Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

Прославленной царице Египта Клеопатре – от скромного ученика лекаря, совершенствующего в Риме свое мастерство.

Привет тебе, о царица всей красоты мира, темноволосая, как безлунная полночь, стройная, как Нил перед разливом, изящная, как змея, охраняющая корону твоих предков!

Припадая губами к драгоценным камням, украшающим твои сандалии, я преисполняюсь гордости при мысли о том, сколько несчастных невежд по всему миру лишены безмерного счастья целовать твои ноги. Я дал обет служения твоей красоте и здоровью. Я готов взбираться по осыпающимся утесам пустыни, чтобы добыть травы для смягчения твоей кожи; готов нырять в холодные водные глубины вод, омывающих Родос, чтобы поднять со дня лучшие губки для омовений; готов доить пантеру, чтобы ее молоко сохраняло белизну твоих рук. Я готов…

Теперь, когда первый оборот свитка заполнен, можно и покончить с этой чепухой. Уверен, ни один шпион дальше читать не станет: льстивое словоблудие усыпит его бдительность. Но тебе, может быть, оно доставило удовольствие. Ну, признайся же. Ожидала ты получить от меня подобное? Или решила, что это письмо от Антония? Наверное, такие слова ты слышишь от него, когда вы остаетесь наедине.

По крайней мере, именно об этом толкуют здесь, в Риме. Я наслушался достаточно, особо и подслушивать не приходилось. Порой я с трудом удерживаюсь, чтобы не закричать: «Нет, Антоний не принимает послов в нижнем белье! Нет, он не использует золотой ночной горшок!» Клянусь, это говорят о нем и добавляют: «Такого устыдилась бы сама Клеопатра». Его изображают развращенным, испорченным, изменившим римской природе – и все, разумеется, из-за пагубного влияния царицы Египта. Нам нет нужды спрашивать, кто распространяет эти слухи, но они ходят повсюду. Еще бы – ярко, красочно, скандально! Люди всегда предпочитают шумный скандал обыденной серой правде.

Октавиан, напротив, изображает себя образцом исконного римского благочестия, чем-то вроде земной тени Цезаря. Называют его не иначе, как «сыном божественного Юлия». Будучи приверженцем незапятнанной белизны, он и Рим норовит сделать белым, как наш величественный город, на что и он намекнул своим верным сподвижникам. Они послушно оплачивают общественные работы из собственных кошельков. Повсюду воздвигаются новые храмы, базилики, монументы, библиотеки, амфитеатры. Поговаривают даже, что Октавиан собирается построить для себя на берегах Тибра огромный мавзолей.

Даже вони поубавилось, поскольку Агриппа распорядился вычистить Большую клоаку и выстроил новый акведук, чтобы поступало больше воды. И (несомненно, по просьбе его повелителя) даровал народу право бесплатного посещения бань и театра, открыл доступ в Цирк, проводит раздачи еды и одежды. Октавиан хочет, чтобы народ видел в нем великого благодетеля всего Рима.

Далеко за примером ходить не надо, я пишу это письмо, используя одну из бесплатных масляных ламп, которые раздают по всему городу. Я обязательно привезу ее тебе. На ней чеканка: битва при Навлохе и серебристые дельфины, что напоминает о победе в морском сражении с Секстом. Кто я такой, чтобы отказываться от бесплатной лампы? Поэтому я использую ее. Как и сотни других людей. Они очень умны, этот Октавиан и его Агриппа.

Я думаю: если бы удалось разжечь собственные амбиции Агриппы и освободить его от влияния Октавиана… Может быть, его верность поубавилась бы, а гордыня возросла? Но мне кажется, увы, что он всецело предан «сыну божественного Юлия».

Перечитал написанное – и пришел в ужас. Пишу как новоиспеченный политик. Должно быть, атмосфера Рима подействовала на мой мозг. Воздух здесь пропитан политикой.

Что касается моих занятий, они весьма полезны. Если нам придется начать очередную войну, я смогу творить чудеса – вплоть до того, что буду пришивать отрезанные головы. (Пока я еще не умею этого делать. Но в следующем месяце…).

Твой сын доволен, он вписался в здешнюю атмосферу очень хорошо. При этом, как мы и думали, он оказался совершенно невидимым – никто не обращает на него внимания. Через три дня отмечают день рождения божественного Юлия, Рим готовится к общественным торжествам и церемониям. Очень хорошо, что Цезарион здесь и увидит обряд почитания отца собственными глазами.

Мне пора заканчивать. Сегодня вечером отплывает корабль. Я останавливаюсь, чтобы дать возможность твоему сыну приписать к моему посланию свое собственное.

А насчет тех льстивых фраз – может быть, в них есть доля правды. В любом случае, желаю тебе во здравии дождаться моего возвращения.

Твой Олимпий.

Моей матери, восхитительнейшей царице.

Мы прибыли сюда всего за двадцать дней – настоящее чудо для нынешнего времени года. Видишь, это хороший знак: значит, наш визит угоден богам. Я с самого начала знал, что обязан здесь побывать, а теперь получил тому подтверждение. Зря ты не хотела меня отпускать. Думаю, ты и сама это поняла.

Напоминаю тебе, что ты обещала ездить в мое отсутствие на Килларе, чтобы он не чувствовал себя одиноким и не скучал по мне слишком сильно. Конечно, можно было попросить Антония, но больно уж он здоровенный. Боюсь, моей лошадке не понравилось бы возить такого тяжелого всадника.

Мы поселились в той части Рима, что имеет скверную репутацию, – в Сабуре. Нам это только на руку: до нас здешним обитателям и властям нет никакого дела. Сабура расположена к востоку от Форума, она очень многолюдная и шумная. Живут здесь в зданиях, которые называют insula – остров: это жилища, устроенные одно поверх другого, порой в шесть-семь этажей. На улицах не очень много света, так что не видно мусора, на который натыкаешься. Люди часто едят прямо на улице, покупая снедь в маленьких лавках. Это очень забавно, и вообще дух здесь озорной, как на празднике. Все непривычно, порядка никакого.

Олимпий много времени проводит на острове посреди Тибра, где находится больница для бедняков и раненых ветеранов. Это оставляет мне достаточно свободного времени для развлечений, благо гулять здесь по улице – уже приключение. В следующем письме я расскажу тебе больше, потому что не могу описывать важные и интересные события в спешке. Расскажи Александру и Селене, что здесь множество котов – больше, чем я когда-либо видел. Они мяукают на каждом углу и в каждом окне. Правда, никаких крокодилов в Тибре нет.

Твой любящий сын П. Цезарь.

P. S. Здесь проходят Ludi Apollinares – многодневные гонки на колесницах и игры в честь Аполлона. Почему у нас нет ничего такого?

Я положила письмо, ощущая себя странно отяжелевшей. Снаружи, за тенистым балконом, раскинулось неподвижное плоское море. Стояла необычная для нашего города жара и духота. Как раз таким я описывала сыну Рим, и теперь мои собственные слова вернулись ко мне, словно в насмешку.

Сколько благовоний ни втирала я в кожу, облегчения они не приносили: душный воздух мучил меня. Я ощущала себя мумией в душистых пеленах.

Мне следовало бы быть довольной, что все идет как надо: Олимпий приобретает полезные знания, Цезарион, похоже, очарован Римом. Как я и ожидала, он сумел найти в нем хорошее. Не обошлось, конечно, и без сравнений с Александрией в его обычной детской манере. Не укрылось от меня и то, что он подписался П. Цезарь.

Но если с другом и сыном все обстояло хорошо, то новости о самом Риме меня не порадовали. Мне не нравилось то, что Октавиан с Агриппой занимаются строительством общественных зданий, и даже затея Октавиана с постройкой мавзолея показалась подозрительной. Ему всего двадцать семь лет, кто в такие годы задумывается о гробнице? Не иначе как решил сделать свою будущую усыпальницу национальной святыней. И что это за разговоры об Антонии и золоченых ночных горшках, когда говорить должны о его победе в Парфии?

Письма придется показать Антонию, хотя разумного отзыва от него ожидать не приходилось: он удручен тем, что Титий от его имени, но не имея на то распоряжений, казнил Секста, как только доставил в Милет. Теперь, когда Секст мертв, дружный хор голосов принялся оплакивать «последнего сына республики, сына Нептуна, пирата-царя, благородного римлянина, последнего в своем роде».

Все это, конечно, огорчало. В действительности Секст, при всем своем даровании флотоводца, давно превратился в пирата и вожака мятежников, ибо у него не хватало политического чутья, чтобы извлекать выгоды из своих побед: заключать союзы, расширять влияние, ставить перед своими сторонниками цели, ради которых стоило объединяться. Правда, в этом отношении он пошел в отца. После Фарсалы Цезарь сказал, что если бы Помпей умел пользоваться плодами собственных побед, то он, Цезарь, давным-давно был бы уничтожен. «Война была бы выиграна уже сегодня, будь у противника умение не только побеждать, но и покорять» – так он сформулировал свою мысль. Теперь род Помпея пресекся. Отцовская черта в характере сына стала роковой для всей фамилии.

Однако расхлебывать все приходилось Антонию. Его живописали как жестокосердного палача – в противовес «великодушному» Октавиану, пощадившему Лепида. Догадаться, кто за этим стоит, было нетрудно.

Слухи и толки… Они обладают огромными возможностями и, хотя действуют не так быстро, как армии, способны добиться того же разрушительного эффекта. Антоний воспринимал все очень болезненно, и мне не хотелось бередить его рану, рассказывая о происходящем в Риме. Я отложила письма в сторону и стала ждать следующих.

Дражайшая матушка!

Последние пять дней так заполнены впечатлениями, что я не знаю, с чего начать, чтобы рассказать тебе обо всем! Я побывал везде, обошел весь Рим, взошел на каждый из семи холмов, посмотрел состязания в Цирке и даже прогулялся по окрестностям. Как же все здесь не похоже на Египет! Правда, описывать тебе это нет надобности, ты и сама видела. А вот что могу поведать только я: каково это – по-настоящему узнать своего отца. Я знаю, ты делала все возможное, чтобы он был для меня живым, чтобы я знал о нем как можно больше. Его бюст стоял в моей комнате; ты рассказывала мне о нем такие подробности, каких не знает никто, кроме самых близких; ты заставила меня выучить латынь, чтобы я мог прочитать его записки. Тем не менее он оставался для меня образом из игры, в которую мы с тобой играли. У детей бывают воображаемые товарищи по играм, мне рассказывали о таком близнецы.

Но по приезде сюда вдруг выяснилось, что в Риме в эту игру играют решительно все – каждый делает вид, будто знает Цезаря или верит в него. Статуи его находятся повсюду, в самых разных позах, я вижу его сидящим или стоящим, улыбающимся или хмурящимся. Люди рассказывают о нем, как будто он все еще здесь, а его Форум с фонтанами и конной статуей – одно из самых популярных в городе мест.

Я зашел в храм – да, как ты и говорила, там стоит твоя статуя! Мне нравится представлять себе, как были шокированы римляне, когда Цезарь поместил ее там. Теперь все к ней уже привыкли. Рядом стоит его статуя – приятно видеть вас вместе, пусть и в мраморе.

Я поднялся на ту виллу, что по завещанию Цезаря отошла римскому народу, прошелся по тропинкам и попытался что-нибудь вспомнить. Но нет, ничего не всколыхнулось – видно, я был тогда слишком мал. Дом теперь используется служителями садов, и внутрь меня не пустили.

Но самое сильное впечатление я получил на Форуме, в храме Божественного Юлия. Там стоит искусное изваяние, и чело Цезаря в знак божественности венчает звезда, словно диадема. Я долго стоял там молча и обращался к нему. Да, я чувствовал, что он говорил со мной, что он узнал меня и остался доволен мной, что он… любит меня. Удивительное, непривычное ощущение! Оно буквально переполнило меня, хотя теперь, доверив его словам, я вижу, что не в силах полноценно передать свое впечатление. Я внимательно прислушивался к тому, что говорили люди, когда приносили в храм цветы, свечи или иные подношения, которые складывали у его ног. Они обращались к нему с мольбами.

– Цезарь! – просила одна женщина. – Смилуйся над моим сыном, он служит в армии в Иллирии. Защити его!

А паренек моих лет сказал:

– Цезарь, помоги мне, когда вырасту, стать таким же отважным воином, как ты!

Но больше всего меня растрогал один мужчина. Он ничего не просил, а просто положил у ног статуи венок и промолвил:

– Благодарю тебя за то, что шестьдесят пять лет назад ты родился на свет.

И тогда я мысленно произнес:

– Отец, прошу тебя, обрати благосклонный взор на твоего сына, носящего твое имя.

Сказал – и почувствовал его руку на своих волосах. Я знаю, что это было реально.

Завтра пройдут особые празднества у усыпальницы, и все статуи будут украшены гирляндами. Спасибо тебе за то, что разрешила мне приехать. Спасибо и за то, что столько рассказала мне о нем, вызвав желание приехать.

Твой любящий сын П. Цезарь.

P. S. И есть целый месяц, названный в честь отца, так что тридцать дней подряд люди произносят и пишут его имя!

Я улыбнулась. Итак, мечта сына исполнилась: он ощутил присутствие Цезаря. В конце концов, убийцы не достигли своей цели: Цезарь по-прежнему жив и пребывает в Риме.

Царица, моя госпожа!

Это я в самом высоком смысле, конечно. У нас все в порядке. Хочу поведать о событиях в храме Божественного Юлия, поскольку знаю, что тебе будет любопытно узнать об этом.

На двенадцатый день месяца, что раньше назывался квинтиллием, а теперь – июлем, в честь божественного Цезаря устраивают грандиозные, почти грандиозные и не слишком грандиозные сборища. С тех пор как девять лет назад в этот день на небе увидели таинственную комету, он стал важным праздником. Задолго до рассвета поток народа потянулся в храм, дабы предложить свои дары, но официальные церемонии начались только в середине утра.

Читали стихи. Вергилий, к которому ты прониклась особой любовью после того, как он воспел бракосочетание Антония и Октавии, не пропустил и этого случая. Он выступил вперед, развернул свиток и стал декламировать:

 
Дафнис красе лучезарной дивится пред неба порогом,
Тучи и звезды он зрит под ногами своими.
Ибо он бог, и да милостив будет к тому, что ему в эту пору подвластно.
 

Потом он развернул другой свиток и прочел:

 
Солнце во лжи упрекнуть ни один человек не дерзает,
Ибо нередко оно, освящая лучами своими,
Замыслы темные нам раскрывает, измены и тайную злобу,
Дабы не сгинул во тьме Рим, безвозвратно лишенный
Цезаря-бога и ввергнутый в скорбь и злосчастье.
Хоть затуманился солнца божественный лик от печали,
Все ж не допустит оно торжества нескончаемой ночи.
 

Тут он обвел собравшихся взглядом своих темных глаз – видать, чтобы удостовериться, какое впечатление произвели эти строки. Убедившись, что его внимательно слушают, понес еще большую невнятицу:

 
Не было прежде, чтобы столько молний небесных разило,
Не было грозных комет явлено столько народу.
Боги моей стороны, Ромул и мать наша Веста,
Ты, что Тибр бережешь и вершину хранишь Палатина,
Ставить препоны не будете вы бесподобному юному
Принцу в том, чтобы он миру вернул благолепье.
 

Клянусь, в тот миг мне показалось, что речь идет о Цезарионе, что поэт каким-то образом узнал о нашем присутствии и сейчас все взоры обратятся к нам. Но нет, вскоре стало ясно, кого он имел в виду.

 
Крови пролито довольно за то, что презрел обещание в Трое
Лаомедон и навлек он небес недовольство.
Ты же, о Цезарь, вещаешь народу о благостном мире державном,
Не возглашая земные триумфы превыше покоя.
 

Он имел в виду не кого иного, как Октавиана. Именно Октавиан был тем «юным принцем». Нынче, когда римляне говорят «Цезарь», сразу и не поймешь, о ком речь. Имена одинаковые, всюду путаница, так что «юный принц» даже помогает понять, про кого толкуют, – я, глупец, не сразу это понял.

Никто больше не называет его Октавианом. Когда у меня поначалу срывалось с языка это имя, люди хмурились, словно забыли, под каким именем он вступил на свое поприще. Теперь он ЦЕЗАРЬ, иногда «молодой Цезарь» чтобы отличить от настоящего. Но даже это различие постепенно сходит на нет.

Закончил Вергилий так:

 
Дафнис, не всуе ли ты созерцаешь на небе былые созвездья?
Новой звезды свет узри, имя ей – Цезарь великий!
Семя Дионы свой свет благодатный роняет на нивы, и зреют колосья отменно,
И виноград на холмах наливается солнечным соком.
 

По завершении он почтительно коснулся серебряной звезды на лбу статуи.

Вперед выступил еще один поэт, чуть помоложе, тоже тебе известный. Зовут его Гораций – тот самый, что сражался бок о бок с Брутом. Он тоже развернул свиток и, обращаясь к статуе, принялся декламировать:

 
Дар милосердный мы зрим мягкосердечного бога,
Дом для бездомных дарован по предначертанью.
Отблеск то века златого, прибежище доблести славной.
От клеветы и от буйства, от пагубной скверны свободно,
В тайне убежище то средь западных волн пребывает.
 

Разрази меня гром, если я понял, что это словоблудие означает, но все одобрительно загомонили.

Затем начались шествия жрецов его коллегии, гимны и, разумеется, непременные жертвы божественному Цезарю в виде мяса и масла. Я приметил, как Цезарион теребит медальон, и уже начал побаиваться, что он, поддавшись порыву, подарит его статуе, но, благодарение Исиде – а может быть, самому Цезарю, – этого не произошло. (Иначе мне пришлось бы прокрасться обратно в храм и забрать дар. Ведь я по опыту знаю, что о таких драматических жертвах потом горько сожалеют, но бывает слишком поздно. Хорошо, если найдется добрый человек вроде меня, который поправит дело. Но на сей раз этого не понадобилось.).

Все, заканчиваю. Я устал. Наблюдение за богом очень выматывает. Надо сегодня лечь спать пораньше.

Твой преданный друг и слуга Олимпий.

Прочитав письмо, я и сама почувствовала усталость. Сколько церемоний развели вокруг Цезаря и его усыпальницы, пока читала – голова заболела. Впрочем, может быть, виной тому гнетущая жара. Бог ветров спрятал все ветры до единого в свой мешок, так же как в свое время он поступил с Одиссеем. На море не ощущалось ни малейшего дуновения, паруса бессильно обвисали, и суда приводили в движение лишь мускулистые тела обливавшихся потом гребцов. Но в такой зной они долго не выдерживали.

Палящая полуденная жара изводила домашний скот. Чтобы сохранить коней на царских конюшнях, их по моему приказу целыми днями обмахивали опахалами. Я не могла допустить гибели Киллара, ожидавшего возвращения Цезариона, и хотела сохранить других прекрасных скакунов, что составляли гордость моей конюшни.

Антоний пребывал в унынии и делами занимался без энтузиазма. Пытаясь выяснить, что за история вышла с Секстом и как могла произойти путаница с его приказами, он приказал Титию представить полный отчет, а сам тем временем продолжал подготовку к карательному походу в Армению.

– Правда, – говорил при этом Антоний, – сейчас уже слишком поздно. В этом году нам все равно не успеть.

При этом казалось, будто ему вообще «все равно».

И тут на пороге появилась Ирас. Она привела с собой мальчонку, родом из Индии, служившего при моем гардеробе. Несколько лет тому назад он отбился от индийского корабля, доставившего в Александрию груз шелка, слоновой кости и сандалового дерева, и оказался в весьма затруднительном положении. Но не пропал: умение чистить и гладить расшитые шелка обеспечило ему место в царской гардеробной.

– Вимала предлагает сделать кое-что для того, чтобы устроить прохладу в наших покоях, – сказала Ирас, подталкивая паренька вперед. – Он говорит, в его городе это прекрасно помогает.

– Да, госпожа, – подтвердил индиец, беспрерывно кланяясь, что делало его похожим на клюющего корм цыпленка. – Да, милостивый господин. – Он повернулся к Антонию и повторил то же представление.

– Ну, что за способ?

Кажется, кланяться паренек готов был день напролет, пока не свалится от изнеможения.

– Вот та дверь. – Он указал в сторону выхода на террасу, где светило безжалостное солнце. Оттуда тянуло жаром, как от печи. – Через нее сюда дует ветер?

– Да, обычно с моря.

– Тогда мы можем попробовать вот что. В Индии мы растягиваем в дверном проеме полосы ткани и обильно смачиваем водой «материнскую» тряпицу. Вода с нее капает вниз, на «дочернюю», и когда ветер дует через проем, воздух охлаждается.

Это казалось слишком простым, чтобы подействовать.

– Моя госпожа, так можно сделать помещение прохладным, даже если снаружи царит изнуряющая жара. В Индии погода куда жарче, чем у нас сейчас.

– Хорошо, давай попробуем, – согласилась я.

Я согласилась бы на что угодно, лишь бы избавить тело (и мысли) от этого непрекращающегося гнета. Мне казалось, будто на мои руки вместо кожи натянуты вымоченные в горячей воде перчатки, а мысль о том, чтобы дотронуться до Антония – коснуться горячей кожи горячей кожей, – и вовсе повергала в ужас.

– Может быть, избавление и правда у нас под рукой, – сказала я Ирас, когда паренек ушел. – В любом случае, спасибо тебе.

Я вручила письмо Антонию. Он молча прочел его, а потом пробормотал:

– Значит, Октавиан больше не Октавиан, он избавился от своего прозаического прошлого.

– И это все, что ты можешь сказать?

Уж конечно, он понимал значение происходящего.

– А каких слов ты от меня ждешь? Он может называть себя как хочет. Право на имя «Цезарь» закреплено за ним по закону, как за приемным сыном.

– Мне всегда казалось подозрительным то, что это усыновление держалось в тайне от самого Октавиана. Если Цезарь хотел усыновить его, почему не сказал ему об этом?

– А какая теперь разница?

– Я просто пытаюсь понять, в чем тут дело!

– Нет, ты пытаешься доказать, что завещание было поддельным. Но ничего подобного. Я видел его сам.

– Но могло быть и другое завещание, где упоминался Цезарион…

– И которое Цезарь утаивал от тебя, так? Все возможно. Но если такое завещание и было, оно пропало. И если Цезарион захочет объявить себя наследником Цезаря, ему придется за это право бороться. Цезарь будет только один.

– Да, я знаю.

В глубине души я знала это всегда.

– По крайней мере, поездка в Рим показала ему, чего его лишили. Ты был прав, когда говорил, что он должен ехать.

Антоний нахмурился.

– Я порекомендовал ему побывать там, исходя из личных соображений, а не из политических.

– Может быть. Но когда ты Птолемей или Цезарь, эти соображения едва ли могут существовать раздельно.

Всемилостивейшая и мудрая царица Египта, расточающая справедливость!

Приветствую тебя. Я салютую тебе и салютую себе, ибо усердно трудился, приделывая солдатам искусственные носы взамен тех, которых они лишились в бою. Конечно, они далеки от совершенства, но это всяко лучше, чем зияющая дыра. И я очень усиленно прислушивался ко всем новостям. Вечерами я поднимаюсь на Палатинский холм, гуляю там в сумерках, когда ветерок шелестит в кронах старых сосен, и прохожу мимо расположенного неподалеку дома Антония, возле которого задерживаюсь и веду наблюдение. Во-первых, он в хорошем состоянии, ухоженный и чистый, – я знаю, Антоний будет рад узнать об этом. Сады пышно цветут, слуги беспрерывно снуют туда-сюда, а Октавия главенствует над ними, как истинная римская матрона. Как-то раз я заметил ее, когда она прогуливалась под кипарисами в саду на склоне холма. Ходят слухи – я слышал разговоры возле публичных фонтанов, – что брат приказал ей покинуть твой дом, император, но она упорно не желает подчиняться, заявляя, что она жена Антония и находится там по праву.

У меня чуть не закралось подозрение, что на самом деле Октавиан хочет, чтобы она осталась. Она рушит твою репутацию, выставляя себя мученицей, хранящей верность неверному мужу, самоотверженно воспитывающей его детей – причем не только своих, но даже Антилла, сына своей предшественницы, – и устраивая в доме приемы для друзей-сенаторов. Во всяком случае, это прекрасный способ лишний раз очернить безнравственного императора Антония, противопоставив оного добродетельной супруге.

А еще поговаривают – тоже вокруг фонтанов, многие из которых установлены благодаря щедрости Агриппы, – что Октавиан и его партия улучшают жизнь простых римлян, тогда как их безответственный соправитель проматывает деньги на Востоке, со всеми своими золотыми ночными горшками. (Эта деталь, несомненно, притягивает мысли людей. Есть у тебя такой горшок? Я не помню.) Еще здесь болтают об усыпанных драгоценными камнями письменных столах, тронах и евнухах. Они сплетничают о царице как о колдунье, жадной до мужчин, чья единственная цель – заманивать в свои сети благородных римлян. В их речах ты предстаешь паучихой, что сидит посреди сети из золотых нитей, унизанных драгоценностями, и ловит в нее каждого римского полководца, безрассудно отправляющегося в твои края. О браке, законном или незаконном, разговоров не ведут. Равно как о Парфии или Армении.

Рад сообщить, что Цезарион достиг больших успехов в латыни: во всяком случае, с уличными торговцами едой, жестянщиками и сапожниками он торгуется не хуже местного уроженца. А еще он за последние несколько недель сильно вытянулся, и ему понадобилась новая одежда. Он ее с удовольствием носит. Мне смотреть на него забавно, но в римском одеянии он совершенно не привлекает к себе внимания, да и сам чувствует себя так, будто всю жизнь носил это платье.

Методику восстановления носа я опишу тебе при встрече: она весьма своеобразна.

И пусть она никогда тебе не понадобится!

Твой преданный и весьма занятый Олимпий.

Читать эти строки было для меня даже тяжелее, чем вдыхать жаркий, удушливый воздух дворца. Опять Октавия! Да, Олимпий прав – в умелых руках она представляет собой идеальное оружие. Чем более она добродетельна, тем безнравственнее выглядит Антоний, не сумевший оценить этот образец женского начала.

Я с отвращением отбросила письмо, но, увы – никакой возможности повлиять на ситуацию у меня не имелось.

Я удалилась в «охлажденную» комнату. Метод, предложенный Вималой, действовал: когда слабый ветерок дул сквозь влажную капающую завесу, становилось прохладнее. Приходя сюда, я испытывала такое облегчение, что скоро распорядилась установить подобные устройства и в других помещениях.

Налив немного духов на носовой платок, я протерла лоб. Этот аромат – сочетание черного гиацинта и фиалки – всегда помогал мне прояснить мысли. Надлежало решить, показывать ли Антонию письмо. Какой от этого прок? Разве что ему захочется вернуться в Рим. Нет, не нужно. Я положила письмо туда, где он его не увидит.

Царица!

Моя рука еще дрожит, и я едва могу писать эти строки. Но у меня нет выхода; только написав, я могу успокоиться и расставить все по местам. Следует ли мне рассказать тебе все сразу, с конца, или по порядку? По порядку, я думаю. Чтобы восстановить порядок, нужно установить порядок.

Так вот. Был прекрасный летний вечер вроде тех, какие у нас дома бывают практически всегда. Отшумели Ludi Apollinares, прошло празднование дней божественного Юлия, толпы схлынули, и город стал возвращаться к нормальному, повседневному ритму жизни. С окончанием праздника всегда чувствуется некое облегчение, вот и теперь и владельцы лавок, и обычные люди пребывали в приподнятом настроении. Болтались по улицам, заходили в таверны, прогуливались у реки или в общественных садах. Когда мы с Цезарионом поднялись по ступенькам к нашему жилью, расположенному на третьем этаже, я чувствовал себя немного виноватым из-за того, что лишал мальчика тех развлечений, какими его манит улица. Но поскольку я обещал оберегать твоего драгоценного сына от всего сомнительного, мы послушно потащились наверх, где нас ждали лишь среднего качества вино, перезрелые фрукты и скучные книги. Снаружи было довольно светло, а в комнатах уже темнело, и я зажег три масляные лампы, включая лампу Секста (странно, как запоминаются эти подробности), и настроился на тихий, спокойный вечер. Мне нужно было свериться с несколькими медицинскими трактатами, а Цезарион собирался практиковаться в латинских склонениях. Это такое же развлечение, как прогулка по кладбищу, а по правде, так и меньшее, поскольку на встречу с духами рассчитывать не приходилось.

И вот, когда мы сидели там в полумраке, я услышал стук в дверь и небрежно сказал: «Войдите».

Когда живешь в таком человеческом муравейнике, поневоле знакомишься с соседями, так что я хорошо знал мясника Гая, пекаря Мака и Зевсу ведомо скольких еще. Но когда я поднял голову и увидел входящего – чуть не обратился в камень.

То был Октавиан.

Я узнал его сразу. Кто еще мог выглядеть, как все его статуи? Точнее – подобно статуям, ибо ваятели всегда идеализируют черты человека, а подлинный облик отличается от идеала. Хотя, должен признать, что он красив, и скульпторам удалось передать его индивидуальные черты – маленькие, низко посаженные уши и треугольное лицо. Вот так я его узнал.

Я не мог вымолвить ни слова – что, как ты знаешь, мне несвойственно.

«Добрый вечер, Олимпий» – сказал он, совсем лишив меня дара речи.

Потом он повернулся к уставившемуся на него Цезариону и лишь кивнул, не назвав никак, а комнату обвел презрительным взглядом, как бы говоря: ну, и что вам дала ваша нелепая маскировка?

И эти глаза… прозрачные, серовато-голубые, совершенно лишенные эмоций. Я никогда ни у кого не видел таких глаз, даже у мертвых солдат! Даже их взгляды не обладают такой пустотой, за которой, однако, кроется удивительная наблюдательность.

«Добрый вечер, триумвир, – услышал я невесть откуда взявшиеся собственные слова. – Действительно, славный вечер, не так ли? Что привело тебя сюда? Я думал, у тебя дела в Иллирии».

Достаточно ли спокойно я говорил? Я надеялся не уступить ему в выдержке и, может быть, пробить брешь в его невозмутимости. Пусть не думает, что его появление для меня полная неожиданность.

«Тебе было трудно нас найти?»

«Ничуть». – Он изобразил улыбку.

«Что ж, говорят, твоя шпионская система хороша. Я полагаю, она нужна тебе – так много врагов».

Цезарион поднялся на ноги. Мне приятно сообщить, что ростом он почти с «сына бога». Но ведь он тоже сын бога. Ох уж эта компания небожителей!

Октавиан повернулся к нему с той же фальшивой улыбкой.

«Добро пожаловать в Рим, царевич, – сказал он. – Прошло немало времени – лет девять или десять, пожалуй, – с тех пор, как я видел тебя. Тебе следовало известить меня, чтобы я принял тебя официально».

«Мы не хотели беспокоить тебя, триумвир, поскольку ты сражался с врагами Рима, – промолвил в ответ Цезарион, поразив меня тем, как быстро он нашелся. – Это означало бы навязываться».

«Вздор! – воскликнул Октавиан. – Такими мыслями ты оскорбляешь меня».

«Никакого оскорбления в моих словах нет, триумвир», – возразил Цезарион.

Они уставились друг на друга с нескрываемым любопытством.

Наконец Октавиан нарушил молчание.

«Но ты все же оскорбил меня тем, что тайком прибыл в мой город, используя мое родовое имя. А также утверждением, будто ты сын моего отца».

Он вперил взгляд в медальон с эмблемой Цезаря, который был отчетливо виден на шее мальчика.

«Рим – не твой город, и сам Цезарь разрешил мне использовать его имя. Кроме того, он тебе не отец, а лишь двоюродный дядя», – ответил Цезарион.

«Двоюродный дядя по рождению, отец по усыновлению, – указал Октавиан. – По крайней мере, в наших жилах одна кровь – кровь Юлиев. Чего не скажешь о тебе. Все знают, что ты бастард, родившийся от неизвестного отца. Если царица говорила иначе, она оказала тебе дурную услугу».

«Теперь ты оскорбляешь мою мать! – яростно вскричал Цезарион. – Она никогда не лжет».

«Она солгала Цезарю, притворившись, будто носит его ребенка. Все знали, что он не способен стать отцом».

«Прошу прощения, триумвир, – вмешался я, – но как врач, я должен не согласиться с тобой. У Цезаря была дочь Юлия».

«Да, родившаяся за тридцать лет до этого… мальчика».

«И что это доказывает? Может быть, его жены страдали бесплодием?»

«Все три?»

«У Корнелии была Юлия, а что касается двух остальных – с Помпеей он развелся по подозрению в измене, а Кальпурния практически не жила с ним вместе. – Уж в таких делах я, разумеется, разбирался получше Октавиана. – Кроме того, не нужно выставлять Цезаря простаком, которого легко провести. Уж он-то знал, где был, когда…»

Я осекся, потому что стеснялся говорить такие вещи в присутствии мальчика!

Октавиан фыркнул. Его тонкие ноздри слегка затрепетали.

«Я приказываю тебе перестать использовать имя Цезаря, – произнес он холодно. – Ты не имеешь никакого юридического права на него».

«Тогда почему же ты восемь лет назад именно под этим именем признал меня соправителем моей матери?» – спросил Цезарион, обнаружив юридические познания.

На миг ему удалось поколебать Октавиана.

«Это сделал не я, но триумвиры Антоний и Лепид. Они настояли на этом, как на уступке царице Египта, чтобы предотвратить отправку ее кораблей в Азию, на помощь убийцам».

«Вот теперь ты действительно оскорбляешь мою мать! Как будто она стала бы оказывать помощь Кассию и Бруту! Нет, ты признал меня под этим именем, поскольку знал, что это правда. Но теперь ты стремишься перечеркнуть все и узурпировать мое наследие».

Октавиан, казалось, становился спокойнее, тогда как Цезарион, напротив, все сильнее горячился.

«Значит, ты признаешь это: ты намереваешься присвоить свое воображаемое римское наследие и ниспровергнуть римский закон! Для таких, как ты, есть достойные имена – самозванцы, узурпаторы и мятежники. По закону Рима я – сын Цезаря, и я наследую его имя и состояние. Только захватив Рим и уничтожив его сенат и судей, ты можешь сместить меня».

Мне показалось, он хотел сказать «низложить», но вовремя вспомнил, что это относится к царям, и спохватился.

«Это ты извращаешь закон и лишаешь меня того, что принадлежит мне по праву», – не унимался Цезарион.

Его стойкость вызывала у меня невольную гордость.

«Довольно! – Октавиан почти повысил голос. – Возвращайся в Египет. Скажи царице, чтобы она оставила пустые мечты о покорении Рима и освободила порабощенного ею триумвира Антония. Она одержима мечтой об империи, но здесь ей не править! И ты не сын Цезаря! Скажи все это и предупреди ее, чтобы держалась подальше от моей страны. Никогда больше не оскорбляй меня, являясь сюда таким образом! – Он огляделся по сторонам, глаза его сузились. – Что за жалкий маскарад!»

«Это твоя страна? – спросил Цезарион. – А я думал, что триумвир Антоний тоже может считать ее своим домом».

«Когда он будет готов расстаться со своей восточной жизнью, со своими наложницами, евнухами и пьяными оргиями, когда он захочет вновь стать римлянином, пусть возвращается».

«Боюсь, ты стал жертвой тобой же распускаемых слухов, триумвир, – сказал я. – Ведь это ты придумал наложниц, евнухов и оргии. Приезжай, погости у нас, и ты собственными глазами увидишь, какую жизнь ведет Антоний».

«Никогда!»

Он выглядел так, точно его пригласили в змеиное гнездо.

«Ты боишься, что восточная царица околдует тебя?»

Я не удержался от того, чтобы подколоть его, хотя дело было далеко не шуточное. Его выдумки получили самое широкое хождение.

«Проделать такое со мной не под силу даже ей, – заявил он. – А теперь убирайтесь. Я должен вернуться в Иллирию и не хочу, чтобы вы оставались здесь».

«Значит, ты оказал нам честь, проделав путь от границы ради этого неофициального визита? – осведомился я. – Такое длинное путешествие – ради такого короткого разговора!»

«Я сказал то, что нужно было сказать, и увидел то, что нужно было увидеть», – молвил он и повернулся, собравшись уйти.

«И твое путешествие, занявшее гораздо больше времени, оправдало себя? Ты получил ответы нас свои вопросы?» – полюбопытствовал Цезарион.

«Vale, – сказал Октавиан. – Прощай. Я не горю желанием увидеть тебя снова».

Он перешагнул порог и исчез, словно растворился. Я подошел к двери и выглянул ему вслед, но увидел лишь темноту коридора.

«О боги! – воскликнул Цезарион, сам побледневший как призрак. – Не привиделось ли нам это?»

«Если и так, ты вел себя достойно и не оплошал перед этим „привидением“, – заверил его я. – Сам Цезарь не справился бы лучше. Ты показал себя истинным его сыном».

Именно так все и было – менее часа тому назад.

Твой верный врач, почти лишенный дара речи и потрясенный Олимпий.

Я получила это письмо вскоре после того, как оно было написано – удача помогла ускорить почту. Жара по-прежнему удерживала Александрию в вялой бездеятельности, но послание встряхнуло меня так, словно я обнаженной оказалась на ледяном ветру.