнцем, и полюбоваться облаками, что несутся в огромном небе, причудливо отражаясь на изменчивой поверхности моря.

Эти гипнотические узоры, в сочетании с неподвижностью и тишиной, нарушаемой лишь колокольчиками пасшихся на склонах коз, несколько разогнали черную меланхолию моего супруга.

– Ах, – промолвил он, взяв меня за руку, – порой мне кажется, что я был бы счастлив и в изгнании – лишь бы рядом с тобой.

А я подумала: проходят дни нескончаемой вереницей, а нам никогда не хватает времени поднять глаза на небо – почему? Почему мы все время смотрим под ноги?

– Я отправилась бы с тобой в изгнание, – сказала я. – Но такое наказание означает запрет возвращаться на родные берега.

– Может быть, мы слишком привязаны к дому? – предположил он. – Провести жизнь в странствиях тоже приятно и интересно.

Одних моих переживаний из-за вынужденной разлуки (долго ли еще она продлится?) с оставшимися дома детьми было достаточно, чтобы понять: скитальческая жизнь не для меня. Я слишком глубоко вросла корнями в Египет. Однако, глядя на Антония, я понимала: в отношении себя самого он прав. В душе он являлся обычным человеком, волею судеб вознесенным на необычайную вершину власти. Ему, возможно, больше подошло бы гулять по полям, любоваться морем и небом, чем повелевать Римом. Если он и имел желание стать господином мира, то не настолько сильное, чтобы вложить в это стремление всего себя. Между тем борьба за власть требует полной самоотдачи, и добиться успеха, стремясь к победе с меньшей страстью, чем твой соперник, весьма затруднительно.

– В странствии ты никогда не должен оглядываться назад, на то, что оставил позади, – наконец проговорила я.

Именно здесь, в Эфесе, началось его личное восхождение к власти, когда он прибыл туда после победы при Филиппах – окрыленный успехом и провозглашенный воплощением Диониса. Теперь все начиналось заново. Впереди открывались новые, еще более широкие горизонты. Но сейчас он сидел на холме, где паслись козы, и любовался проплывавшими над головой облаками.

Однажды утром в Эфесе я увидела ее: впечатляющую восьмигранную гробницу, что вздымалась рядом с оживленной улицей. По улице сновали прохожие: покупатели с корзинками возвращались с рынка, чиновники выходили из служебных зданий на склоне. Здание не оставалось в стороне от окружающей жизни, дети играли у его подножия, на ступенях обменивались новостями женщины, в тени колонн отдыхали старики. Здесь назначали свидания и деловые встречи.

– Что это? – спросила я магистрата, знакомившего меня с городом.

На самом деле я уже догадалась о предназначении этого здания. Слишком хорошо знакома форма этого сооружения: восьмиугольник с круглой башенкой, поддерживаемой колоннами, и венчающая ее фигура. Я видела такое всю мою жизнь, каждый день: Александрийский маяк.

– Это гробница, восхитительная царица, – ответил городской чиновник, нервно улыбаясь.

Я отстранилась от него и внимательно осмотрела рельефные изображения, опоясывавшие строение. То были сцены оплакивания, погребения, скорби: опечаленные друзья провожали в последний путь молодую женщину. На заднем плане виднелся огромный храм.

– А это что такое?

Я указала на изображение, обведя пальцами выступающие очертания. Недавно высеченные, края до сих пор оставались острыми.

– Это же великий храм Артемиды, одно из чудес света! Неужели ты его не видела? О, царица, я должен отвести тебя туда! Подумать только, тебе не довелось им полюбоваться! Да, мы должны…

Он извергал слова, как фонтан.

– Кто там похоронен? – Скажет ли он мне правду или попытается скрыть ее?

– Это… это… молодая женщина, – уклончиво ответил он.

– И богатая, как я погляжу, – заметила я. – Может быть, ее отец был магистрат? Или состоятельный купец?

– Э… да, он… то есть…

Бедняга задрожал.

– То есть царь, совмещающий в себе и магистрата, и богатого купца, – закончила я. – Ибо она дочь Птолемея, не так ли? Царевна Арсиноя? И гробница напоминает маяк ее родного города.

Именно по моей просьбе сестру и отправили безвременно в эту гробницу.

Да, чтобы добиться власти и удержать ее, нужно желать этого больше всего на свете и не останавливаться ни перед чем. Нужно, например, без колебаний отправить на смерть родную сестру, если выяснилось, что та предательски нацелилась на твой трон. Антоний не способен на подобную безжалостность, хотя и сделал это для меня. Он отдал приказ, чтобы Арсиною забрали из убежища в храме и отправили на смерть – но только по моей просьбе.

Теперь, глядя на гробницу, где лежала безжалостно скованная смертью Арсиноя, я испытывала и облегчение (ведь она точно так же поступила бы со мной), и печаль (поскольку я оказалась способной на такое). К ним прибавлялось сожаление о том, что жизнь может оказаться столь короткой. Арсиное было двадцать пять.

– Да, ваше величество.

Мой проводник повесил голову, словно сам был причастен к этой истории.

– Ее любили здесь?

– Мы… да, ее любили здесь.

Он отбросил попытки водить меня за нос.

– Потому что люди падки на внешнюю красоту, – пренебрежительно заметила я.

Люди оттаивают при виде симпатичного лица и зачастую предпочитают бесчестную красавицу честному, верному, но невзрачному человеку. Это можно наблюдать даже в тавернах: у миловидной хозяйки, даже когда еда у нее не лучшая, всегда полно посетителей. Особенно если она с характером.

Я провела рукой по полированному камню. Арсиноя здесь.

– Здравствуй и прощай, сестра, – промолвила я так тихо, что услышать меня могли только мертвые.

В ту ночь, проведенную в приготовленном для нас прекрасном доме на склоне холма, я чувствовала себя вялой и подавленной. Я попыталась списать это на усталость, которая меня и вправду одолевала. Ведь после того, как Антоний позвал меня к себе, мне пришлось срочно приводить в порядок государственные дела, чтобы обеспечить нормальное управление на время моего отсутствия. Да и морское путешествие поздней осенью само по себе являлось испытанием. Меня радовало, что Антоний с его извечным оптимизмом наконец оказался на грани войны с Октавианом, но произошло это слишком неожиданно. Приходилось постоянно побуждать его к действию, чтобы он не передумал. Такое напряжение, естественно, обернулось для меня упадком сил.

– В чем дело, любовь моя? – спросил Антоний.

Он оторвал взгляд от бумаг и увидел непривычную картину: меня, отрешенно глядящую в пространство.

– Да так, устала. Наверное, нужно пораньше лечь спать.

– Да, конечно, ты устала. Такое путешествие, в это время года! Я говорил тебе, что не стоит приезжать…

– Как будто я могла остаться, – пробормотала я, потянувшись и отбросив упавшие на лоб волосы. Даже это простое движение потребовало немалых усилий.

Антоний, от которого это не укрылось, подошел ко мне, снял сандалии с моих ног, покоившихся на скамеечке, и принялся массировать стопы, приговаривая:

– Очень полезная процедура. Хорошо снимает усталость, потому что посылает кровь обратно в голову.

В этот самый миг в комнату вошел Титий. Антоний поднял на него глаза, не прекращая своего занятия.

– Да? – сказал он.

– Император, я заручился обещанием царя Галатии Аминты выделить для нашего… предприятия как минимум две тысячи всадников, – бодро доложил он.

Я заметила, что его взгляд, хотя он и не двинул головой, остановился на моих ступнях.

– Хорошо, – отозвался Антоний. – Это лучшие всадники на востоке. – Он отпустил мои ноги и встал. – Я полагаю, что в скором времени другие цари тоже присоединятся к нам со своими силами. Вот, – он горделиво кивнул в мою сторону, – царица уже здесь.

– Рад приветствовать ваше величество, – промолвил Титий с вкрадчивой чарующей улыбкой.

Потом они с Антонием отошли в сторонку и завели разговор, касавшийся военных вопросов.

Я осталась сидеть там, размышляя об Арсиное. Она не оставила мне выбора. Если бы она удовлетворилась тем, что выпало на ее долю – судьбой царевны, а не царицы, – она была бы жива и сейчас, а не лежала в этой гробнице. Правда, очень редко человек, оказавшийся возле самой вершины власти, не пытается взойти на нее. Да, конечно, Антоний как раз их этих редких людей: он вполне удовлетворился бы половиной мира. Но Октавиану нужно все или ничего, и он не оставил бы Антония в покое. Я это понимала, ибо сама была такой же, как Октавиан. Молчаливой свидетельницей тому являлась гробница Арсинои. Теперь, когда нам предстояла схватка, добычей в которой станет весь мир, время колебаний для Антония прошло.

Мы поспорили у великого храма Артемиды, чья красота стала свидетельницей нашей ссоры. А ведь в путь мы отправились в отменном настроении, смешавшись с толпой любителей достопримечательностей и паломников. Толпа людей тянулась по дороге, вьющейся вокруг горы, и я испытывала удивительное возбуждение: мне не терпелось взглянуть на прославленное чудо. Я говорю «удивительное», ибо многие полагают, будто жителей Александрии, избалованных и пресыщенных чудесами собственного города, уже ничем не удивишь.

Храм славился на весь мир, и толпы желающих увидеть его не редели никогда. Жители Запада приезжали посмотреть на архитектуру, полюбоваться белыми мраморными колоннами – высокими, как кедры, и частыми, как настоящий лес, – подивиться совершенству художественного замысла зодчих и мастерству строителей, воплотивших вдохновение в камне. Люди Востока приезжали поклониться Артемиде – могущественной и требовательной земной богине, воплощению Великой Матери Кибелы; она даровала плодородие, но требовала, чтобы ей служили жрецы-кастраты. У нее не было ничего общего с греческой Артемидой, девственной охотницей; она склонялась к зрелой женской сути, связанной с темными ритмами лунного цикла.

Храм стоял здесь с незапамятных времен – предыдущий, воздвигнутый царем Крезом, был сожжен в ночь, когда родился Александр Великий. Когда люди усомнились в могуществе богини – если она действительно обладает такой силой, как она допустила уничтожение своего храма? – стали рассказывать историю о том, что Артемиды в ту ночь не было, поскольку она присутствовала при рождении Александра. Когда Александр сам явился сюда, он предложил помочь выстроить храм заново. Но от его предложения отказались: не годится, чтобы один бог строил храм для другого.

После поворота дороги перед нами показался храм – огромный, возносящийся ввысь, ослепляющий. Внезапность его появления усиливала впечатление, заставляя его казаться еще огромнее. Ясный солнечный свет делал его белизну ослепительной, и белокаменная громада сияла, словно неистовая луна. Все замерли в изумлении.

– Да, недаром о нем повсюду говорят, – пробормотала я и взяла Антония за руку: когда мы смотрели на возвышенную красоту, нам всегда хотелось коснуться друг друга.

По мере нашего приближения храм увеличился в размерах, пока не создалось впечатление, будто он заполнил собой небосвод. Я читала, что эти стройные изящные колонны, числом более сотни, имели высоту в тридцать шесть локтей, а по ширине и длине этот храм сопоставим с нашим гигантским Гимнасионом. Но читать и знать – одно, а видеть – совсем другое.

Уже вблизи, при погружении в обволакивающую атмосферу храма, меня посетила мимолетная мысль: какой суровой госпожой является красота, каких жертв требует она от своих поклонников. Но мы все равно стремимся к красоте, хотим обладать ею и служить ей с той же страстью, с какой стремимся к еде или землям. Именно красота Елены Троянской привела к Троянской войне. Сама Елена говорила очень мало – так же мало, как статуя в храме, к которой мы приблизились. Красота говорит сама за себя и не нуждается в словесных дополнениях.

Храм стоял на трех платформах, как бы на вершине гигантской пирамиды из трех ступеней, и нижняя была выше человеческого роста. Длина храмового фасада не уступала длине основания пирамиды Хеопса, и вес этого сооружения, должно быть, не поддавался измерению.

– Подумать только, эта махина возведена на болоте! – воскликнул Антоний. – И не погрузилась в него. Пока.

Да, я знала, что Феодор, решивший подобную проблему с храмом Геры на Самосе, заложил в болото в качестве основания чередующиеся слои шкур и угля. Но как подобный субстрат способен выдерживать столь чудовищную тяжесть?

Подойдя поближе, мы выяснили, что храм, как очень многие прекрасные вещи, имеет весьма непривлекательное обрамление. Речь, конечно, шла не о раскинувшемся по соседству море, а о тех людях, что во множестве находили убежище в храме и на прилегающей территории. Беглые рабы, политические смутьяны и скрывающиеся от правосудия преступники жили здесь годами, пользуясь правом священного убежища. Они приставали к паломникам, выпрашивая деньги.

– Я покажу тебе богиню! – крикнул один, ухватившись за мое платье. – Я все о ней знаю! Она старая, очень старая!

– За такое я, пожалуй, могу заплатить, – сказал со смешком Антоний. – Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

– Да, господин, это я могу… – Он порылся в складках своей мантии и извлек серебряную статуэтку. – Вот подобие богини. Оно из чистого серебра, клянусь. Потрогай, и сам увидишь!

Антоний отстранил его, но натолкнулся на другого: они вырастали прямо из земли, как воины из посеянных зубов дракона.

– Да, господин, эта Артемида из чистого серебра, ее изготовил мой сын, он учился на Родосе, да…

– Убирайся прочь, – ответил ему Антоний и обернулся ко мне: – Подумать только, когда-то здесь находили пристанище легендарные амазонки и философ Гераклит! А потом жители Эфеса протянули веревку отсюда до своего акрополя, чтобы расширить территорию святилища, и превратили в него чуть ли не весь город. В итоге получили стократное умножение человеческих отбросов.

Совсем рядом с храмом к продавцам статуэток и попрошайкам присоединились орды кастрированных жрецов. Они служили Артемиде вместе с другими жрецами, торгующими кусками жертвенного мяса, и знаменитыми храмовыми блудницами: те провозглашали, что дают мужчинам возможность почтить богиню телесно. Официальные служительницы – девственные жрицы – игнорировали их, проходя сквозь толпу блудниц с таким видом, будто тех не существовало вовсе.

Именно здесь и нашла прибежище Арсиноя, укрывшись за одеянием и должностью верховной жрицы. Но ее вытащили оттуда по приказу Антония. Интересно, задумалась я, испугал ли кого-то вид римских солдат, проникших в святилище? Или им тоже предложили купить статуэтки Артемиды?

Но Антоний был не единственным, кто нарушил неприкосновенность святилища: великий Александр тоже предал смерти троих преступников.

Мы прошли сквозь густой лес колонн, установленных перед храмом так же плотно, как в Фивах, где из-за этого даже терялось ощущение пребывания в храме. Говорили, что их пришлось ставить с такой частотой, чтобы опоры выдержали чудовищный вес каменных балок кровли, и что зодчий, подавленный грандиозностью своей задачи, на каком-то этапе строительства подумывал о самоубийстве. Но Артемида (а кто же еще?) помогла поднять колоссальную крышу на опоры.

Основания колонн украшали изысканные резные изображения героев, нимф и животных.

Внутри храма царила глубокая прохлада и тишина. В середине находился открытый сверху внутренний двор, а далее, в темных альковах здания, начиналось царство богини, окруженной мерцающими светильниками и цветами.

Она не была гигантской, как я могла предположить, судя по масштабам храма, но все же выше обычного человеческого роста. Ваятель не стремился, как это принято в эллинской традиции, передать пластику телесного движения: эта статуя скорее напоминала застывшие в торжественной неподвижности скульптурные изображения богов Египта. И тело ее не было телом обычной женщины: прямое, не гибкое, подобное мумии, с дюжиной набухших грудей. Ниже бедер тело прикрывало одеяние, покрытое изображениями львов и грифонов. Ее лицо, бесстрастное и властное, смотрело прямо перед собой, и ничто в ней не намекало на любовь или нежность – удивительно для богини-матери. Голову покрывал храмовый убор, похожий на свернутое полотенце. Она выглядела таинственной и древней, она внушала беспокойство.

Неожиданно я прочувствовала то, чего так опасались в Риме, – силу Востока. Там боялись не современных армий, но древних первобытных богов и стоявших за ними людей – тайных сил, которые еще только предстояло по-настоящему укротить. Артемида с нечеловеческим телом, ее жрецы-кастраты, ее корни, терявшиеся в глубине веков, ее плодородное, но мрачное и требовательное могущество – все это внушало страх.

– Мне она не нравится, – прошептала я Антонию.

Вид ее наводил на мысли о тайных ритуалах, о пролитии крови, о дочерях, подвергшихся насилию, об оскопленных сыновьях – и все это ради того, чтобы удовлетворить ее. Она была ненасытна, как земля, ибо земля никогда не насытится нашими телами. Даже когда она питает и поддерживает нас, ей ведомо, что в итоге она все поглотит. Эта богиня – суровая пожирательница тел и душ.

– Смотри, чтобы она тебя не услышала, – пошутил Антоний.

Незрячие глаза богини, казалось, были устремлены в нашем направлении.

Мы повернулись и ушли, а она осталась на своем пьедестале, в напряженном внимании.

Снаружи, на платформе храма, я остановилась, чтобы внимательно рассмотреть фигуры, высеченные у основания колонн. Меж колонн шелестел легкий ветерок, ровная зеркальная гладь моря отражала послеполуденное солнце.

Антоний нетерпеливо переминался с ноги на ногу, скрестив руки и барабаня пальцами. Когда рядом человек, которому не терпится уйти, трудно погрузиться в созерцание произведений искусства. Со вздохом я отвернулась от колонн, решив прийти сюда в другой день, в одиночестве. Но досадная неудача не прошла даром, и когда Антоний заговорил со мной, я вступила в спор.

– Всего этого, – сказал он, обводя жестом парящие колонны, белые как молоко, – они не понимают.

О ком он говорит? И зачем говорит, вместо того чтобы предоставить мне возможность полюбоваться резьбой?

– Кто? Не понимает чего? – спросила я, надеясь на короткий ответ.

Но он начал распространяться о своих разногласиях с сенатом и о том, как побудить сенаторов понять – и одобрить – его действия на Востоке.

– Здесь все по-другому, – продолжал он. – Эти древние царства не хотят становиться современными, покончив со своими царями. Если Рим не желает иметь царя, это еще не означает, что другие должны следовать их примеру.