Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

И вот теперь я ждала публичного объявления того, о чем мы так легко говорили наедине. Имелось еще одно дело, принять решение о котором было сложнее, но о нем потом.

Итак, я снова восседала на золоченом троне, одетая как Исида. Перед Гимнасионом соорудили серебряный помост, чтобы зрители могли собраться на ступеньках вдоль боковой стены здания длиной в шестьсот футов, затененной колоннами. Однако нынешний помост был выше того, что построили для триумфа, и имел несколько уровней на манер ступенчатой пирамиды. На самом верху восседали мы с Антонием, чуть ниже – Цезарион на своем троне, а еще ниже находилось три престола, предназначенные для младших детей. Дети, облаченные в церемониальные одеяния, с серьезным видом глядели на многолюдную толпу.

Антоний, величественный в своей римской тоге, официально обратился к народу в качестве триумвира. Остальные его ипостаси – полководец, автократор, Новый Дионис, восточный правитель (как и я, он исполнял много ролей) – на сегодня были оставлены. Сейчас он предстал перед всеми как римский магистрат, наделенный властью над огромными территориями.

– Мой добрый народ! Я хочу сделать всех вас свидетелями дарений, которые я подношу сегодня дому Птолемеев – преданных друзей и союзников Рима, а также почтить великого бога Юлия Цезаря. Отныне могущественная царица, которая давно правит вами, обретает титул царицы царей и матери царствующих.

Он повернулся, взял меня за руку и повлек вверх, чтобы я встала рядом с ним. Блеск отраженных от серебряного помоста солнечных лучей слепил глаза, затрудняя зрение.

– И я объявляю, – продолжил он настолько громко, что его громовой голос слышали даже в самых дальних рядах, – что она – вдова божественного Юлия Цезаря, чьей законной супругой она стала по восточному брачному обряду.

Толпа замерла, стих даже шепот, словно на все рты разом внезапно легла ладонь великана. Я почувствовала, что рука Антония дрожит. Он не предупредил меня о том, что скажет это. Может быть, специально, чтобы мое изумление было неподдельным.

– И сим я свидетельствую и клянусь, что их сын Птолемей Цезарь, сидящий здесь, является истинным и законным сыном великого Цезаря и его единственным наследником.

Казалось, что полная тишина не может стать еще глубже, но произошло именно так. Антоний сжал мою ладонь крепко, до боли. Его рука стала влажной от пота.

– Встань, юный Цезарь, – призвал Антоний. – Встань, пусть народ увидит и признает тебя.

Цезарион медленно поднялся. На четырнадцатом году жизни он заметно вытянулся и теперь по росту почти догнал Антония. Тот настоял, чтобы сегодня мальчик облачился в свой лучший римский наряд, не объяснив, для чего.

Застенчиво улыбнувшись, юноша поднял руку. Ответом ему стал хор приветственных возгласов.

– Как сыну Цезаря, ему подобают соответствующие почести от Рима. Но как Птолемей, старший сын царицы Клеопатры и ее соправитель, он провозглашается царем царей и властелином Египта, Кипра и иных земель, отданных в его владычество.

И снова воцарилась тишина. Титул «царь царей» пошел от персов и высоко почитался на всем Востоке. Таким образом, Цезариону предстояло стать и восточным, и западным правителем. Он должен связать эти два мира воедино, когда Антоний и я уйдем со сцены жизни.

– Затем, – продолжал Антоний, – я объявляю Александра Гелиоса царем Армении, верховным владыкой Мидии и всех земель к востоку от Евфрата до Индии.

Царь Армении? Как может быть царь у римской провинции? Этого Антоний не объяснил. Имел ли он в виду лишь часть Армении? Но сейчас не время спрашивать.

– Встань, царь Александр, – сказал Антоний.

Мальчик встал. Для этого случая ему специально сшили наряд персидского царя. Он был в тиаре (высокой персидской короне, обвитой белым тюрбаном и увенчанной павлиньим пером), в широких шароварах и плаще, расшитом драгоценностями. Их блеск прибавился к зеркальному сиянию листового серебра, покрывавшего помост.

Вперед выступили соответственно одетые армянские телохранители. У толпы это вызвало восторг.

– Царица Клеопатра Селена! – провозгласил Антоний, подойдя к малому трону, на котором дожидалась своей очереди наша дочь. – Ты будешь править Киренаикой и Критом. Встань, пожалуйста.

Девочка поднялась с торжественным видом. Ее серебристое платье свисало до самого пола, придавая Селене сходство с серебряным цветком на серебряном помосте. Ее телохранитель в доспехах греческого солдата держал щит, тоже из серебра.

– Царь Птолемей Филадельф!

Антоний направился к крохотному трону, где сидел двухлетний мальчик, выглядевший испуганным. Он никогда раньше не видел такого количества людей и никогда не был вынужден так долго сидеть один.

– Ты будешь править центральными сирийскими областями и Киликией, станешь верховным властителем областей Понта, Галатии и Каппадокии, на запад от Евфрата до Геллеспонта. – Антоний наклонился и взял его пухленькую ручку. – Встань.

Он мягко приподнял ребенка так, чтобы все могли рассмотреть его македонский царский наряд – пурпурный плащ, диадему и высокие сапоги. В довершение картины в качестве личного слуги и телохранителя к нему был приставлен македонец.

– А теперь, добрые граждане Александрии, Рима и Египта, возрадуемся в этот счастливый день! Чтобы отметить столь радостное событие, я выпустил в обращение новую монету. На ней отчеканен профиль владычицы Клеопатры – с надписью «Царица царей, мать царствующих», и мой собственный – с надписью «Покоритель Армении». Пусть это послужит и нашей чести, напоминая о славных деяниях, и вашему благосостоянию, звеня в ваших кошельках.

С этими словами он бросил в толпу пригоршню сверкающих серебряных динаров. Толпа взревела, бросилась подбирать монеты. Антоний приказал слугам швырять деньги из принесенных заранее мешков. Радости и воодушевлению народа не было предела.

– Вечно эти деньги, – сказал он, снова подойдя ко мне. – Такое впечатление, будто они приносят даже больше радости, чем вино.

– Деньги любят все, а вином увлекается не каждый, – ответила я первое, что пришло мне на ум. Потому что, как и толпа, пребывала в смятении.

Затем, конечно, во дворце начался пир. Народ разошелся, а нам теперь нужно было отметить случившееся так, как подобает семье, состоящей из царицы царей, ее соправителя, просто царей и… Интересно, куда отнести Антония? Человек, раздающий царства, стоит выше царей, но соответствует ли, например, титул автократора подобному величию? Как-то все неопределенно.

Красные порфирные колонны огромного зала оплетали гирлянды, под ногами пружинил, наполняя воздух ароматом, ковер из розовых лепестков, ветер из гавани колыхал натянутые между колонн полотнища голубого шелка. Я гордо обняла плечи Селены и Александра.

– Вы сегодня выглядели впечатляюще, – сказала я им.

Я думала: каково это, когда тебя в столь юном возрасте прилюдно провозглашают владыкой, жалуют тебе царства? Хотелось верить, у них не сложится обманчивое впечатление, будто все в жизни дается легко, иначе в будущем это сослужит дурную службу. Нарядные телохранители все еще сопровождали детей, и я решила, что пора от них избавляться. Покрасовались – и хватит, спектакль окончен.

– Я думаю, мне понравится Кирена, – заявила Селена. – Главное, что она совсем недалеко от Египта. Могу жить там, а мужчин принимать у себя – как ты.

Я рассмеялась. Порой Селена казалась очень взрослой: она отчетливо понимала, что к чему.

– Да, иметь собственное царство очень удобно.

Серебристое платье шло ей, а вот за Александра в его мешковатых персидских шароварах было боязно – того и гляди, запутается в одежде.

Филадельфа Антоний нес на плече, и малыш мог смотреть на нас сверху. Увенчанная диадемой шапка была ему великовата и норовила съехать на один глаз. Когда Антоний начал кружиться, Филадельф повизгивал от восторга. Плащ Антония хлопал и вился вокруг него. Неожиданно порвалась застежка, и плащ, как пурпурная летучая мышь, полетел в сторону.

Но улетел недалеко – Планк подхватил его и подошел ко мне, сжимая плащ, как священную реликвию.

– Хотел я бы оставить его себе на память, как вещь императора. Но я не вор и обязан вернуть то, что мне не принадлежит.

– Нет, оставь его себе, – сказала я. – Кто разбрасывается ценными вещами, не должен рассчитывать, что их ему вернут. Что брошено, то брошено. А если вещь попала в руки друга, это везение.

Планк выглядел так, словно я подарила ему царство. Даже тогда это показалось мне странным.

К нам подошли прибывшие на церемонию Марк Титий и Домиций Агенобарб. Планк похвалился своим трофеем. В итоге получилось так, что их обошли.

– Сегодня день подарков для всех, – сказала я. – Я не могу подарить вам царства, но как насчет города? Хотели бы вы, чтобы в вашу честь назвали город?

Они опешили, особенно Агенобарб. Для закоренелого республиканца такое должно звучать неподобающе, но мне показалось, что лесть подействовала и на него. Ну а Титий, конечно, всегда был готов принять почести.

– Я переименую два города в Киликии. Назову их Титиополис и Домициополис, – сказала я.

Оба не скрывали довольных улыбок.

– Ваше величество, – сказал Титий, – что я могу сказать, кроме как предложить мою вечную благодарность?

Его красивое худощавое лицо стало еще симпатичнее. Он наклонился и поцеловал мою руку, позволив теплым губам задержаться чуть дольше, чем принято.

– Госпожа, – суровый республиканец Агенобарб никогда не называл меня «величеством», – ты очень щедра.

Он сухо поклонился.

Вино текло рекой: я распорядилась, чтобы откупорили дюжины амфор лучшего хианского и наливали не скупясь. Что касается пира, то он превзошел бы все измышления прикормленных Октавианом поэтов. Там были все лакомства земли, воздуха и моря: разнообразнейшие морские твари, устрицы, крабы, вепрь, говядина, даже гиппопотам и крокодил; журавли, перепела, павлины, фламинго; сладкие дыни, огурцы, виноград, фиги, финики, медовые лепешки, заварной крем и охлажденные фракийским снегом соки – гранатовый, тутовый и вишневый. Больше всего я гордилась последним: попробуйте доставить целый холм снега за сотни миль, в жаркий Египет.

При подаче каждого нового блюда раздавался одобрительный гул, заглушавший звучание лютни, лиры и флейты в глубине зала. Блюда с сугробами снега, куда были помещены сосуды с соком, встречали настоящим ревом.

Цезарион расположился за столом рядом с римскими военачальниками, дети – цари и царица – неподалеку. Я не могла не любоваться Цезарионом, обликом и статью прекрасно вписавшимся в компанию знатных римлян. От меня не укрылось, что они украдкой внимательно к нему приглядывались.

– Зрелищ! Зрелищ! – потребовали некоторые захмелевшие из гостей.

На этот случай я пригласила танцовщиц, акробатов и нечто не совсем обычное – дрессированных обезьян. Однако гибкие грациозные танцовщицы, равно как и акробаты, подвыпившую публику не воодушевили. Обезьяны ненадолго позабавили зрителей, но громкие человеческие крики распугали этих зверей. У меня в запасе осталась лишь труппа актеров Диониса. Они должны были исполнить драму о Плутоне и Персефоне. Народу это представление всегда нравилось: там были Аид с дымом и огнем, трехголовый Цербер (зрелище всегда производило сильное впечатление, особенно когда каждая из голов издавала рык), лодочник на Стиксе и, конечно, похищение Персефоны.

Но актеры тоже не смогли полностью овладеть их вниманием. Поначалу все шло хорошо, но потом снова поднялся шум, а Планк внезапно вскочил на ноги и стремглав выбежал из зала. Должно быть, переел или перепил. С римлянами такое случалось нередко, что вызывало насмешки со стороны греков и иных культурных народов.

Потом он появился вновь, но в каком виде? Голый, вымазанный синей краской, в венке из водорослей и с трезубцем в руках.

– Приветствуйте морского владыку! – закричал он и поднялся на помост к актерам. Потом он встал на четвереньки и продемонстрировал публике прицепленный сзади рыбий хвост.

Сначала воцарилась полная тишина, но через мгновение римляне покатились со смеху. Видимо, таковы их представления о юморе. Я глянула на Антония – он тоже заливался смехом. Детишки, конечно, хохотали до упаду, но с них что взять, у них и вкус детский. Что ж, если римский военачальник и наместник провинции ведет себя таким образом…

Антоний прав. Римлян мне не понять никогда.

Я посмотрела на Планка, скрывая гримасу отвращения. И эти люди считают себя достойными править миром!

Поздно ночью, когда гости разошлись, розовые лепестки смялись, а шелковые полотнища были разорваны в клочья перепуганными обезьянками, мы с Антонием стояли вдвоем посреди отдававшего эхом зала. Дети давно отправились спать, даже Цезарион, а мы обозревали оставшийся после праздника беспорядок.

– Александрия никогда этого не забудет, – сказал он. – Такой день бывает раз в жизни.

– Хвала Исиде!

Я подумала, что еще одного подобного дня не переживу.

– Мне кажется, все почести и пожалования приняты хорошо, – осторожно сказал он.

– Здесь – да. Как воспримет их Октавиан, это другой вопрос.

– Восток мой, и я могу распоряжаться им по своему усмотрению. Рим вручил верховную власть мне, а не кому-то другому.

– Я имела в виду не раздачу царств, а объявление Цезариона истинным наследником Цезаря, – сказала я. – Это ведь объявление войны. Таково и было твое намерение?

– Я… Ну, не совсем так, – сказал он. – Но ведь это правда, и людям нельзя об этом забывать.

– Почему ты не предупредил меня? Или ты говорил, поддавшись порыву?

Мне вдруг подумалось, что почти все важные события в его жизни происходят внезапно, по причуде. Взять хотя бы речь на похоронах Цезаря, или приход в мою каюту в Тарсе, или брак с Октавией и их расставание. А теперь вот это. Поступки, определявшие его судьбу, совершались по наитию, без здравого осмысления.

– Нет, при чем здесь порыв? Я поступил правильно. Все верно, – повторял Антоний. Он был готов твердить это без конца. – Я не огорчил тебя? Разве не пора начать отстаивать дело Цезариона? Это последний долг, который я могу отдать моему павшему вождю.

Вид у Антония был чрезвычайно решительный и целеустремленный.

– Нет, что ты, я не огорчена.

Мне лишь хотелось, чтобы он советовался со мной заранее.

– Идем! – сказал он, потянув меня за руку. – Сегодня все получили свою долю почестей, кроме тебя. Тебе не пришло в голову, что тебя обошли?

– У меня уже столько всего – чего мне еще желать?

Правда, я бы не возражала против того, чтобы он подарил мне царство Ирода.

– Вот увидишь. В моих покоях, сегодня ночью. Мы будем спать у меня.

Рука об руку мы прошествовали по коридорам дворца. Свежий ветерок продувал окна и портики, словно старался изгнать запахи буйного пира. Многие римляне основательно перебрали, и теперь слуги оттирали ступеньки и полы.

Покои Антония располагались на другой стороне дворца с видом на открытое море, в сторону от маяка. Я знала, что он любит смотреть на океан и ему нужен укромный уголок, позволяющий уединиться и чувствовать себя как в личной резиденции. Эти комнаты вполне отвечали таким требованиям.

– Входи.

Антоний распахнул двери и впустил меня внутрь, как будто был моим личным служителем.

Я всегда любила приходить сюда. Антоний обставил комнаты столами, стульями и сундуками из своих поместий в Риме. Большая часть мебели была старомодной, она давно принадлежала его семье и, может быть, теперь помогала забыть о том, что он в изгнании. Это ощущение все же возникало у него, несмотря на привычку и даже приверженность к здешней жизни. Люди могли предположить, что здесь он окружит себя восточной роскошью – жемчужными ширмами, парчовыми подушками, мягкими кушетками и расшитыми занавесями. Антоний, однако, предпочитал жить в республиканской простоте. Он был сложным человеком.

Он привел меня в смежную комнату, тоже аскетически обставленную. На столе лежал большой свиток и лист папируса. Горела одна-единственная лампа.

– Подарок должен соответствовать тому, кому его дарят, – тихо промолвил он. – Я знаю, что для тебя по-настоящему драгоценно, и счастлив подарить тебе именно это. Нет, положить к твоим ногам.

С этими словами он опустился на одно колено, взял свиток и действительно положил у моих ног.

– Что ты, не надо… – смутилась я.

Но он не поднимался с колен.

– Я у твоих ног. Впрочем, тебе это давно известно. Сегодняшний дар – лишь еще одно тому подтверждение.

Он поднял свиток и вручил мне.

Я развернула его. На гладком пергаменте был начертан акт передачи в мои руки библиотеки Пергама, давнего соперника Египта и по рукописям, и по изготовлению письменного материала.

– Пергамская библиотека! – воскликнула я. – Полностью?

– Да, все двести тысяч томов, – сказал он. – Их привезут сюда немедленно.

– Самая лучшая в мире, не считая Александрии… – Я была потрясена. – И теперь она в нашем распоряжении?

– Я знаю, что одно александрийское книгохранилище уничтожил пожар, когда Цезарь воевал здесь, – сказал он. – Надеюсь, это возместит потерю.

Это было неслыханно, как и все его поступки. От такой решительности и щедрости захватывало дух.

– Я… я благодарю тебя, – наконец выговорила я.

Библиотека Пергама во всей ее полноте!

– Это для твоего разума, – сказал он, потом встал и поднял второй лист.

Что еще там было?

– А это для твоего сердца. Или для твоих глаз.

Он вручил его мне, как ребенок, преподносящий увядший букет полевых цветов.

Это был рисунок, изображавший Геракла, – превосходно исполненный, основанный на знаменитой статуе Мирона.

– Я знаю, как ты любишь скульптуру, запечатлевающую человеческие тела в бронзе или камне, навеки сохраняя их совершенство. Вот этому изображению более четырехсот лет – но смотри, мускулы Геракла не увяли, живот не обвис, ноги не ослабели!

Да, только искусство способно сохранить молодость и силы. Может быть, поэтому мы так его и ценим. Я уже старше, чем статуя Венеры в Риме: она осталась молодой, я постарела. Какие чувства испытала бы я, увидев ее сейчас?

– Спасибо тебе, – сказала я, чувствуя глубочайшую благодарность. Как приятно, когда о тебе так заботятся, стараясь предугадать и исполнить твои заветные желания!

– Геракл прибудет через сорок дней.

Я воззрилась на рисунок.

– Но… значит… это не сам подарок.

Антоний рассмеялся.

– Конечно нет. Подарок – статуя.

– Что? Но она же находится в храме Геры на Самосе!

Он пожал плечами.

– А на Самос распространяется моя юрисдикция. Я уже распорядился, чтобы изваяние переместили.

Он ограбил храм, лишив его знаменитой статуи!

– Сейчас ее упаковывают и…

Я бросилась ему на шею, чуть не сбив с ног.

– Ты сумасшедший! – воскликнула я. Геракл работы Мирона будет доставлен сюда! – О, сумасшедший!

Я обхватила его голову, притянула к себе и стала осыпать поцелуями, а потом обняла его могучие широкие плечи. Ничуть не хуже, чем у Геракла.

Он сжал меня в объятиях с силой, выдававшей рвущееся наружу страстное желание. Нам все время приходилось сдерживать проявления чувств, потому что мы постоянно были на людях, на виду если не у посторонних, то у детей, и редко оставались наедине. С самого его возвращения из Армении у нас каждый день находились какие-нибудь публичные дела.

– А сейчас, моя царица, – сказала он, – давай сделаем друг другу лучший подарок. Он требует уединения и свободного времени.

Пустота удаленной комнаты вдруг показалась мне необычайно возбуждающей. Мы здесь одни. Никто не войдет, не объявит о прибытии послов или просителей. Ни Ирас, ни Хармиона, ни Мардиан. Даже Эроса и того не было видно.

– Идем.

Он повел меня в спальню, которая отличалась все той же простотой, под стать вкусам Катона. Мы остановились посередине комнаты, целовались и ласкали друг друга. Я наслаждалась ощущением тела Антония – в нем меня восхищало и возбуждало все без исключения, ничего не хотелось бы изменить. Мрамор бессмертен, зато недолговечная плоть обладает теплом.

Вкус его губ не сравнился бы ни с одним из яств на пиру – истинное лакомство, и я наслаждалась им. В отличие от еды, которая насыщает и приедается, это лакомство, чем больше я его вкушала, тем сильнее разжигало аппетит.

Я чувствовала, что должна обладать им, всей его мужественной красотой и силой. Но как? Легко обладаешь статуей или свитком, но человек – совсем другое дело. В высший момент страсти возникает ощущение полноты обладания, но оно обманчиво. Мы, только что составлявшие единое целое, разъединяемся и снова испытываем желание.

Кровать была жесткая, как походная койка в обычной солдатской палатке, – может быть, для того, чтобы Антоний не забывал, что он воин. Мы упали на нее и стали срывать друг с друга одежду в лихорадочном возбуждении, как простой легионер и его возлюбленная. Пытаясь стянуть с него туго облегавшую плечи тунику, я сгорала от нетерпения.

Его сандалии упали на пол, крепкие голые ноги обвились вокруг моих.

Я целовала шрамы на плечах Антония, потом перегнулась, чтобы поцеловать его спину, где боевых отметин было еще больше. Я коснулась следа от раны на его правой руке. Эта драгоценная рука теперь снова обрела силу – рука, которой он чуть не лишился. При мысли об этом я почувствовала, как на мои глаза наворачиваются слезы.

Наконец его туника и мое платье, скомканные, полетели на пол, и между нашими телами больше не осталось искусственных препятствий. Теперь я всей кожей ощущала крепость его мускулов: он по-прежнему был истинным львом и не истратил своих сил, как бы ни злословили на сей счет враги.

– Клянусь всеми богами, – прозвучали его слова у самого моего уха, – это все, чего я хочу в мире.

Я вообще не могла думать ни о чем другом, мир исчез. Я хотела лишь его – только его, чтобы он обладал мною. Чтобы был частью меня.

– Мой любимый, – выдохнула я, касаясь его волос, пробегая пальцами по лицу, нащупывая контуры надбровных дуг, носа, скул. Мне была дорога каждая его частица – и снаружи, и внутри.

– Не отпускай меня, – простонал он. – То, чем ты дорожишь и что защищаешь, сохранится.

Странные слова, странная просьба. Но я почти ничего не слышала. Страстное желание обладать им – хотя бы так, как можно обладать плотью, – было настолько сильным, что пело в моих ушах.

– Да, – сказала я. – Да, конечно…

Я чувствовала его движения. Начинался любовный акт, обреченный закончиться, хотя в момент свершения он кажется вечным – превыше всего остального.

Он издал стон величайшего блаженства, не требующего ничего, кроме продления мгновений восторга.