Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Души пребывают в смятении, они машут руками, колеблются, как слабые цветы под ветром. Их лица бледны, как растущие вокруг асфодели.

Я не вижу ни одного знакомого лица и прохожу мимо, отмахиваясь от них, как от надоедливых летучих мышей. Вдруг из мглы возникает еще одна тень, лицом напоминающая Париса. Прекрасного Париса, а не обезображенного болезнью.

Меня переполняет восторг оттого, что я снова вижу его. Мы снова вместе.

– Ты пришла, – говорит он голосом тихим, глухим, далеким, словно из глубины пещеры.

– Я пришла. Ничто не может разлучить нас. – Я протягиваю руки, чтобы его обнять, но они проваливаются в пустоту.

– Нет, ты еще не с нами, – печально говорит он, словно обвиняя меня в предательстве.

– Говорю же тебе: я, как и ты, провалилась в пропасть и оказалась здесь.

– Но ты вернешься наверх.

– Нет, если ты научишь меня, как остаться.

– Я тебе не советчик. Ты должна понять сама. Сама.

Это не тот Парис, которого я знала. Неужели смерть так сильно изменила его?

– Парис, я не могу жить без тебя.

– Тогда умри. Только по-настоящему, а не хитри, цепляясь за жизнь.

– А почему ты на этом берегу? – спросила я. – Ведь похороны прошли, тебя должны были переправить на тот берег.

– Я ждал тебя. – Он посмотрел на меня с укоризной. – Ты пришла, но у тебя не хватило мужества последовать за мной по-настоящему.

Не может эта холодная, обвиняющая тень быть Парисом. Только тут я поняла со всей определенностью, что Париса больше нет, что он исчез окончательно. Смерть превратила его в чужого. Моего Париса больше нет.

– Уходи, оставь меня! – крикнула я. – Ты не Парис, ты притворяешься. Я не хочу тебя видеть!

Я побежала прочь так быстро, что упала в жесткие заросли асфоделей – они были вполне настоящими. Почему они, а не Парис?!

Возвращение не заняло много времени. Я моргнула, открыла глаза – и оказалась в своей спальне. Я лежала в постели, дрожа и бормоча что-то. Невыразимая тоска охватила меня. Я бежала от Париса. Я видела его и бежала от него.

Нет, я бежала не от Париса, а от призрака, который бродил по бесплодному мглистому берегу.

«Париса больше нет». Эти три слова, в которых сосредоточилось все, что имело значение для меня, стучали в висках. «Париса больше нет».

Я слышала свое дыхание. Я жива. Отныне я должна жить и бороться одна. Жить – значит бороться до конца. В подземном царстве нет примирения, нет утешения, и нет смысла спешить в него до срока. Там не ждет меня Парис – Парис, которого я любила.

До рассвета было еще далеко. Я ждала появления солнца и утешала себя тем, что на земле его можно видеть, в Аид же оно не проникает никогда. Нужно научиться радоваться солнцу.

– Елена! – Снова надо мной склонялась Эвадна, на этот раз не с лампой, а с платьем в руках. – Елена!

В ее голосе слышалась тревога: я лежала слишком тихо.

– Да, моя верная подруга, – откликнулась я, чтобы успокоить ее, и села.

Осторожно, словно я могла растаять в воздухе, она накинула на меня платье. Я хотела сказать ей, что побывала на границе двух миров и видела Париса, но передумала. А вдруг это был сон?

– Елена, тебя все ждут – и Приам, и Гекуба, и остальные.

Ах, остальных я особенно боялась.

– Геланор просит принять его.

– Сначала я приму его. – Я заставила себя встать с постели. Ноги слегка дрожали. – Но прежде позавтракаю.

Я не хотела есть, но нуждалась в силах.

В утреннем платье, без украшений и драгоценностей, с убранными волосами, я позвала Геланора. Он вошел угрюмый, поклонился и поцеловал мне руку, что было нехарактерно для него. Выпрямившись, он посмотрел на меня.

– Я скорблю вместе с тобой. Не буду скрывать, сначала я считал приезд в Трою ошибкой. Но сделанного не воротишь. И если ты нашла здесь счастье, значит, со своей точки зрения, ты выбрала правильно.

– Геланор, я не могу поверить, что его больше нет.

– Разлука с теми, кого мы любим, – самое большое горе. Надеюсь, его душа обрела покой.

«Не обрела!» – хотела я крикнуть, но Геланор наверняка посчитал бы, что моя ночная встреча была сном.

– Приам хочет, чтобы я вышла замуж за Деифоба! За отвратительного, омерзительного Деифоба! Неужели он думает, что я в состоянии…

– Ты должна, – резко сказал Геланор, – Закрой глаза, зажми нос и притворись, что согласна.

– Нет!

Я не понимала, как он смеет давать такие советы?

– Теперь ты пленница Трои. Ты пришла сюда по доброй воле, но сейчас ты оказалась в плену и с тобой могут поступать как хотят. А они хотят задобрить или подкупить единственного боеспособного сына Приама, чтобы он продолжил оборонять город.

– Неужели они считают, что я позволю Деифобу коснуться меня?

– У пленников не спрашивают позволения.

Я заплакала. Как можно радоваться солнцу, если под ним творятся подобные безобразия? Может, Аид все-таки лучше.

– Не плачь, Елена. Я не могу выносить твоих слез, – сказал Геланор ласково. – Ты уговорила меня остаться здесь, чтобы я стал свидетелем страданий. Есть одно крайнее средство, которым мы воспользуемся, если другие не помогут. Я передам его через Эвадну.

Уж не яд ли он имеет в виду? – подумала я. Между тем он продолжал:

– Мне сообщили, что между Одиссеем и Аяксом разыгралось соперничество из-за доспехов Ахилла. Только они, храбро защищавшие тело Ахилла, осмелились претендовать на них. Агамемнон присудил доспехи Одиссею. Аякс впал в безумие и в конце концов покончил с собой. Силы греков на исходе, как и наши. Я хочу подбросить им в лагерь свое последнее оружие – зараженные чумой драгоценные одежды. Ты знаешь жадность греков – они должны соблазниться. Возможно, вспышка болезни станет ударом, который заставит их убраться восвояси. – Геланор усмехнулся. – Полагаю, Агамемнон на правах верховного вождя потребует, чтобы львиную долю добычи, как всегда, отдали ему.

Я бы не отказалась посмотреть, как этот человек корчится под бичом Аполлона. Он лишил мою сестру дочери, которую принес в жертву. Самой мучительной смертью он не искупит этого злодеяния.

– Да будет так, как ты полагаешь, – сказала я, дав, таким образом, Геланору свое согласие.

– А тем временем ты здесь должна всем угождать. Терпеть придется недолго. Что касается брака с Деифобом, его можно оттянуть. Скажи, что дала клятву соблюдать траур и повторно выйти замуж только по окончании этого срока – придумаем какого. И еще прежде, чем этот срок истечет, греков и след простынет.

– И что тогда? Ты думаешь, Деифоб откажется от своих притязаний?

– Нет, но после ухода греков ты станешь свободна.

– Хорошо, – кивнула я, и мы с Геланором ступили на этот путь, с которого нет возврата.

LXVII

Я склонила голову, делая вид, будто полностью подчиняюсь воле Приама. Я никогда не окажусь в объятиях Деифоба, но своим согласием успокою троянцев.

– Итак, мы объявим народу о предстоящей свадьбе, – прохрипел Приам.

– Но свадьба состоится после того, как закончится сорокадневный траур по Парису, – напомнила я ему.

– Хорошо, дитя мое, – кивнул Приам.

Гекуба смотрела на меня с печалью. Из-за меня она потеряла Гектора и Париса, а теперь я должна стать женой Деифоба. Она знала, что мое приданое – смерть.

Эти сорок дней пролетели очень быстро, они совпали с наступлением зимы. Холод прятался в городских камнях и оттуда перебирался к нам в тело, в кости. Все краски побледнели, как и закаты, поля готовились к зимнему сну.

Деифоб не утруждал себя ухаживанием, подношением подарков, разговором. Он просто ждал, когда наступит срок и я сама упаду ему в руки, как созревшее яблоко. Все это время я не расставалась с воспоминаниями о Парисе, он по-прежнему присутствовал в моих мыслях, но попыток спуститься к нему я больше не делала.

Настал день свадьбы. Применимо ли в данном случае это торжественное слово? Деифоб вел меня через площадь, отделявшую мой дворец от дворца Гектора. Дул порывистый холодный ветер, вороны переговаривались между собой резкими голосами. Их голоса напоминали крики купцов на ярмарке. Купцы исчезли вместе с мирными днями. Увижу ли я когда-нибудь еще купца?

Мое лицо прикрывало темное траурное покрывало. Деифоб приподнял его, посмотрел на меня с довольным видом и опустил. Если бы я увидела его на рынке или на улице, то, пожалуй, сочла бы красивым. Он даже напоминал Париса тем, как росли золотистые волосы надо лбом.

– Твой траур закончился! – объявил он.

– Мой траур никогда не закончится, – сказала я как можно громче.

– Но теперь у тебя начинается новая жизнь. Теперь ты поплывешь на моем корабле.

– Вот как, царевич? А я думала, ты поселишься в моем дворце.

– Я выразился в переносном смысле, – пробормотал он. – Конечно, жить я буду в твоем дворце.

– Понятно. Значит, я должна относиться к тебе как к своему гостю и гостю моего покойного мужа?

– Нет, ты должна относиться ко мне как к мужу и хозяину. А где я при этом буду жить, совершенно неважно.

Церемония прошла как заведено. Словно неживая, я выполняла все, что требовалось от меня. Мы обменялись подарками. Он надел мне на голову венок из засушенных, мертвых цветов – живые уже отцвели. Он сжал мою руку вековым жестом, которым супруг утверждает свою власть над женой.

На пиру я не могла есть и смотрела, как едят другие, празднуя мою измену Парису. Сердцем я была с ним.

В спальне – той самой, которую я делила с Парисом, – мы остались одни. Деифоб горел нетерпением. Он скинул плащ и притянул меня к себе. Я вырвалась, попросила прощения, сказала, что мне нужно привыкнуть, и, не слушая его, удалилась в маленькую комнатку, которую заранее себе приготовила.

Наутро пришла Эвадна. В руках у нее был плотно закрытый кувшин.

– Это тебе передал Геланор.

Я взяла кувшин и заглянула в него. Там лежала ветка, покрытая шипами. Я вынула ее.

– Осторожно, не уколись, – предупредила Эвадна.

– Яд? – спросила я с испугом: в мои планы не входило убивать Деифоба.

– Вроде того. Но он убивает только мужскую силу. Тебе Деифоб будет не страшен. А военная сила останется при нем.

– О, Геланор стал великим знатоком дела, как я посмотрю! А на женщин эти колючки действуют?

– Не знаю, моя госпожа. Поэтому и предупредила. Когда Деифоб приблизится к тебе, воткни колючку ему в кожу. Даже самой маленькой будет достаточно, чтобы он перестал быть мужчиной.

Несколько ночей прошли спокойно, Деифоб не входил в мою комнату, но его шаги с каждой ночью слышались все ближе. Наконец наступила ночь, когда он распахнул дверь и встал на пороге.

Закрыв дверь на замок, он подошел ко мне.

– Итак, жена, пора начать нашу совместную жизнь.

Я отступила в дальний, темный угол комнаты. Он последовал за мной и обнял меня. От его прикосновения по телу пробежала дрожь отвращения.

– Тебе холодно, любовь моя? Давай я тебя согрею.

– Нет, мне не холодно. – Я приказала телу перестать дрожать.

– О Елена! – прошептал он в забытьи, его руки гладили мои плечи, спину. – Моя жена, моя красавица.

Я стояла неподвижно, ждала, когда его возбуждение достигнет такой степени, что он перестанет замечать что-либо кругом. Скоро он был полностью охвачен пылом собственной страсти. Он шагнул к заветной цели – к постели, потянул меня за собой.

Лежа, он погрузил свои толстые неуклюжие пальцы мне в волосы, перебирал их, прижимал к лицу. Мне стало жаль его: я решила оставить колючки на столике, а Деифоба держать на расстоянии обычными средствами. Но он начал целовать мою шею, потом покусывать, потом навалился на меня тяжелым телом и стал шептать гадости про Париса: как могла я жить с этим трусом, ничтожеством, слабаком! Но теперь все позади, теперь Елена узнает, что значит настоящий мужчина, достойный ее, бормотал он. Я с самого начала должна была принадлежать ему.

– Я это понял, едва увидев тебя, – сопел он, снимая с меня платье.

– Сначала разденься сам, – сказала я.

– Зачем? Мне достаточно задрать тунику, – ответил он, тяжело дыша.

– Так поступают пастухи. Это недостойно троянского царевича. Твое тело – тело воина. Почему же ты прячешь его?

– Оно к твоим услугам!

Он сорвал с себя тунику. Я взяла со столика ветку с колючками и показала ему.

– Эта ветка с моей родины. У нас, спартанцев, свои обычаи. Я должна соблюдать их, иначе наш союз не будет для меня настоящим.

– Делай что хочешь, – прошептал он.

Я коснулась веткой его плеча и осторожно провела ею вдоль всей спины. Колючки оставили крошечные царапины, из которых выступили капельки крови.

– Теперь ты моя, а я твой? Это все? – радостно вздохнул он.

– Почти. – Я не знала, как скоро подействуют колючки, поэтому надо было потянуть время. – Муж мой, у нас в Спарте есть еще один обычай, который выполняют все новобрачные. Они поют гимны Гере, богине семейного очага, просят ее покровительства.

– Ну хорошо. – В его голосе промелькнула досада, но он справился с собой: ночь длинная, он готов пожертвовать несколькими минутами наслаждения, чтобы угодить жене.

Я не помнила наизусть гимнов, посвященных Гере, поэтому импровизировала, нанизывая куплет за куплетом. Звучали они, по-моему, вполне правдоподобно:

– Близко встал передо мной сегодня образ твой дивный, царица Гера! Жертвой чтут тебя, и прекрасный пеплос девы в храм приносят для тебя! Яблоку дева подобна, и высоко, под самой вершиной, ярко краснеет оно! С чем сравнить бы тебя, о жених счастливый? С чем сравнить мне тебя, как не с веткой стройной! – пела и пела я, не отдавая отчета, сколько времени прошло.

– Хватит петь о блаженстве, – решительно прервал меня Деифоб. – Пора его испытать.

Он сорвал с меня платье – он имел полное право. Он задохнулся при виде моей наготы и повалил меня навзничь. Он сопел, мял своими толстыми пальцами мне живот, бедра, грудь.

– О! О! – кричал он от наслаждения, но это не был крик предельного наслаждения, и вскоре он сменился криком недоумения.

Я благодарила богов и Геланора. Я была спасена.

Деифоб оторопел. Недоумение сменилось бешенством, затем смущением. Он отвернулся от меня. Он что-то пробормотал, потом ощупал себя.

Я решила притворяться до конца.

– Деифоб, – прошептала я и заставила себя погладить его по щеке, – благодарю за блаженство.

LXVIII

Понятия не имею, что троянцы думали о моем «браке». Скорее всего, ничего. Их интерес к моей персоне, а также к другим членам царской семьи таял по мере того, как все ощутимее становились лишения осады.

От домогательств Деифоба я избавилась. Несколько раз он предпринял довольно вялые попытки победить свой загадочный недуг – возбудив себя вином или сладострастными песнями, – но, не добившись результата, бросил эти попытки. Вскоре я даже могла оставлять дверь в свою комнатку открытой, не опасаясь его посягательств.

Я сидела у ткацкого станка, но не столько работала, сколько разглядывала свою картину, которая ждала завершения. Окоем, посвященный Спарте, давно был закончен, часть, рассказывавшая о нашем с Парисом путешествии, тоже, а центр пустовал, пока не определилась судьба Трои.

Некогда блистательный и гордый город переживал упадок и обветшание. Все произведения искусства были проданы для пополнения казны, фонтаны высохли и превратились в мусорные кучи, улицы кишели ранеными, вдовами, беженцами, нищими и беспризорниками. Прекрасных лошадей, которые составляли славу Трои-конекормилицы, не осталось, лишь несколько чумазых осликов, тяжело навьюченных, смиренно таскали свою поклажу. Нижний город, который служил достойным обрамлением Верхнему, был разорен греками: они разрушили и сожгли дома и мастерские ремесленников, вырубили сады, увели лошадей.

Но твердыня крепостной стены стояла, как прежде, и возвышались над врагом надменные башни. Цитадель была неприступна, неуязвима ни для подожженных стрел, ни для камней, которые метали враги. Пока стоят стены Трои, Троя будет стоять.

Только, увы, могучие стены не защищали более ничего, кроме нищеты, разорения и отчаяния. Единственным утешением служило то, что наши враги не обладают способностью видеть сквозь стены.

Конечно, существовали лазутчики, как с той, так и с другой стороны. Конечно, к грекам просочились сведения о том, в каком тяжелом состоянии находится город. Они, безусловно, знали, кто из главных воинов уцелел – это Деифоб, Антимах, Эней, – а кто погиб. Знали они, наверное, и о моем «браке». Догадывались и о том, что Приам с Гекубой скорбят с утра до вечера, а военные советы выродились в обмен жалобами и бессмысленными планами. Короче, Троя осталась без предводителя и барахталась кое-как.

Но греки тоже потеряли вождей, двух своих лучших воинов – Ахилла и Аякса. Наши лазутчики сообщали, что среди оставшихся распространяются упаднические настроения: после стольких лет войны Пергам стоит как стоял. А потом их ряды стала косить эпидемия чумы. Греки молились, спрашивали богов, чем прогневили их.

Но боги молчали, поскольку эпидемию наслали не они. Ее вызвали одежды из храма Аполлона, подброшенные Геланором.

– Греки, как сумасшедшие, все время гадают по внутренностям животных и полету птиц, но не получают ответа, – говорил Геланор с мрачным удовлетворением и одновременно с горьким сожалением. – Все получилось, как я планировал. Но какая ужасная участь – планировать гибель соотечественников!

Я смотрела, как он устал и постарел по сравнению с нашей первой встречей. Что же я сделала с ним, со своим верным другом! Пустившись в авантюру, я сбила с пути порядочного человека, и теперь он вынужден каждый день травить своих соотечественников и считать это хорошо сделанной работой. Солнце садилось, и в сгущающихся сумерках мне открылось, что мы – часть тьмы.

Утешать родителей приходилось дочерям Приама и Гекубы – Креусе, Поликсене, Лаодике, Илоне, Кассандре. Их пощадили вражеские стрелы и копья, но, если Троя падет, участь сестер будет куда горше участи погибших братьев. В захваченном городе у женщин две судьбы: молодых насилуют и угоняют в рабство, а старых жестоко убивают. Третьего не дано. Никому не суждено спастись после падения города. Ахилл, наиболее жестокий завоеватель, погиб, и, даже если Троя падет, он не пронесется смертоносным ураганом по улицам города, убивая огнем и мечом. Но остались другие, которые хотят подражать своему герою. А подражать жестокости легче всего – в отличие от силы и доблести. Трусы так всегда и поступают.

Оставалось надеяться, что греки, усталые и павшие духом, отступят перед кажущейся неприступностью наших стен и уплывут. Ведь, как я уже сказала, видеть сквозь стены они не могут и не могут знать, насколько близка Троя к краху.

Я проснулась в слезах. Ночью мне было странное видение, прозрачное и четкое, как кристалл. Но когда я пыталась удержать его, чтобы рассказать всем, оно начинало дрожать, подпрыгивать и расплываться. Я видела нечто деревянное, огромных размеров и странных очертаний, оно надвигалось на нас. Что это было? Словом я не могла назвать. Но каким-то образом оно несло смерть.

И еще я видела переодетого Одиссея на улицах Трои. Он шел в отрепьях нищего. По улицам Трои бродило множество нищих, и в таком обличье Одиссей легко бы среди них затерялся. Но что могло заставить его проникнуть в город? Неужели у греков не хватает лазутчиков?

Позже он будет рассказывать, что я встретила его, узнала и помогла ему. Ложь. Этот человек все время лжет, чтобы достичь своих целей. Мне жаль Пенелопу, которой приходится ждать такого мужа.

Я закричала во сне, ибо огромная деревянная фигура означала гибель Трои.

Я села на кровати. Сквозь ставни пробивался утренний свет. Комната была такой, как всегда. На красно-синих фресках цвели цветы, пели птицы. Отполированный пол блестел, разрисованный первыми лучами. Все казалось вечным и неизменным. Но сон показал, как хрупок и уязвим мой мир, существующий лишь по милости безжалостного времени.

И все же он не может исчезнуть, он должен сохраниться, думала я. Какая иллюзия! Все погибает. Нет больше матушки, Париса, моей собственной молодости. Почему же эта комната должна сохраниться? Почему должна сохраниться Троя?

– Они уплыли! – Эвадна ворвалась в комнату стремительно, как молодая. – Греки уплыли!

Мой сон… Он наверняка связан с этим известием. Я приподнялась на постели.

– Они что-нибудь оставили?

– Какая разница? – всплеснула руками Эвадна. – Главное, что они уплыли. Часовые видели, как корабли отчаливали в море. Лазутчики говорят, греческий лагерь полностью сгорел! Говорят, греков так измучила чума, что они больше не могли сражаться. – Эвадна разговорилась и не могла остановиться, как вырвавшийся на волю ручей.

– Я спрашиваю, оставили греки что-нибудь или нет? – Мне было жаль портить ей радость, но мой вопрос имел слишком большое значение.

– Оденься, моя госпожа. – Она опустила голову. – Судя по всему, твое второе зрение не исчезло после смерти священной змеи.

Оказалось, что на рассвете наши лазутчики сообщили: греки сожгли свой лагерь, а сами ушли в море, оставив на берегу огромного коня, сделанного из дерева. Приам с сыновьями и советниками отправился на берег, чтобы убедиться во всем своими глазами. Я попросила взять меня с собой. В это время двое троянцев привели закованного грека, который прятался в лесу. Он сказал, что он племянник Одиссея, которого Одиссей невзлюбил, и его зовут Синон. Греки, сообщил он, действительно устали от войны и давно бы уже отплыли домой, если бы им не мешала погода. Аполлон посоветовал им умилостивить ветры кровавой жертвой, как некогда в Авлиде. «После этого, – продолжал Синон, – Одиссей поставил перед всеми Калхаса и потребовал, чтобы тот назвал имя жертвы. Калхас не стал сразу давать ответ, а удалился на десять дней, после чего, бесспорно подкупленный Одиссеем, вошел в шатер, где заседал совет, и указал на меня. Все присутствовавшие приветствовали его слова, поскольку каждый с облегчением вздохнул, узнав, что не стал „козлом отпущения“. Меня заключили в колодки. Неожиданно подул благоприятный ветер, все поспешили на корабли, и в суматохе я сумел бежать».

Этот рассказ от первого до последнего слова был ложью, я поняла сразу благодаря внутреннему чутью. Троянцы же слишком хотели верить в то, что это правда. Кроме того, троянцы были благороднее греков – так многие полагают. Они говорят о том, что никто из троянцев не заявлял о родстве с богами, они сражались как простые смертные, рассчитывая только на свои силы, а не на помощь с Олимпа. Еще говорят о великодушии Приама, который признал выбор своего сына Париса, его брак со мной и отказался выдать меня грекам, в то время как менее благородный царь связал бы меня по рукам и ногам и вернул грекам, от беды подальше.

Но благородство натуры часто делает человека слепым и заставляет заблуждаться относительно причин поступков других людей, не столь благородных. Приам и его советники были лишены двоедушия и коварства и судили о своих врагах по себе.

Приам подробно расспросил Синона и полностью удовлетворился его ответами. К тому же синяки и кровоподтеки свидетельствовали в пользу последнего.

А что, если греки оставили Синона, чтобы он направил нас по ложному пути, а для убедительности устроили ему несколько синяков? Я попросила, чтобы Приам дозволил поговорить с Синоном мне как человеку, который знает греческий обычай и язык. Приам отказал.

Вместо этого он велел снять с Синона колодки и ласково попросил:

– А теперь расскажи нам про этого коня.

– Что касается коня, то статуя предназначается Афине. Вот тут и слова написаны сбоку: «В благодарность за будущее благополучное возвращение домой греки посвящают этот дар богине». Дело в том, что греки прибыли к Трое по требованию Афины – отомстить за нанесенную ей Парисом обиду – и теперь должны заручиться ее одобрением перед возвращением на родину. Конь понравится Афине, ведь она любит лошадей.

– Почему коня сделали таким большим? – спросил Приам.

– Для того, чтобы вы не могли втащить его в вашу крепость, – таинственно ответил Синон. – Вещание о нем таково: если вы уничтожите или повредите эту статую, то Афина уничтожит вас. А если вы введете коня в ваши стены и поставите перед храмом Афины в Пергаме, то ваш город станет несокрушимым. Более того, вам удастся объединить все силы Азии, вторгнуться в Грецию и покорить Микены.

– Это все ложь! – вскричал ясновидец Лаокоон, избранный жрецом храма Посейдона. – Все это придумал Одиссей. Не верь ему, Приам! Не верьте грекам, дары приносящим!

– Мне тоже эта штука не нравится, – сказал Антимах, обходя коня кругом.

Конь стоял на плоской подставке с подложенными под нее для удобства перемещения бревнами. Он был наспех сколочен из досок, ноги сделаны из толстых стволов деревьев. Туловище коня было раздуто, как у беременной кобылы. Вместо глаз – морские раковины.

Любопытство одолело осторожность, и несколько смельчаков подошли поближе, чтобы разглядеть коня. Вскоре уже толпа троянцев собралась вокруг него. После тяжелых безрадостных будней они восприняли это чудище, словно дети – диковинную игрушку, и восхищались им, как много лет назад сфинксом. Они гладили ноги коня, мальчишки пытались вскарабкаться ему на спину. Женщины собирали цветы, плели гирлянды и украшали ими коня. Около его ног выложили целый ковер из роз. Музыканты заиграли на флейтах, народ пустился в пляс. Все праздновали победу. Война закончилась!

Приам облачился в самые торжественные одежды, а Гекуба, по-прежнему в черном, закуталась в плащ. Приам внимательно изучил статую со всех сторон, потом повернулся и, примериваясь, окинул взглядом Скейские ворота.

– Она должна пройти в них, – сказал он. – Мы внесем статую в город, пусть защищает его. Да исполнится пророчество! – Его голос обрел почти прежнюю силу.

– Дорогой отец! – вмешалась я. – Откуда мы знаем, что это подлинное пророчество? Об этом нам сказал Синон. Но Синон – грек. Не кажется ли тебе, что цель его рассказа – побудить нас ввести коня в город? Других свидетельств о том, что означает этот конь, у нас нет.

Приам не ответил, он молча смотрел на статую.

– И это ты, которая навлекла на нас все несчастья, теперь предостерегаешь нас! – вместо Приама ответила Гекуба.

– Я потеряла самое дорогое в жизни, но я по-прежнему верна Трое. Так было и будет.

– Ты потеряла одного, – откинула капюшон Гекуба, – а я многих. Теперь под угрозой весь город. Ты знаешь, какая судьба ждет побежденные города – их стирают с лица земли, оставив груду пепла. Именно такую участь греки готовили нам – из-за тебя с Парисом. Тысячи жизней за ваш поцелуй. Если бы греки победили, ты со всей своей верностью переметнулась бы на их сторону.

– Неужели ты до сих пор не поняла меня? – воскликнула я, как от боли: ее слова хлестнули меня кнутом.

– В Пергам его скорее, в Пергам! – кричал народ, и в этих криках потонул ответ Гекубы. – Потащили!

Вдруг Кассандра бросилась на руки матери – я не заметила, откуда она взялась.

– Елена права! Этот конь сулит гибель! В нем прячутся вооруженные люди. Оставьте его на берегу!

– Бедная полоумная дочь Приама! – крикнул кто-то из толпы. – Уведите ее, опять она бредит.

Тут вновь подошел Лаокоон, два сына-близнеца поспешали за ним.

– Остановитесь, глупцы! – кричал он. – Проверьте хотя бы сначала, что у коня внутри!

С этими словами он бросил в коня свое копье, и оно вонзилось ему в бок. Внутри что-то зазвенело.

– Деифоб, дай твое копье! Оно длиннее. Сейчас я проткну этого коня насквозь, и вы услышите, как взвоют греки!

– Держи, – сказал Деифоб, – хотя мое копье не длиннее твоего.

– Тогда нужно развести костер, чтобы от этого деревянного коня остался лишь пепел! – кричал Лаокоон. – Нужно сложить дрова на платформу, она словно предназначена для этого, и поджечь! Подожгите коня, и вы услышите из него вопли греков, которые будут молить о спасении!

Несмотря на призывы Лаокоона, толпа стояла неподвижно.

– Глупцы, глупцы! – едва не рыдал Лаокоон. – Хотя бы прорубите отверстие, посмотрите, что у коня в брюхе, прежде чем везти его в город!

И тут со стороны моря показались два огромных змея. С быстротой молнии они бросились на Лаокоона и его сыновей и сдавили их плотными кольцами своих гладких и липких тел. Никакая помощь не была возможна. Все трое испустили дух.

Этот ужасный знак убедил троянцев, что Синон говорит правду.

– Видите, видите? Синон прав! Афина покарала того, кто дерзновенно метнул копье в дар, предназначенный богине! Она хочет, чтобы статую отвезли в город! Скорее в Пергам! Отвезем коня в Пергам.

– Да, богиня хочет, чтобы вы отвезли коня в Пергам, это так! – вскричала Кассандра. – Но подумайте, для чего она этого хочет? О глупые троянцы! Ее цель – погубить вас! Кому помогала Афина в этой войне? Ахиллу! Одиссею! Афина – покровительница Афин, города греков, а не ваша!

И Кассандра выступила вперед, готовая вслед за Лаокооном принять кару богини. Я была восхищена ее мужеством.

– У нас тоже есть храм Афины и ее статуя! – зашумели троянцы.

– В каждом городе есть храм Афины и ее статуя, – ответила Кассандра. – Это ничего не значит. Афина, как и все боги, сама выбирает, кого ей любить и защищать. Она вас возненавидит, если вы не построите храм в ее честь, но это не значит, что она вас полюбит, если построите.

– Приам, запри свою полоумную дочь! – закричал народ. – Пусть она замолчит!

– Вы должны услышать правду!

– Кассандра, дочь! – Приам подошел и обнял ее за плечи. – Успокойся!

– Тогда Троя заслуживает своей участи, – сказала Кассандра. – Не в моих силах спасти вас. Я тоже погибну вместе с вами. Но я погибаю с открытыми глазами, а вы – как слепые котята.

Она вырвалась из рук Приама и стремительно пошла в город.

LXIX

Был полдень, когда упрямые троянцы обвязали коня веревками и потащили к воротам. Он двигался с трудом: был очень тяжел. Слишком тяжел для полой деревянной статуи. Несколько раз конь чуть не свалился с платформы, но его чудом удавалось удержать. По прибытии к южным воротам выяснилось, что конь не может пройти через них. Даже когда разобрали часть стены, он четыре раза застревал. С невероятным трудом троянцы втащили коня в город. Стену для безопасности снова заложили. Приам настоял на небольшой торжественной церемонии, которая должна была освятить въезд коня. Приам благодарил богов за этот дар и приветствовал начало новой эры процветания Трои.

Втащить коня в гору к храму оказалось не менее трудно. Ни лошади, ни быки не справились бы с этой задачей. Только людей решимость вдохновляла на новые попытки. Солнце стало клониться к вечеру. Троянцы надрывались, рвали на себе жилы, готовя себе гибель.

Ближе к ночи конь занял почетное место на мощеной площадке перед храмом Афины. Он был виден из моего дворца и дворца Гектора.

Из окна своей комнаты я смотрела, как троянцы осыпают коня цветами. Веселье возобновилось: заиграли музыканты, запели певцы. Из подвалов вынесли последние амфоры с вином, и начался пир. Пьяные мужчины и женщины кружились в хороводе вокруг статуи, падали у ее ног, со смехом вставали, продолжали танец. Полная луна появилась на небе – это было седьмое полнолуние в том году – и залила город и равнину холодным ярким светом, заставив померкнуть факелы. Эта иллюминация вызвала новый приступ веселья среди троянцев – как будто небеса тоже праздновали вместе с ними. На улицу высыпали даже те, кто спал по домам. Неизвестно откуда появились торговцы, которых я не видела столько времени, и выставили лотки с какими-то сластями и мелочами. Устроили соревнования – кто дальше метнет пустую амфору; во все стороны полетели осколки.