Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Этот манускрипт – роскошный подарочный экземпляр, написанный на листах пергамента и оправленный в золотой переплет, – действительно отправили Льву X. Если верить сообщениям, Папа сразу же прочел пяток страниц и заявил, что он «никогда бы не подумал, что такой труд может родиться по милости монарха, коему судьба уготовила иные подвиги, ведь даже люди, всю жизнь посвятившие наукам, не в состоянии породить ничего подобного».

Папа, благодарный за столь благочестивую поддержку, пожаловал Генриху долгожданный титул Defensor fidei – «Защитник веры». Отныне Гарри не будет чувствовать себя обделенным рядом с монархами, увенчанными витиеватыми церковными титулами.

Эта скромная книга имела потрясающий успех. Многочисленные переводы печатались в Риме, Франкфурте, Кельне, Париже и Вюрцбурге помимо других мест и распродавались они, едва только выходили из-под печатного станка. В общей сложности понадобилось двадцать переизданий, дабы удовлетворить аппетиты европейских читателей. Именно тогда Лютер вступил с поклонниками королевского таланта в перепалку, хуля автора на чем свет стоит. Генрих счел ниже своего достоинства отвечать на протестантские нападки, поручив Мору защиту своего труда.

Мои теологические стрелы попали в цель. Я понял это по страстности отклика Лютера – он был уязвлен. Этот «одухотворенный» монах позволил себе дать против меня залп низкопробных оскорблений, сочинив ответный памфлет «Против Генриха, короля английского». Лютер обозвал меня «королем Англии, Божьей немилостью» и заявил, что поскольку тот «намеренно и сознательно выдумывает ложь против величия моего Небесного Владыки, достойную лишь ничтожных червей, то я имею право, от лица Владыки моего, забросать его английское величество мерзостным дерьмом и втоптать в грязь его корону».

– Итак, – сказал я, призвав к себе Мора, – вы можете убедиться, на каком уровне находятся мудрствования Лютера. На уровне испражнений.

Мор вяло листал страницы памфлета. Даже в его невыразительных глазах отразилось удивление (и презрение), когда он прочел выражение «мерзостным дерьмом».

– Я хочу, чтобы ему ответили вы, – заявил я. – В том же стиле.

Он явно собирался возразить, но я оборвал его:

– Ниже королевского достоинства отвечать в том же духе, и уж тем более сие не пристало Его Святейшеству. Но подданные могут воспользоваться вымышленным именем. Таким, как, к примеру, ваша «Утопия».

– Ваше величество, но почему именно я? – На лице его отразилось страдание. – Если вам нужен лишь обмен ругательствами, то есть более искусные пасквилянты. Я и слов-то таких не употребляю и уж тем более не мыслю подобными категориями. Для меня это будут адовы муки, тогда как для кого-то другого – приятное развлечение. Позвольте мне служить вам в более уместном качестве.

– Нет. Ибо мне нужен человек, способный ответить Лютеру должным образом, в том числе и в самых непристойных выражениях. Наймите матроса, он подскажет вам бранные слова; но суть дискуссии требует вашего ума.

Он явно запаниковал. Я уже заметил, что, волнуясь, Мор обычно пощипывает большие пальцы. Оттого они частенько бывали в ссадинах и царапинах. Эти движения он не мог спрятать под законоведческой мантией, даже если сохранял невозмутимое лицо.

– Должны же у вас быть скрытые, возможно, неведомые вам самому склонности, – сказал я. – Попробуйте оживить персонажа, коему нравится пачкать стены в сортире. Дайте ему волю.

– Я стараюсь подавлять мою земную ипостась, милорд.

– Тогда позвольте ей поднять голову в последний раз.

Я смягчил улыбкой непререкаемость моего приказа.

* * *

Мор ответил удовлетворительно. В его «Отповеди Лютеру», написанной под псевдонимом Уильям Росс, утверждалось, что душа Лютера «переполнена мерзостью». Мор назвал его «более грязным, чем свинья, и более глупым, чем осел», «раболепствующим буффоном, бывшим монахом, ставшим на путь сводничества», «чей рот полон смрадных экскрементов» и пригоден только для того, «чтобы дотянуться прогнившими зубами лишь до задницы облегчающейся ослицы». Он призвал читателей швырнуть обратно в Лютеров «разъяренный рот, в эту поистине полную собачьего дерьма пасть все то, что способна извергнуть его заслуживающая осуждения гниль, и излить нечистоты всех сточных труб и сортиров» на его голову. Лютер, как и ожидалось, страшно разгневался.

– Вы порадовали меня, – сообщил я Мору. – И я награжу вас по достоинству.

Честно говоря, он не проявил особой оригинальности, просто и довольно скучно обыгрывая тему «дерьма» и «сортиров».

– Особенно вам удался образ облегчающейся ослицы, – добавил я.

Единственная заслуживающая внимания находка.

– Назначьте пособие Уильяму Россу, дабы конюшни его неизменно очищались от навоза, – ответил Мор. – Прошу вас, не связывайте мое настоящее имя и звание с этой отповедью.

– Но благодаря ей вы сами очистились от тайной скверны – выпустили на волю бесенка, вашу земную, телесную ипостась.

– О да, за это я могу поблагодарить вас, – печально произнес он.

* * *

– Грубая брань, ваше величество, – заметил Уолси, глянув на лежавшую на моем письменном столе «Отповедь Лютеру».

– Верно. Я несколько смущен тем, что за меня вступился такой защитник… кем бы он ни оказался.

Уолси понюхал ароматический шарик.

– Вонь литературного дерьма не перебьешь ни корицей, ни гвоздикой, – сказал я, – к сожалению…

– Да уж, нынче все, кому не лень, могут взяться за перо и заказать печатный оттиск, потому-то книжные лавки и заполонили дрянные пасквили. – Кардинал вновь потянул носом. – Слава богу, что вы успели подарить ваш труд Папе Льву, а не этому… голландскому выскочке. И что благочестивый Папа Лев спокойно почил, не увидев столь мерзкой перепалки и воинственных памфлетов.

Я прикусил губу, стараясь подавить усмешку.

– А чувства Папы Адриана вас не волнуют?

На самом деле Уолси питал серьезные надежды на то, что после неожиданной кончины Льва Римским Папой изберут именно его. Он попытался купить императорские голоса в папской курии. Но избрали все-таки Адриана, епископа Тортосы, который воспитывал нынешнего императора Карла в его отроческие годы. По общему мнению, новый Папа был святым человеком, образованным и неспешным, как «тортосская черепаха»[61]61
  Игра слов, основанная на созвучии названия города Тортоса и английского слова tortoise – «черепаха».


[Закрыть], то есть вдвое медленнее обычного.

– Я не знаком с ним.

Уолси не рассказывал мне о попытке подкупа конклава. Но мы с ним продолжали тайно следить друг за другом. Неужели он узнал, что «Отповедь Лютеру» я поручил написать Мору? Надеюсь, что нет.

Пора перейти к насущному делу: для сбора денег в преддверии войны мне пришлось созвать парламент.

Да, Франциск нарушил договор о всеобщем мире, вторгнувшись в Наварру и отвоевав ее у императора Карла. И теперь тот призывал всех участников, подписавших в 1518 году соглашение, наказать нарушителя, как того требовали его условия.

– Какие налоги вы хотите предложить?

– Четыре шиллинга с фунта, ваше величество.

– Это же двадцатипятипроцентный налог! Они ни за что не согласятся!

– Доброе имя нашего королевства стоит большего.

Неужели он утратил разум и чувство меры?

– Нет, так не пойдет. Никогда не просите того, в чем легко отказать. Это создаст плохой прецедент.

Он помотал головой. Его подбородки заколыхались из стороны в сторону.

– Они не посмеют отказать, – произнес кардинал певучим голосом, уместным на торжественных мессах, которые он, кстати, больше не служил.

Не тогда ли у меня зародились сомнения в святости и мудрости папства? Если Уолси могли серьезно рассматривать как претендента на столь высокий сан… О боже, как хорошо, что я успел написать свою книгу в то время, когда моя вера еще оставалась незыблемой.

* * *

С парламентом вышло неудачно. Выдвинув предложение о сборе налогов, Уолси разразился возвышенными призывами к войне против нарушителя мирного договора, короля Франциска. Говорил он, как всегда, красноречиво. Пожалуй, ему не составило бы труда убедить птиц спуститься с кроны дерева, дабы послушать его рулады. Он заготовил ответы на любые возражения.

Но Мор, спикер палаты общин, предложил именно то, на что Уолси никак не рассчитывал: молчание. Он заявил, что, по древней привилегии, палата общин может хранить «на редкость упорное молчание» в ответ на любые происки иноземцев. И добавил, что сие должно вполне устроить Уолси: «ввиду того, что лорд-кардинал недавно обвинил нас в легковесности речей».

Потрясающий прием. Уолси не оставалось иного выхода, кроме как покинуть собрание, признав поражение. На следующем заседании член парламента, один из кардинальских подопечных, тихо и спокойно высказался о том, что неразумно тратить деньги на межгосударственную войну, когда их можно с большей пользой потратить на подавление бунтующих у нас под боком скоттов и «заодно присоединить к владениям нашего короля Шотландию».

В результате мне разрешили ввести налог по одному шиллингу с фунта.

– А что за тихоня предложил присоединить Шотландию к нашей короне? – постфактум спросил я Уолси, когда рана, нанесенная его гордости, перестала кровоточить.

– Томас Кромвель, – ответил он. – Молодой человек из моей свиты. Он всегда начинает болтать, когда следует хранить молчание.

То есть кардинал попытался извиниться за него.

– А мне казалось, что отныне вы не считаете молчание золотом!

Его рана еще не затянулась, а соль оказалась под рукой.

– По-моему, его предложение прозвучало… достойно, – продолжил я. – В отличие от Мора. Неужели таким упрямством этот умник стремился доказать свою честность?

– Кромвель думает лишь о достижимых целях и не видит безопасных или заранее оговоренных путей… Король Шотландии… Готов держать пари, он уже видит шотландскую корону на вашей голове.

– Что ж, придется убедиться в этом.

Уголки моих губ поползли вверх в притворной улыбке. Такому хитрому способу я научился недавно, чтобы скрыть раздражение и скуку.

* * *

В итоге пришлось начать войну. Парламент обеспечил нас средствами, одобрив годичные поборы. К несчастью, их оказалось недостаточно, поскольку военные действия затянулись на три года. Мы были вынуждены раскошелиться и понесли потери, но упустили возможность решающей победы и лишились ее славы. Франциск проиграл битву при Павии, и Карл взял его в плен. Армия французов была разбита. Сражаясь рядом со своим господином и покровителем, самозванец, величающий себя «Белая Роза Йорков», – младший брат Эдмунда Ричард де ла Поль, которому Франциск сулил английскую корону, – погиб на поле боя.

– Теперь мы избавились от всех претендентов! – вскричал я, получив эту новость.

Отличный повод для радости. Но то была чужая победа.

В начале войны мы нанесли сокрушительный удар. Я призвал Брэндона из его владений в Суффолке, где он томился от скуки, и поручил ему командование наступлением. Его отряды стояли уже в сорока милях от Парижа. Но тут закончились деньги и благоприятный сезон. Выпал снег, и англичане стали отступать по обледенелым дорогам. Войска не могли провести на чужбине всю зиму; в холода невозможно обеспечить полевую жизнь двацати-пятитысячной армии. (Как обидно, что военный успех зависит от приказов генерала-мороза!) Я умолял парламент собрать деньги, чтобы весной вернуться на завоеванные позиции. И получил отказ.

Вот так шанс завоевания Франции погубили несколько самодовольных овцеводов из Йоркшира и пивоваров из Кента. Их голоса перевесили на этом чопорном голосовании.

* * *

Всем уехавшим в Европу англичанам было приказано вернуться на родину. В том числе и немногочисленным придворным, жившим при дворе Франциска. Среди них находились сыновья Сеймура и Анна, сестра Марии Болейн. Не подобало верноподданным Англии оставаться на территории неприятеля, где их могли арестовать и держать в качестве заложников. Даже поставщики французских вин спешно покинули Бордо, и трюмы их кораблей были забиты товаром.

Вот каким образом Анна Болейн, уже снискавшая прозвище Грешная Нэн, прибыла в Англию. Ведьма вернулась домой…

Обращение в парламент умаляло монаршее достоинство (но как иначе – мне не хотелось опустошать королевскую казну), а отказ в деньгах стал вдвойне унизительным для меня. Издание приказа о возвращении домой наших граждан было равносильно признанию в собственном бессилии. Я не мог защитить их за границами королевства.

Нельзя сказать, что я понес сокрушительные потери в политическом плане, однако отношения, затрагивающие деликатные обстоятельства, пришли в полный разлад. По вторникам и четвергам я продолжал видеться с милой Марией Болейн (часы наших рандеву считались неприкосновенными), но как она изменилась!

Меня крайне утомляли ее капризы. Она все чаще становилась раздражительной, а порой ударялась в тоску и слезы. Короче говоря, встречи с ней перестали доставлять мне удовольствие. Я сообщил ей об этом с видом покупателя, сетующего на подпорченный товар.

– Придираться и рыдать по пустякам может жена, но не любовница, – проворчал я однажды вечером после того, как она испортила наше свидание.

Мои чресла жаждали облегчения, а вместо этого меня ждала перепалка по какому-то никчемному поводу.

– Ах! Я просто упражняюсь, – с горечью заявила она. – Этой ролью мне придется овладеть в ближайшее время.

– Вы собираетесь замуж? – решил уточнить я.

– Да, – уныло ответила Мария.

– И кто же он? – задал я вопрос, который обычно задают в таких случаях.

– Уильям Кэри. Один из ваших благородных придворных.

Кэри… Это имя ни о чем мне не говорило. Значит, хорошего ждать не приходится. Должно быть, он слишком зауряден, чтобы я мог его вспомнить.

– Его выбрал мой отец! Более того, он еще приплатил ему! Отец хочет пристроить меня… С тех пор, как он заметил… или ему показалось… что у меня будет ребенок.

Ох.

Меня охватила печаль. Мне будет не хватать Марии. Да и этого ребенка я не смогу назвать своим… Какое расстройство.

– В общем, пришлось дать денег жениху, чтобы сделать меня благопристойной дамой. Отец стремится преуспеть на придворной службе, и ему не подобает иметь внука-бастарда. Никому не хочется прослыть королевским сводником, – язвительно рассмеялась она.

– Когда же произойдет сие событие? То есть венчание?

– На следующей неделе. В воскресенье.

Сегодня четверг. Следовательно, больше свиданий не будет…

– Роль жены совсем не так… не так ужасна, как вы опасаетесь, – заверил я.

– Уильям Кэри выглядит привлекательным кавалером, – произнесла она в ответ.

– Тогда вам повезло.

– Привлекательным и… уступчивым…

Внезапно я понял, на что она намекает. Сначала я почувствовал отвращение. Но оно быстро сменилось облегчением.

– В таком случае повезло мне, – заключил я.

Насколько мне известно, именно в том году появились на свет вы, Кэтрин. Что скажете на это?

После рождения уродца Екатерина больше не могла зачать, несмотря на то что я продолжал исправно исполнять супружеские обязанности. Казалось, проклятым стало само ее чрево, извергнувшее монстра. Это случилось, когда королеве было всего тридцать три года. Сейчас ей исполнилось сорок… Как быстротечна пора женской плодовитости. Для Екатерины она закончилась навсегда. Впервые я увидел ее, когда она едва вступила в девический возраст. А теперь мне оставалось лишь созерцать ее увядание. Время пролетело слишком быстро.

В год своего тридцатилетия я отправил Льву X «Assertio Septem Sacramentorum», и он одарил меня титулом «Защитника веры». Такое звание воодушевило меня, и мысли о нем неизменно улучшали мое настроение.

Но эта радость подобна бриллианту, сверкающему на темном бархате. Ведь в действительности благоволение ко мне Господа проявлялось мало, и постепенно я начал задумываться о том, приобщен ли Его Святейшество к Божьему промыслу. Вместо отрады одобрительная санкция Папы вызвала у меня сомнения в непогрешимом превосходстве самого папства.

Ибо я почти уверился в том, что Господь отвернулся от меня. Долгожданный наследник так и не появился, а лекари подтвердили то, чего я давно боялся: детей у Екатерины больше не будет. Я опустошил казну, однако Франция опять выскользнула у меня из рук. Лет десять назад мы разбили скоттов, но они вновь собрали войска… Боже мой, неужели без конца придется воевать с ними? Омрачилась моя собственная вера в величие Англии. Все мои планы заканчивались полным провалом. Очевидно, Всевышний не намерен способствовать моему благоденствию, а следовательно, и процветанию моего королевства, покуда я не искуплю неведомой вины перед Ним.

Но в чем я виноват? Что за ужасный грех я совершил, чтобы заслужить отлучение от Его милостей? Я покаялся в прелюбодействе. Однако (да не сочтут меня непочтительным) в Старом Завете Господь вроде бы благосклонно взирал на эту слабость. У Авраама, Иакова и Давида были наложницы, от коих они имели немало отпрысков. Меня всегда озадачивало, почему Бог разгневался на Давида, возжелавшего чужую жену Вирсавию, однако смирился с тем, что в старости его утешала Ависага. И мое несчастье происходило от сознания того, что я по неизвестным причинам отдалился от Создателя. В поисках непреднамеренного греха, за который приходилось столь дорого расплачиваться, я неустанно ворошил свое прошлое.

* * *

Однако и настоящее грозило тяжкими последствиями. Что предпринять, дабы исправить свое сложное положение? Нашей дочери Марии уже исполнилось девять лет. Она стала единственной моей отрадой! Училась девочка прекрасно, хорошо освоила латынь, испанский (на котором с ней говорила Екатерина) и французский. Больше всего ей нравились занятия музыкой, и ее успехи были многообещающими. Она росла кроткой и ласковой.

А выросла в ожесточенную мстительницу, от правления которой все мы теперь страдаем. Куда же делась ее прежняя кротость?

При всей моей любви к дочери я был обязан заботиться о будущем своего народа. Мария после замужества будет подчиняться супругу. А ее приданым станет королевство…

Нет! Я не мог допустить такого унижения! Разве может Англия стать провинцией Священной Римской империи или Франции? От одной этой мысли у меня голова шла кругом! А если выдать Марию за менее родовитого человека, к примеру, подыскать жениха в одном из германских княжеств или мелких герцогств Италии? Но под силу ли ему управлять великим королевством? Вдруг он нанесет Англии непоправимый ущерб?

А если Марии отпущен недолгий век (меня терзало уже одно это предположение, но я должен учитывать такую возможность), то кто же будет следующим претендентом на трон?

Мой тринадцатилетний племянник из Шотландии Яков V, малыш Джейми? Я не доверял шотландцам.

У другой моей сестры, Марии, были две дочери и сын. Однако их отец – не королевской крови, так что неизбежно появятся другие охотники за английской короной.

Те, кто предъявит на нее права, будут иметь весьма отдаленное родство с королевским домом. Но сие, к удивлению и большой печали, вовсе не умеряет аппетит. Если забытый в веках предок был облечен высшей властью, то его далекий потомок без особых усилий воображал себя на троне.

Именно это вбил себе в голову Эдуард Стаффорд, герцог Бе-кингем, ведший свой род от шестого и младшего сына Эдуарда III. У нас с ним был общий прадед: Джон Бофор, сын четвертого сына Эдуарда III, Джона Гонта. Поэтому Стаффорд похвалялся, что в нем больше крови Плантагенетов, чем во мне.

Одной похвальбой дело не обошлось. Он связался с неким монахом-предсказателем, коему якобы открылось, что герцог «будет иметь все». И Бекингем заявил: «Если уж говорить о королевском достоинстве, то я являюсь очередным претендентом на корону». А самое удручающее, по его словам, то, что Господь явно наказывал меня (за что?), «лишая процветающего потомства посредством смерти сыновей».

После ареста Стаффорда пытали и сочли виновным в измене, а в итоге вскрылось его полнейшее вероломство. Он испросил у меня аудиенции, на которую намеревался принести кинжал, спрятав его в складках одежды. Бекингем собирался смиренно преклонить колени, а потом неожиданно вскочить и заколоть меня. Но предателю не представился случай «покончить с королем Генрихом так же, как отец хотел покончить с Ричардом III».

Бекингем не отличался большим умом, впрочем, глупостью страдали многие отпрыски именитых родов. Наверное, ему втемяшилось, что титулы и родство обеспечивают его особе своеобразную неприкосновенность – странная уверенность в свете того, что на памяти нынешнего поколения убили трех королей: Генриха VI, Эдуарда V и Ричарда III.

У меня были и другие родственники, еще более дальние и весьма многочисленные в силу древности нашего рода. В общем, известных мне претендентов насчитывалось предостаточно.

Я не мог оставить трон только Марии. Лишь одна женщина в Англии царствовала с 1135 года самостоятельно – Матильда. Но ее кузен Стефан (а он состоял с Мод в таком же точно родстве, как Яков V с Марией) отобрал у нее корону в результате кровавой и разорительной гражданской войны. Такого я допустить не мог.

Если бы только у меня был наследник! Если бы…

Впрочем, сын-то у меня есть. Бесси родила мне здорового мальчика. Почему же я забыл о нем?

Потому что он незаконнорожденный. Да, я признал его, но бастарда лишали прав наследования.

Льющийся из окна солнечный свет разукрасил пол узорами. Я мерил шагами свой кабинет, ломая орнамент из теплых золотистых стрел. «Неужели это действительно помешает ему стать королем? – размышлял я. – Разве не известны истории подобные примеры?..»

Скажем, Маргарита Бофор вела свой род от внебрачного сына Джона Гонта. Ходили слухи, что Оуэн Тюдор так и не стал мужем королевы Екатерины. Однако меня не устраивали такие сравнения, поскольку они подрывали устои моих собственных прав на трон. Конечно, можно вспомнить и самого Вильгельма I Завоевателя, незаконного отпрыска нормандского герцога. Имелись также сомнения по поводу того, что Эдуард III был сыном Эдуарда II. Вероятнее всего, отцом его являлся Мортимер, любовник королевы Изабеллы. А Ричард III заявил, что его братец Эдуард IV, зачатый от любовника, появился на свет, когда праведный герцог Йорк сражался во Франции.

Пусть история свидетельствует против меня. Но мой сын – действительно мой! Всем это известно. Я не мог сделать его законнорожденным. Но даровать ему титулы, приобщить к высшей знати, дать соответствующее образование, подготовить его для царствования и назвать наследником в завещании – почему бы и нет? Ему всего шесть лет, времени вполне хватит на то, чтобы народ успел узнать и полюбить его, и когда придет срок…

Я остановился. Ответ, смутно маячивший передо мной, наконец был найден. Не идеальное решение, но выход. Я сделаю мальчика герцогом Ричмондом, а такой титул жаловали только принцам. Пора приблизить его ко двору. Довольно уже ему прятаться в тени.

Екатерина, разумеется, не обрадуется. Но ей придется признать, что это единственный способ защитить Марию от самозваных претендентов на ее трон. Наша дочь заслуживает лучшей участи.