Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Лучшей участи она, увы, так и не дождалась. Оправдались самые большие страхи Генриха. Испанский король Филипп II видел в Марии лишь удобную возможность сделать Англию испанской провинцией. Он женился на ней, притворяясь влюбленным; когда же она отказалась передать ему богатства своей страны и предоставить в его распоряжение флот, он бросил ее и вернулся в Испанию. Теперь она неустанно плачет и тоскует о нем. Несчастнейшая из женщин.

Нам предстояла обычная официальная церемония. Наряду с моим сыном титулы получат и другие родственники: мой кузен Генри Куртене станет маркизом Эксетером; мой племянник Генри Брэндон, девятилетний сын Чарлза и Марии, – графом Линкольном. Я также сделаю Генри Клиффорда графом Камберлендом, сэра Роберта Рэдклиффа – виконтом Фицуолтером, а Томаса Болейна – виконтом Рочфордом. (Завистники посмеивались над последним назначением, полагая, что оно получено благодаря заслугам Марии Болейн. Это совершенно несправедливо – сэр Томас верно служил мне и достиг успеха во многих деликатных миссиях.)

При всех его дипломатических талантах он не сумел бы стать избранником, способным достойно представить Клименту вашу просьбу об аннулировании брака! Временами Генрих проявлял редкостное непонимание, и сэр Томас Болейн – великолепный тому пример. Именно ради титулов этот отъявленный придворный льстец стремился повыгоднее продать своих детей.

Церемония состоялась в июне 1525 года в Хэмптон-корте, парадном дворце Уолси. Да, его строительство наконец завершилось. Кардинальские владения раскинулись на речных берегах, в двадцати милях от Лондона выше по течению – то есть в шести часах доброй верховой прогулки. Темза там любезно сужалась до спокойного потока, который мало зависел от морских приливов и отливов. И окрестности выглядели весьма живописно: зеленые луга, рощицы и цветущие кустарники. Воздух казался прозрачным и чистым… будто в Эдеме.

Дворцовые стены были видны с воды. Сложенные из красного кирпича, они ярко пламенели под лучами утреннего солнца. Хэмптон-корт возвышался на некотором расстоянии от пристани. Но стоило сойти на берег и подняться по крутой аллее, как взору представало великолепное здание затейливой симметричной архитектуры, окруженное широким рвом, воды которого игриво поблескивали. В сущности, ров служил лишь украшением – Хэмптон-корт не выдержал бы осады. Он предназначался для увеселения и услады чувств, и в сравнении с ним любые дворцы, даже самые роскошные, выглядели мрачными и унылыми.

Французы, разумеется, уже давно возводили просторные и изысканные замки, называемые шато. Им надоели тесные сырые крепости прошлых веков, где красотой и удобствами можно было наслаждаться лишь ценой потери безопасности. Екатерина оказалась права в своих подозрениях – Уолси был скорее французом, чем англичанином.

Я никогда особо не интересовался строительством, хотя, как ни странно, любил проектировать корабли. Но, поднимаясь по широкой, радующей взор и, безусловно, уязвимой для нападения аллее к Хэмптон-корту, я вдруг испытал необычайное волнение. И оно вылилось в желание – более того, в осознание крайней необходимости – создать новый дворец, самому руководить чертежными работами… чтобы он прославил меня на суше, так же как «Большой Гарри» на море. И тут же нашлось название: «Идеал».

Я грезил наяву, но меня вывели из задумчивости картины и звуки окружающей действительности. Перед нами появились ряды домочадцев Уолси, их алые, отделанные золотом ливреи сверкали на солнце. Мы проходили мимо идеально ровной вереницы слуг – все они казались одного роста. (Я понял, что Уолси лакеев подбирает по росту, а советников – по уму, вне зависимости от внешнего вида последних. Восхитительно качественное разделение.) За ними следовали трубачи, их серебристые трубы сияли в ярких лучах утреннего светила. Прозвучали фанфары. Я придержал лошадь в ожидании продолжения церемонии приветствия.

Долго ждать не пришлось. Уолси умел рассчитывать время, и задолго до того, как он проехал под аркой великолепных въездных ворот, я услышал хруст гравия под копытами его осла.

И вот в арочном проеме возникла фигура в алой атласной мантии, которая блестела пуще серебряных труб. Уолси всегда умудрялся произвести впечатление и с первого взгляда сражал наповал. Однако сейчас его старания пропали даром. Все равно он выглядел толстым и старым. И необъятные полотнища красного атласа еще больше подчеркивали его физические недостатки, делая беднягу похожим на репу, по-дурацки разукрашенную лентами.

Генрих, постарев и разжирев, ловко маскировал грузную фигуру под складками расшитого золотом и усыпанного драгоценностями бархата. Плечи короля выглядели значительно шире за счет хитроумно скроенных камзолов, а напоказ он выставлял по-прежнему стройные ноги в обтягивающих чулках. Да уж, Гарри знал, как показать себя с лучшей стороны, превратив телесные изъяны в зрелище триумфального торжества.

Он спешился, неуклюже соскользнув со своего ишака, как мешок с мукой, и медленно побрел, переваливаясь, будто утка, мне навстречу.

– Ваше величество, – сказал он, низко кланяясь (насколько позволяло пузо), – Хэмптон-корт в вашем распоряжении.

Уолси выпрямился и улыбнулся. Я приветливо кивнул в ответ. Все происходило согласно протоколу. Я сделал знак моим людям, собираясь отдать приказ. Но не успел и рта раскрыть, как Уолси вдруг вскинул руки – огромные, белые, будто рыбье брюхо.

– Нет, ваше величество. Мои слова не просто любезность, а истинная правда. Хэмптон-корт принадлежит вам.

Он начал рыться в складках своего наряда, соперничающего в блеске с солнечными лучами, и вытащил свиток.

– Он ваш, ваше величество.

Подойдя ко мне, кардинал размашистым жестом вложил бумагу в мою руку.

Это оказалась дарственная на Хэмптон-корт. Составленная по всем законам и заверенная двумя нотариусами, она гласила, что сие владение передается в дар суверену владельца.

Я огляделся. Все это – в дар? Набирающее силу солнце ярко освещало новенькую кладку красных кирпичных стен, и они уже начинали отдавать его жар, пламенея на фоне чистого июньского неба. За ними возвышались двухэтажные здания, окружавшие два внутренних двора. Великолепный шедевр. Как же Уолси решился отдать его?

Меня охватило странное смущение. Отказ выглядел бы оскорблением, а согласие могло доставить Уолси страшные мучения.

Стараясь придумать приемлемый ответ, я вскинул голову и прищурился, разглядывая небесную синеву. Но взгляд мой наткнулся на затейливо украшенные дымоходы… Соблазн был велик. Как же мне хотелось владеть этим замком!

– Благодарю вас, Уолси, – услышал я свой голос. – Мы принимаем ваш дар с огромной благодарностью.

Он смотрел на меня все с тем же преданным выражением, и мое восхищение кардиналом тут же выросло десятикратно. Превосходнейший мастер лицедейства!

Крайне неудачный пример для Генриха, и еще хуже, что он восторгался им. В то время, когда королю подарили Хэмптон-корт, лицо его еще было подобно чистому зеркалу; все читали по нему отражения тех мыслей, что приходили Гарри в голову. Всего за несколько лет, однако, он превратился в человека, способного сказать: «Трое могут сохранить тайну, если двоих нет в живых. Если мне покажется, что моя шляпа узнала мои мысли, я брошу ее в огонь». К концу жизни он мог провести приятный вечер с женой, только что подписав приказ о ее завтрашнем аресте. Уолси дал ему первые уроки в искусстве изощренного обмана и притворства – и, как обычно, Генрих быстро превзошел своего учителя.

Я засунул свиток дарственной за пояс.

– Итак, проводите же нас, – небрежно произнес я, словно не произошло ничего особенного, словно сердце мое не забилось, а душа не возликовала при мысли об обладании Хэмптон-кортом.

– Разумеется.

Уолси вновь отвесил поклон и, взобравшись на осла, пригласил нас проследовать за ним во внутренний двор.

Мне не терпелось узнать, что же скрывается за грандиозной надвратной башней. И я не разочаровался, увидев квадратный обширный газон с идеально подстриженной травой и двухэтажные здания из того же красного кирпича, с большими окнами и красивой отделкой. С верхнего этажа, вероятно, открывается отличный вид на окрестные луга и Темзу. А когда солнце начинает клониться к закату…

Я замечтался, а тем временем моя лошадь встала как вкопанная. Я тронул поводья. Уолси уже поднялся на специально построенное возвышение в дальнем конце двора. Там будет происходить инвеститура. А перед помостом на траве расположатся зрители. «И вероятно, вытопчут ее», – вдруг огорченно подумал я. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то испортил совершенство моих новых владений.

Мы с Екатериной поднялись на помост. Присутствие на этой церемонии не доставляло ей радости, но оно было необходимо для придания полной силы предстоящим пожалованиям. В противном случае заговорщики могли заявить о несогласии королевы и, объединившись под таким предлогом, спровоцировать мятеж. Екатерина вняла голосу разума, она все поняла и оценила грозящую ее ребенку опасность, которую я стремился предотвратить.

Екатерина любила вас, глупый слепец, – единственная из ваших жен! Она согласилась бы выйти при народе обнаженной, если бы вы приказали!

Уолси, в очередной раз проявив хороший вкус, приказал застелить грубо сколоченный из досок помост турецкими коврами. Для меня поставили великолепное кресло, дабы придать особую важность церемонии раздачи королевских почестей. Уолси подумал обо всем. С другой стороны, разве не за это я возвеличил его?

Все заняли положенные места. Приближался полдень, солнце стояло высоко. Приятное тепло раннего утра сменилось нещадной жарой. Я с тоской глянул на полоску прохладной зеленой травы в тенистой части двора. Где же мой сын?

Трубачи вновь подали сигнал. Мальчик вышел из-под арки и в одиночестве поднялся на помост. Облаченный в нарядный бархатный костюм, он выглядел очень серьезным для своих шести лет. Лицо его покрывала матовая бледность. Он шел, не сводя с меня напряженного взгляда, и когда приблизился, я заметил на лбу его поблескивающие бисеринки пота. Бедный ребенок спарился в своем плотном камзоле. И вдобавок ему было страшно. Так же и я в далеком детстве вспотел, когда шел к своему отцу по сырому залу Вестминстера. Мне вдруг живо вспомнились собственные ощущения, тяжесть меча на моих детских плечах, испуг при виде пустых, безучастных отцовских глаз…

Но я же не похож на своего отца! Безусловно, мальчик мог не бояться меня. К тому же такой красивый! Мое сердце радостно трепетало, когда я смотрел на него – воплощение всего, что я желал бы видеть в наследнике. Он даже был рыжеволос – фамильная черта Тюдоров.

Я даровал ему титулы графа Ноттингема и Сомерсета и герцога Ричмонда. Екатерина тем временем выказывала большое смятение. Она сидела рядом со мной и нашей дочерью Марией, которая разглядывала мальчика с откровенным любопытством. Затем он занял новое почетное место по соседству с двумя другими герцогами нашего королевства – Говардом и Брэндоном. Фицрой теперь возвысился над ними, поскольку титул герцога Ричмонда приравнивал его к королевскому роду. Моя сестра Мария, жена Брэндона, положила руку на плечо новоявленного герцога. Она по-прежнему прекрасно выглядела и имела довольный вид любимого и любящего человека. Значит, она счастлива с Брэндоном. Отлично.

В первых рядах придворных, как я мельком заметил, стояла Бесси Блаунт-Тейлбойс, явно наслаждаясь торжественным моментом. Она радовалась за сына – нашего сына. Моя бывшая фаворитка была все так же привлекательна, и ее белокурые локоны подчеркивали здоровый цвет лица. Я задержал на ней взгляд и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Между нами не было любви, совсем не было. Как же нам удалось зачать здорового ребенка? Чудеса!

Церемония продолжалась. Генри Брэндону, моему девятилетнему племяннику, предназначался титул графа Линкольна. Он был крупным, шумливым и нескладным, весь в отца. Я то и дело посматривал на своего сына, такого спокойного, серьезного… Он так отличался от всех прочих… Нет, Генри Брэндон совсем другой, хотя они кузены.

Затем настал черед Генри Куртене, моего двоюродного брата, графа Девона. Я пожаловал ему более высокий титул маркиза Эксетера. По правде говоря, порой у меня возникали сомнения в преданности его семейства. Но сам он был бесхитростен и страстно желал наладить дружеские отношения. Я помню его ясные голубые глаза; казалось, они смотрели прямо мне в душу, когда я произносил формулу, возвышавшую его статус. Их голубизна вызывала в памяти выцветшую синюю материю, и в них не было и намека на злой умысел. Мне придется припомнить его взгляд позже, это будет частенько нарушать мой сон, когда выяснится, что Генри стал изменником. Мне часто снилось, как он смотрит на меня, а с неба струится полдневный жар и ручейки пота стекают по моему лбу. Его же лицо выглядело столь чистым, а сам он казался таким хладнокровным, как будто был выходцем из северной Ultima Thule[62]62
  Крайняя Тула (лат.), легендарная страна в шести днях плавания на север от Британии. Античные географы считали ее крайним пределом обитаемого мира; в ней видят Исландию, Норвегию или один из Шетландских островов.


[Закрыть].

Мне захотелось поскорее закончить всю эту церемонию. Жара и пробудившийся голод уже изрядно раздражали меня. Должен признаться, что мне не терпелось приступить к роскошному обеду, который наверняка устроил для нас Уолси. О его пирах ходили легенды, и с каждой новой торжественной трапезой он стремился превзойти самое себя. А самое главное – в зале будет прохладно. Солнце пылало над головой раскаленным шаром.

Терпеть осталось недолго. Генри, лорд Клиффорд, стал графом Камберлендом. Сэр Томас Маннерс, лорд Руз, – графом Ратлендом. Напоследок предстояло объявить титулованных особ низших рангов: Роберта Рэдклифа ждал титул виконта Фицуолтера, а сэра Томаса Болейна – виконта Рочфорда. Когда вперед вышел сэр Томас, я почувствовал лишь огромное облегчение оттого, что церемония пожалования подошла к концу. Пока он шествовал по ковровой дорожке, я глянул на его семейство, собравшееся на помосте.

И тогда я увидел ее. Анну.

Она стояла чуть в стороне от своей матери и сестры Марии. Лиф ее желтого атласного платья скрывался под волнами темных волос – густых, блестящих и (как я почему-то вообразил) источающих свежий аромат.

Стройная изящная фигура, длинное и узкое лицо с незатейливыми чертами. Не красавица. Это признавалось во всех написанных позже посольских депешах, во всех посланиях недоумевающих очевидцев. В ее облике не было ничего общего с красотой, каковую я привык замечать в придворных дамах, она совершенно не походила на милых пухлых фрейлин, кои дарили усладу нашим досугам. Впервые заметив эту смуглую и странную дикарку, я удивился ее пристальному взору и строго посмотрел на нее. Но она не опустила глаз, как полагается королевской подданной. В них сквозило странное злорадство. Меня пробрал безотчетный страх, хотя к нему примешивалось и нечто иное…

Вынужденный вернуться к своим обязанностям, я произнес слова, сделавшие виконтом ее отца. Церемония завершилась, и все наконец отправились в Большой зал на торжественное пиршество.

Екатерина не произнесла ни слова и старалась не смотреть на меня. Я понимал, что она чувствует себя оскорбленной… но приходилось мириться с действительностью. Я коснулся ее плеча. Она так резко отпрянула, словно к ней приблизился прокаженный. Мария пританцовывала вокруг, воодушевленная предстоящим праздничным весельем. Ее никоим образом не волновала судьба герцога Ричмонда.

Возглавляя шествие, Уолси привел гостей к массивным дверям, распахнул их и отступил в сторону, желая насладиться ожидаемыми вздохами восхищения.

И он не был разочарован, ибо мы единодушно выразили свой восторг. На покрытых роскошными скатертями столах, за которыми могли разместиться около трех сотен человек, поблескивали золотые блюда и серебряные приборы. Особый, стоящий отдельно стол накрыли для королевской четы и тех дворян, которых пожаловали сегодня новыми титулами. Уолси тактично усадил моего сына подальше от Екатерины и Марии.

Я надеялся, что сын будет сидеть рядом со мной, поскольку хотел поговорить с ним и получше узнать его. Бесси отвели место за «обычным» столом. Возникла щекотливая ситуация. Леди Тейлбойс приходилась матерью главной титулованной особе сегодняшней церемонии, но не являлась моей женой – более того, она была супругой одного из моих подданных. Однако в данном случае Уолси строго следовал придворному этикету.

Генри Фицрой оказался умным мальчиком. Несмотря на легкое смущение, он отвечал на мои вопросы, но сам не стремился к разговору, в отличие от моего племянника Брэндона. Тот громогласно нес белиберду и накладывал себе блюда, не дожидаясь, пока их ему предложат.

Зал заполнился гулом возбужденных голосов. В благословенной сумрачной прохладе этот шум действовал на меня раздражающе. Я окинул взглядом ближайшее окружение. Мне не пришлось развлекать разговорами Екатерину, поскольку она явно не желала беседовать со мной. Королева сидела, опустив глаза, и выбирала изысканные яства со своей тарелки. Прошедшая церемония обидела и озадачила ее. Я понимал это, однако что же еще нам оставалось делать?

Ради спасения от летней жары окна закрыли ставнями, поэтому в зале создалась странная атмосфера безвременья, которое мы изредка ощущаем… Порой, пробуждаясь от долгого сна, мы в недоумении спрашиваем себя: «Какой нынче день? Где я? Сколько мне лет?» За стенами жарило июньское солнце, однако в зале царила прохлада, и ясный солнечный свет сменился таинственным полумраком; я был женат, но сидевшего рядом со мной сына родила другая женщина, а сам я влюбился в дочь Томаса Болейна…

Да. Я понял, что должен завоевать ее. Как странно, учитывая, что мы с ней не перемолвились ни единым словом. А ведь я всегда считал себя осторожным человеком и редко принимал решения без долгих размышлений и серьезных оснований. (Впрочем, я много тогда передумал!) Однако сейчас сомнения не донимали меня: я пылал чувствами к Анне Болейн и мне до смерти хотелось овладеть ею.

Как я прежде насмехался над любовью и влюбленными! Я ничегошеньки не понимал в науке нежной страсти. К Екатерине я испытывал уважение и относился к ней с учтивым вниманием; игривая привязанность и вожделение свели меня с Бесси; перед матерью я благоговейно трепетал. Но о любовном безумии я не знал ничего.

Мне необходимо познакомиться с Анной. Где же она? Она должна быть в зале! Но за каким столом? Так, столы пора убирать.

Я встал и сообщил о своем желании. Уолси пытался возразить, заявив, что еще не подавали десерт. А после этого запланированы состязания и…

– Только не днем, – оборвал его я. – В жару такое зрелище вряд ли будет выглядеть пристойно.

Я окинул взглядом гостей; где же она?

– Я желаю танцевать… – повелительно прибавил я.

Да, надо устроить танцы. Тогда я смогу познакомиться с ней!

– Ваше величество… я отпустил своих менестрелей, у меня сейчас нет музыкантов…

Уолси совсем растерялся. Я рассмеялся. Рассмеялся так громко, что все взгляды обратились на меня.

– Тогда будем плясать без музыки! – воскликнул я.

Какая разница? Мне просто необходимо найти ее, и во время этих поисков я вполне обойдусь без музыкального сопровождения.

– Но позвольте…

– Уолси, распорядитесь убрать столы. Слишком обильное угощение может вызвать дурное самочувствие, когда мы выйдем из зала на солнце.

Я надеялся, что мое замечание прозвучало вполне логично.

– Да, да, безусловно.

Он поспешил исполнить приказ.

И вот столы убрали, гости разбрелись по залу, обсуждая далеко не в последнюю очередь странное поведение короля, сначала одарившего титулами своего бастарда, а потом прервавшего праздничное пиршество.

Анна словно испарилась. Среди дам не было ни одной темноволосой, в запомнившимся мне ярком желтом платье. Мой взгляд издалека выхватывал желтые дамские сумочки, шали и бархотки. Желтизна мельтешила у меня перед глазами, словно множество легкокрылых порхающих бабочек. Все совершенно напрасно.

Меня охватила досада, все вдруг опротивело, и мне захотелось уйти. К тому же в Большом зале стало ужасно душно. Слишком низкие потолки словно давили на меня. Да и окна пропускали совсем мало света. Это предназначенное для веселья помещение скорее напоминало мрачную исповедальню!

Мне отчаянно захотелось глотнуть свежего воздуха, увидеть солнечный свет! О чем, интересно, думал Уолси, когда строил этот мрачный каземат? Может, вспомнил о своем аскетическом духовном прошлом? Я протолкался к боковым дверям и распахнул их. Зной хлынул внутрь, он накинулся на меня, словно ожившее чудище. Такому пеклу удивились бы даже в Святой земле. Горячая волна, не сравнимая с легкой духотой приемного зала, накрыла меня с головой.

И вдруг я заметил в саду парочку. Увидел стройную фигуру в желтом платье. Анна! Она держала за руки высокого застенчивого юношу, а потом подалась вперед, чтобы поцеловать его. Они стояли перед цветником, и вокруг них повсюду желтели цветы. Желтое платье, желтое раскаленное солнце, а прямо у моих ног – желтая россыпь одуванчиков. В сердцах я захлопнул дверь.

Уолси направился ко мне, зажав в руке желтоватую бумагу.

– Я подумал, что вам захочется прочесть…

– Нет! – вскричал я, вырывая свиток из его рук.

Он отступил и огорченно произнес:

– Но там описана предыстория Хэмптон-корта начиная с тех времен, когда эти земли принадлежали рыцарям госпитальерам и здесь находилась община их ордена…

Бедняга! Он сделал мне щедрый подарок, а я так пренебрежительно принял его. Я вернул ему документ.

– Позже, вероятно…

Я вновь распахнул двери, и меня окутал палящий зной чужедальнего юга. Шагах в пятидесяти от меня зеленел в жарком мареве сад. Там по-прежнему стояла одетая в желтое особа, но она больше не целовала высокого юношу; теперь он обнимал ее. Они замерли, как каменное изваяние, лишь воздух колыхался вокруг них.

– Кто это там? – небрежно спросил я, словно впервые увидел их.

– Анна Болейн, ваше величество, – сообщил Уолси. – И Генри Перси. Молодой Перси, наследник графа Нортумберленда. Ладный парень, он служит у меня. Отец отправил его набираться ума-разума. Генри помолвлен с дочерью Болейна… простите, сир, виконта Рочфорда. Об обручении будет объявлено, когда отец Перси прибудет в наши края. Вы же понимаете, как труден путь из пограничных графств…

– Я запрещаю! – как во сне, услышал я собственный голос.

Уолси недоумевающе смотрел на меня.

– Я сказал, что запрещаю этот брак! Он невозможен!

– Но, ваше величество, они уже…

– Ничего не желаю знать!

Ах, как я пожалел впоследствии, что не позволил ему договорить ту важную фразу!

– Я уже сказал, что не дам разрешения на этот брак! Он… недопустим.

– Ваше величество… что же я скажу Перси?

Парочка по-прежнему обнималась в саду. Теперь он играл локонами Анны. Его глупая физиономия расплывалась в самодовольной ухмылке. Он усмехался? Вот как? Одуряющий жар застилал мне глаза.

– О чем вы, Уолси? Вспомните, с какой легкостью вы разговариваете с королями, императорами и даже с Папой Римским! – опять громогласно рассмеялся я. – Неужели вам не придумать, что сказать какому-то, э-э… – я лихорадочно подыскивал сравнение для юного Перси, – глупому, долговязому, как аист, голенастому птенцу?

Захлопнув дверь, я избавил себя от немыслимого пекла и ненавистного зрелища. Уолси пребывал в замешательстве.

– Он всего лишь глупый юнец! Вы боитесь мальчишек? – подначивал я прелата. – А что бы вы делали, если бы вас выбрали Папой?

– Хорошо, ваше величество. Я сообщу ему.

Вокруг меня теснилась толпа. Назойливое внимание внутри и пытка снаружи. Пора бежать. Стены зала тисками сжимали мне грудь, потолок придавливал к земле.

– Я прикажу снести это вместилище сумрачной духоты, – бездумно заявил я, – и выстроить на его месте новый, просторный и светлый Большой зал.

Уолси выглядел совсем несчастным. Должно быть, сообразить не мог, в чем же он просчитался.

Сам не свой от возбуждения, я вытащил дарственную на Хэмптон-корт.

– Благодарю вас за подарок, – сказал я. – Но вы можете оставаться в нем пожизненно. Он по-прежнему в вашем распоряжении.

Кардинал напоминал больного бычка, избавленного от страшной участи на пороге скотобойни. (Почему-то в тот день мне на ум приходили сравнения только из царства животных!) Он сделал щедрый жест, должным образом все оформил, однако не предполагал, что придется так расплачиваться.

– Благодарю вас, ваше величество, – отвесил низкий поклон Уолси.

– Так покончите с этой помолвкой, – бросил я напоследок, решительно направившись к выходу.

Проезжая верхом по двору к реке, где ждал королевский баркас, я заметил кайму цветущих желтых бархатцев, и это вызвало у меня досаду. Мы отчалили, и всю дорогу до Лондона с берега посмеивались надо мной золотистые лютики, весело и нагло покачивая своими головками под солнцем нового лета.

* * *

Прошел месяц. Уолси ничего не докладывал мне о порученном деле, и я не встречался ни с новоявленным виконтом Рочфордом, ни с его дочерью. Обычно в середине лета я проводил рыцарские турниры и борцовские состязания, однако на сей раз они не привлекали меня. Вместо этого я погрузился в мрачное уныние и принялся копаться в потемках собственной души.

«Мне тридцать пять лет, – думал я. – В этом возрасте отец уже одержал ряд доблестных побед и взошел на трон. Он покончил с войнами. У него родились сыновья и дочь. Он подавил мятежи и уничтожил самозванцев. А что сделал я? Вспомнят ли потомки меня добрым словом? Описывая мою жизнь, хронисты укажут лишь одно: он унаследовал трон от своего отца, Генриха VII…»

Я чувствовал себя беспомощным узником, рожденным в этот мир против собственной воли. Конечно, я мог устраивать пышные торжества, командовать армиями, повелевать людьми, возвышать и низвергать их… и тем не менее оставался пленником естественных потребностей. Чего стоила одна моя бездетная супружеская жизнь! Может, отец стыдился бы меня? А как бы он сам поступил в моем положении? Хотя для него это было бы невероятно! Но мне так захотелось поговорить, посоветоваться с ним…

На смену этим безотрадным размышлениям приходило острое желание видеть госпожу Болейн. Непрестанно я вспоминал, как она стояла на помосте у замка (меня не волновало то, что я видел ее в саду с Перси), и в результате ее образ начал выцветать, словно наряд, слишком долго висевший на солнце. Я так долго думал о ней, что не мог больше мысленно представить желанный облик.

Очевидно, необходимо увидеть Анну еще раз. Ради чего? Этим вопросом я не озадачивался. Ради того, чтобы потускнело очередное воспоминание? Нет. Это я знал наверняка. Уж если я увижу ее вновь, то это будет не ради мимолетной встречи, но ради… ради чего?

* * *

Я послал за Уолси. Его сдержанные дипломатические сводки текли в мой кабинет нескончаемым потоком, но в них не упоминалось о моем тайном поручении. Он ведь понял мое указание. Неужели ему не удалось выполнить его?

Кардинал прибыл точно к назначенному часу. Как обычно, идеально причесан, одет и надушен. Добираясь до моего кабинета, он успел избавиться от армии вездесущих слуг, коих сам имел множество.

– Ваше величество, – почтительно произнес он с традиционно низким поклоном.

Выпрямившись, кардинал внимательно взглянул на меня, видимо ожидая вопросов о положении дел Франциска, Карла или Папы.

– Генри Перси… – начал я и смущенно умолк.

Мне не хотелось, чтобы Уолси догадался, как важно для меня это дело.

– Помнится, мы говорили с вами о плачевной связи сына графа Нортумберленда и дочери виконта Рочфорда… – небрежно продолжил я. – Полагаю, вы все уладили. Я же поручил вам разобраться с этим.

Он с многозначительным видом подошел ближе – на редкость проворно для его комплекции – и доверительно сообщил:

– Да, все исполнено. Несмотря на то что финал протекал весьма бурно. Я вызвал к себе молодого Перси и сообщил, как он неподобающе себя ведет, путаясь с такой глупой простушкой, как госпожа Болейн…

Тяжело отдуваясь, прелат нависал надо мной. Неужели я, не поморщившись, проглотил то, что он сказал? Как у него язык повернулся назвать Анну глупой простушкой! Однако я заметил, что кардинал не сводит с меня глаз.

– …без дозволения своего батюшки. Я заявил… – тут он вытянулся в полный рост, надувшись, как свиной бурдюк, – вот что: «Ваш отец будет страшно разгневан, поскольку он, как мне известно, уже сговорился о другой, гораздо более подходящей для вас помолвке». Тут парень побледнел и смутился, как ребенок… Ваше величество, вам дурно?

Уолси озабоченно бросился ко мне, но я, невзирая на головокружение, сумел дойти до ближайшего кресла и опустился в него.

– Нет… Прошу вас, продолжайте, – отрывисто проронил я.

– Да, да. Мне пришлось пристыдить его, но в конце концов он признал мою правоту. Пришлось даже пустить в ход угрозы. Он сказал, что они с леди Болейн… минутку, лучше я точно воспроизведу его слова: «Наш роман зашел столь далеко и о нем знало так много достойных свидетелей, что я не представляю, как можно теперь отказаться от нее, не погрешив против совести». На что я возразил…

Неужели он овладел ею? Не этот ли грех Уолси имел в виду? Я с силой вцепился в резные подлокотники, и их острые завитушки больно впились мне в пальцы.

– …«Вам, безусловно, известно, что мы с королем легко справимся с таким мелким делом. Ведь нам приходилось вести переговоры с императором и составлять документы…»

– Понятно, Уолси. Ближе к делу…

Он явно расстроился, что ему не дали напомнить о своих дипломатических победах. Но я, в отличие от бедняги Перси, мог запретить Уолси пускаться в бесконечные похвальбы. На мгновение я даже посочувствовал юнцу.

– Генри распустил нюни. Заявил, что любит простушку. Утомительное поручение, ваше величество. Он продолжал нудить о любви и готовности во что бы то ни стало жениться на своей избраннице. Пришлось послать за его отцом. Вот так-то! – Он усмехнулся, потерев рукой щеку. – И этого оказалось достаточно! Граф прибыл из Нортумберленда и отчехвостил отпрыска прямо в моем присутствии. Не вспомню точно всех выражений, но, главное, он пригрозил лишить сынка наследства, ежели тот будет настаивать на таком мезальянсе. Он называл Генри «заносчивым, самонадеянным и наглым распутником», который «злоупотребляет собственным положением»… и тому подобное.

– Но что же далее?

– Да ничего особенного, отец забрал его домой, – сказал Уолси, пожав плечами.

Он прошел в дальний конец кабинета, но уходить не собирался и взял грушу из серебряной вазы с фруктами. Смачно надкусив сочную мякоть, кардинал вернулся на место с самодовольной улыбкой. Грушевый сок вытекал из правого уголка его рта и струился по подбородку.

– Госпожа Болейн, – продолжил он, чавкая переспелым плодом и проглатывая слоги, – жутко разозлилась. После отъезда Перси она позволила себе закатить несколько неподобающе бурных сцен, показав свой дикий нрав. Посему я приказал ей покинуть двор. – Он изящно положил огрызок на серебряное блюдо. – И отослал домой. В Хевер.