Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Жаль. Роди Парису сына, и он пожалеет, что бежал с тобой. – Она чопорно кивнула. – Уж я-то знаю.

– Ты очень плохо его знаешь. Если честно, не знаешь совсем.

– Это ты не знаешь его. Боги порой делают нас слепыми.

– Матушка! – позвала Лаодика, подбегая с рулоном бледно-желтой материи, который прижимала к груди. – Вот то, что надо! Теперь осталось только найти подходящего к этому платью жениха!

XXXVI

Приближалось время большой торговой ярмарки в Троянской долине. Незадолго до конца лета, пока не закрылся на зиму судоходный сезон, тысячи людей заполнили луга у подножия цитадели. Они прибыли из Вавилона, Тира, Сидона, Египта, Аравии и Эфиопии. Они выставили свои товары напоказ на потребу покупателей, и на короткое прекрасное время Троя стала столицей мира.

Хочешь нанять учителя аккадского языка? Без сомнения – в этом столпотворении нашелся бы знаток. Хочешь купить отрез материи столь легкой, что, подкинутая, она парит в воздухе? Пожалуйста. Хочешь лакомств из миндальной пасты? Сколько угодно. И с каждой сделки, которых каждый день заключалось множество, Приам получал пошлину. Его агенты были вездесущи, ни один купец не мог укрыться от них. Они платили легко, ибо лучшего места для ярмарки не найти. Здесь, на перекрестке Европы и Азии, Востока и Запада, Троя не имела равных.

Ближе к вечеру мы прогуливались с Парисом по ярмарке. Нас окружала какофония всевозможных языков, и я наслаждалась ею. Слушая незнакомую речь, я ощутила себя невидимкой и двигалась, словно призрак в подземном мире. На ярких платках и коврах были разложены соблазнительные диковины: крапчатый необработанный янтарь, душистая древесная кора, сушеные осьминоги, сырой ладан, редчайшие египетские черепахи.

Когда мы рассматривали детенышей леопардов, которых продавал купец из Нубии, я услышала греческую речь. И не просто греческую, а спартанский диалект: его мелодичность, понижения и повышения голоса рассыпались в воздухе, как специи на одеяле по соседству. Спартанский греческий! Я вцепилась в руку Париса и потащила его прочь от леопардов, следуя на звук голоса, как дитя на звук флейты.

– Спартанцы! – сказала я. – Где-то здесь спартанцы!

– Может, лучше не подходить к ним? А если ты очень хочешь, то закрой лицо.

Да, конечно. Я совсем забыла об этом – привыкла к свободе, живя среди троянцев.

Мы подошли к группе купцов. Их было трое. Самый старший и худой являлся, очевидно, главным. Он указывал, когда выкладывать новый товар, и вел переговоры. Я увидела горшки сушеных оливок, собранных у подножия Тайгетских гор, тамошнее лакомство, и замечательный мед с лугов по берегам Еврота. Нестерпимо захотелось отведать и того и другого. Были там и золотые серьги тонкой работы. Я, похоже, даже знала ремесленника, который мог их сделать.

Я попросила Париса купить немного меда. Чем меньше я буду говорить, тем лучше. Пока купец предлагал Парису горшки разного размера, я прислушалась к разговору двух других купцов – толстого и бородатого. Они говорили о том, что едва поспели на ярмарку, ибо не могли найти корабля: почти все греческие корабли забрали Менелай с Агамемноном. Простые купцы остались ни с чем.

– Да, сейчас во всей Греции не найдешь корабля, – говорил толстяк. – Я успел прихватить корабль, брошенный на острове неподалеку от Гития. А то б и его забрали.

– Забрали для чего? – спросил Парис.

Купцы посмотрели на нас раскрыв глаза.

– Как «для чего»? Агамемнон собирает большой флот. Он бросил клич по всей Греции, созывает вооруженных воинов. Каждая семья должна прислать для войска одного сына, причем самого сильного. Это тяжкое бремя. В семьях бросают жребий. Многие предпочли бы откупиться, лишь бы не отдавать сыновей.

– Но… для чего он собирает армию и флот?

– Да вы что, живете в пустыне и ничего не знаете? Сестру жены Агамемнона похитили троянцы. По крайней мере, так одни говорят. Другие говорят, что никто ее не похищал, сама сбежала. Но когда-то давно якобы дали какую-то клятву, связанную с этой женщиной. И теперь Агамемнон созывает всех греков, которые давали клятву, и остальных тоже. Он хочет наказать похитителей и вернуть женщину. – При этих словах купец рассмеялся. – Разве какая-нибудь женщина стоит того? Ни одна, уверяю вас. Но если она сбежит в такой город, как Троя, тогда найдется много охотников отправиться за ней – тут можно неплохо поживиться. Нам нужно расторговать все побыстрее и отправляться в обратный путь.

Я застыла. Агамемнон собирает войско! Почему мы ничего не слышали об этом?

– Это что, тайна? – спросил Парис.

– Думаю, нет, – ответил купец. – Просто, пока дело не закончено, нет смысла о нем много болтать, потому как не о чем. А дела часто заканчиваются ничем.

Он встряхнул коврики из грубой шерсти, которые до сих пор сохранили овечий запах.

– Может, и обошлось бы, если бы не смерть матери этой беглянки. Она покончила с собой от стыда – повесилась в своей спальне. Старый царь и Менелай не стерпели горя и позора, нужно было что-то предпринять.

– Как? Царица… царица Спарты покончила с собой? – с трудом выговорила я онемевшими губами, позабыв о своем намерении молчать.

– Да, старая царица, прежняя. Нынешняя-то царица, ее дочь, она-то как раз и сбежала в Трою.

Матушка! Я прижала кулак ко рту, чтобы сдержать рыдания.

– Они собираются сразу напасть? Или сначала пришлют послов, попробуют договориться? – Париса интересовала практическая сторона.

– Я слышал, они уже присылали послов, а Приам их обманул. Так что, может, время переговоров закончилось. Точно не знаю. Я ведь только купец, и корабль достался чудом мне, а не Менелаю. Не понимаю, зачем поднимать такой шум из-за женщины, хоть и царицы Спарты? Неверная жена хорошего плевка не стоит.

Я почувствовала, что теряю сознание, и оперлась на Париса. Он поддержал меня. Будто издалека я слышала, как Парис говорит, уводя меня:

– Она ждет ребенка, а тут солнце сильно печет.

– По такой-то жаре лицо не надо закрывать: совсем ей дышать нечем, – посоветовал купец. – Хотя я заметил, у вас на Востоке многие ходят так.

Я еле передвигала ноги, навалившись на Париса. Матушка покончила с собой! На Трою движется огромное войско!

– Я должна… Парис, прошу тебя, отведи меня в наши комнаты.

Я не была уверена, что у меня хватит сил дойти: бросало то в жар, то в холод, ноги подкашивались.

– Я держу тебя, не бойся, – сказал Парис.

И мы медленно побрели от места многолюдных шумных торгов через луга с высохшей травой. Стены Трои маячили поодаль.

Дрожа от слабости, я опустилась на землю. Я хотела только чуть-чуть отдохнуть и поскорее снова отправиться в путь. Склонив голову, я смотрела на землю, на сухие травинки, колеблемые ветром. Они слегка шелестели и потрескивали. Вдруг у самого основания стебельков я заметила какое-то шевеление, хотя не могла разглядеть, что там. Я напрягла зрение и все равно ничего не увидела, краски смешались перед глазами. Вдруг из размытого пятна появилась черепаха, коричнево-желтый узор панциря отчетливо выделялся на фоне травы. Это была посланница Гермионы. Гермиона, Гермиона…

Я застонала от сильнейшей боли. Она расколола меня надвое, как молния ствол дерева. А черепаха все смотрела на меня своими внимательными черными глазами, не ведающими осуждения. Эти черные глаза становились больше и больше, они надвигались, пока чернота полностью не поглотила меня.

– Что с ней случилось? – спрашивал Геланор.

Его голос доносился издалека. Пошевелиться я не могла. Может, я умерла? И мой дух, прежде чем улететь, парит над телом, слышит голоса. Глаза не открывались, руки неподвижно лежали по бокам, как вырезанные из дерева.

– Мы шли через поле. – Голос Париса дрожал от волнения. – Она присела отдохнуть и потеряла сознание.

– Она беременна? – спросила Эвадна.

– Нет. Я сказал купцу, что беременна, но это неправда. Просто мы спешили уйти.

– Почему? – спросил Геланор.

«Потому что мы узнали про планы Агамемнона и Менелая. И еще про матушку», – хотела я ответить, но мой рот не издал ни звука.

– Мы встретили купцов на ярмарке. Они рассказали нам ужасные вещи! – Парис перешел на крик.

– Успокойся! – Геланор встряхнул троянского царевича. – Соберись с мыслями. Нужно смотреть в лицо опасности, какой бы она ни была.

– Целое войско – вот кому нам придется смотреть в лицо! – кричал срывающимся голосом Парис. – Агамемнон собирает армию, конфискует для нее корабли, а Менелай требует, чтобы женихи Елены исполнили клятву, которую дали во время сватовства. Греки будут, будут здесь!

Голос Париса стал высоким, как у евнуха.

– Когда? – резко спросил Геланор.

– Не знаю… Нам не сказали…

– Почему же ты не спросил?

«Потому что купцы выпустили на нас целую стаю новостей, те налетели, как вороны, выклевали мне глаза, я ничего не вижу. Они рассказали про матушку», – думала я, но не могла вымолвить ни слова. Может, я и правда умерла?

– Не знаю… Я не знаю… Мы растерялись…

– А когда сбежал с Еленой, неужели ты не допускал подобного развития событий? – наступал Геланор. – Ты совсем не думал об этом?

– Приам думал, но я считал, что он ошибается. Ведь ошибался же он насчет Гесионы. И вообще, раньше такого никогда не случалось! Почему же должно случиться сейчас?

– Потому что раньше на свете не было ни Елены, ни Менелая, ни Агамемнона. Потому что никогда раньше царица не бежала из своих владений с мужчиной. Что теперь случится – никому не известно.

– Елена! Елена! – Парис склонился надо мной. – Очнись же! Очнись!

– Оставь ее в покое, – сказала Эвадна. – Она проснется, когда сможет принять то, что ее так поразило. Тело замирает, когда голова перегружена. Дает ей время освоиться.

Я почувствовала, как Эвадна ласково погладила мне лоб. Потом к моим запястьям прикоснулась холодная ткань. Мне приподняли руки и скрестили на груди.

«Я не сплю, не сплю!» – хотелось крикнуть, но немота сковала язык. В своей немоте я не получила освобождения от ужасных мыслей, я стала их пленницей.

Матушка. Матушка повесилась! Эта страшная картина не отступала. Матушка. Веревка накинута на шею. Покачиваются в воздухе, высовываясь из-под платья, ее маленькие ножки. Какого цвета платье было на ней? Она всегда предпочитала белый цвет, как лебединые перья, возможно не случайно. Надела ли она в свой последний день белое платье? Она покачивается, словно призрак, голова склонилась набок. Все воспоминания, и светлые и мрачные, покинули ее…

Я захрипела и услышала собственный хрип. Словно железная рука, сжимавшая горло, разжалась.

– Нет! Нет!

Я рванулась и села. Глаза открылись, и я увидела людей, окруживших меня. Парис бросился ко мне, обнял.

– Любимая, – пробормотал он. – Если б я мог сказать, что разговор на ярмарке неправда, страшный сон.

– Нужно сообщить Приаму, – мрачно объявил Геланор. – Немедленно. Я иду к нему.

Приам, крайне встревожившись, послал за купцами. Но их не смогли найти. Тогда Парис привел отца на то место, где они торговали: там оказалось пусто. Только смятая трава выдавала, что недавно здесь шла оживленная торговля. Соседи не могли сказать, куда подевались купцы из Спарты и вернутся ли они. Приам послал солдат обыскать окрестности вплоть до самого берега, но поиски не дали результата.

– Уехать отсюда не стоит труда, – заметил один из солдат. – Добраться по чистому полю до берега можно в два счета, а там – на корабль и в море. Я думаю, они уже успели далеко отплыть.

– Почему они так поспешно уехали? – недоумевал Приам. – Почему?

– Может, кто-нибудь шепнул им, кто мы такие, – предположил Парис. – А узнав, что под покрывалом скрывается Елена, они испугались.

– Чего им бояться? Наказания? – вскричал Приам. – Ведь не они же сбежали с Еленой!

– Люди не всегда действуют разумно, – вмешался Геланор. – Когда они чуют опасность, как заяц погоню, им свойственно убегать.

– Вот оно! Началось! – воскликнула, входя в зал, Гекуба.

– Еще ничего не началось, – ответил Приам. – Мы сделаем все, чтобы и не началось. Я пошлю послов…

– Купцы сказали, что время переговоров миновало, – напомнила я, мой голос звучал еще слабо. – Когда Приам сообщил послам, что вы ничего не знаете о Парисе и обо мне, они восприняли это как… сознательную ложь.

– Так я и думал! Именно этого я и боялся! Помнишь, Парис, что я сказал в тот день, когда вы приехали в Трою? Я сказал, что по твоей милости я стал лжецом.

Помедлив, Приам добавил:

– Только невольным.

– Они подумали иначе, – мягко сказал Парис.

– Конечно, а что еще они могли подумать? – тихо сказала Гекуба. – Нужно самим отправить послов к грекам. Нужно созвать совет. Елена должна…

– Нет! – закричал Парис. – Даже не произноси этих слов! Елена не вернется в Спарту! Я не отпущу ее. Никогда. Пойми это, матушка. Пойми, отец. Мы с ней поселимся в горах, но никогда не расстанемся.

– «В горах»! – усмехнулся Приам. – А что ты будешь делать, когда греки придут в горы и подстрелят тебя, как оленя, из лука? Стены Трои служат какой-никакой защитой.

Глубокое, мучительное чувство вины захватило меня. Матушка умерла, не стерпев стыда. А теперь разговоры о бегстве, выслеживании, новых убийствах.

– Парис!

Я встала и взяла его за руку.

– Моя матушка уже пожертвовала жизнью. Я не могу допустить, чтобы из-за меня появились новые жертвы. Жертву должна принести я, – сказав это, я вздрогнула.

Возвращение в Спарту не сулит ничего, кроме ужаса. За исключением того, что я вновь увижу Гермиону. А в остальном – смерти подобно.

– Благородные речи. Речи настоящей царицы, – кивнула Гекуба, и ее голос потеплел: таким я его никогда не слышала.

Наконец-то я заслужила ее одобрение – тем, что выразила готовность уехать.

– Я должна… Я должна…

Я запнулась и не смогла больше ничего выговорить.

Парис прижал ладонь к моим губам.

– Не говори этих слов! Слова имеют обыкновение сбываться! Этих слов мы никогда не произнесем. Я лучше умру!

– А Елена, может, нет, – пожала плечами Гекуба. – Не выбирай смерть за других без их согласия.

Я не успела открыть рот, как Парис опередил меня:

– Я выбираю смерть только для себя! Смерть за Елену. Я умру, защищая ее.

– И ты действительно умрешь, – изрекла Эвадна.

Ее голос был ледяным, как подземный источник, возле которого жила наша змейка.

– Я созываю совет старейшин, – объявил Приам, направляясь к выходу.

XXXVII

Ярмарка продолжалась долго, пока закрытие судоходного сезона не положило ей естественный конец. Приам принял все меры, чтобы никакие слухи не повредили обычному ходу ярмарки, которая приносила огромный доход. Скоро Трое может понадобиться ее богатство.

Геланор настоял на том, чтобы разослать соглядатаев: пусть снуют между торговцами и покупателями, слушают обрывки разговоров, собирают по крупицам сведения, которые ценятся на вес золота. Богатство лазутчика – это добытые сведения, говаривал Геланор. Соглядатаи, не очень ловкие, по мнению Геланора, ходили от купца к купцу, останавливались то возле одного, то возле другого, притворялись, будто сравнивают вкус финиковых хлебцев, привезенных из Фив, с теми, что из Мемфиса, будто разглядывают шумерские гребни из слоновой кости, интересуются приворотными зельями из корня мандрагоры и жабьего пота. При этом они пытались втянуть купцов в разговоры о том, что происходит в западных краях. Каждый день они приходили к Приаму и выкладывали свою добычу.

И несмотря на эти усилия, узнать удалось до обидного мало. Подтвердилось, что по всему Пелопоннесу греки собирают корабли и людей, чтобы отправиться за море. Предводительствует Агамемнон, брат оскорбленного Менелая. Правителям, которые не имеют флота, потому что их владения находятся далеко от моря, Агамемнон предоставит корабли сам. Бывшие женихи продемонстрировали верность клятве, данной моему отцу на кусках лошадиной туши. На призыв уже откликнулись Аякс и его брат Тевкр, Нестор и два его сына. Одиссей хотел увильнуть от участия в экспедиции, притворившись сумасшедшим, но его разоблачили. Царь Кипра Кинир разозлил Агамемнона тем, что обещал прислать пятьдесят кораблей, а прислал один настоящий и сорок девять игрушечных, из глины.

– Значит, они не хотят участвовать в походе, – заключил Приам. – Их принуждают силой, и все равно они придумывают способы уклониться.

– И все-таки на призыв откликнулось много народу. – Гектор нахмурился. – А надев шлем, воин забывает о своем нежелании сражаться.

– Мы не знаем ни числа кораблей, ни где они собираются, ни когда отплывают, – выразил сожаление Приам.

– Ясно, что они не смогут отплыть раньше следующей весны, – ответил Гектор. – Не прибудут же они накануне зимы только для того, чтобы разбить лагерь в Троянской долине и зимовать. А жаль!

Гектор окинул взглядом Приама, Гекубу, Париса и меня.

– Очень жаль! Мы бы их разбили без труда, ведь преимущества – обилие припасов и надежная крепость – на нашей стороне.

«На нашей стороне». Но я не желала погибели ни Менелаю, ни Идоменею с Крита, ни другим, кого я знала. Где теперь «моя сторона»?

– Они никогда не совершат подобной глупости, – сказал Приам. – Мы не должны полагать, что у них нет ни плана, ни стратегии. Конечно, они высадятся весной. Но в каком количестве?

– Дорогой Приам, я могу назвать число человек, с которых мой отец взял клятву, – ответила я. – Их было сорок. Под началом у каждого, конечно, разное количество воинов.

– Сорок, – повторил Приам и поежился. – Допустим, каждый привезет свой отряд на двух кораблях. Эта цифра, конечно, занижена, но начнем с нее. Сорок командиров, на каждого приходится два корабля, итого – восемьдесят. На каждом корабле в среднем помещается пятьдесят человек, выходит четыре тысячи воинов.

– Мы с легкостью одолеем четыре тысячи, – сказал Гектор. – Ликийцы, фракийцы, карийцы придут нам на помощь, и не только они. А еще амазонки – эти грозные воительницы!

– Да, они сражаются лучше мужчин, – согласился Приам. – На них можно положиться, на их без промаха разящую правую руку.

Геланор, который теперь, как тень, присутствовал всегда и везде, негромко вступил в разговор:

– Как может такое войско существовать в открытом поле, на вражеской территории? Каждый день необходимо накормить четыре тысячи человек, а где они возьмут пищу? Ведь не у ваших союзников и соседей.

– Они могут ограбить наших союзников. Сначала захватят их, а потом двинутся на нас, – ответил Гектор. – Мы должны принять меры, чтобы лишить их такой возможности.

– Нужно укрепить силы союзников. И сделать это уже сейчас, пока враг не пришел.

– Кто-то должен отправиться к ним и заручиться их поддержкой, – сказал Приам и кивнул Гектору. – И все-таки я бы отправил послов на Запад. Всегда лучше разрешить спор словами, чем мечами.

– Агамемнон терпеть не может вести разговоры, – вздохнула я. – Сколько я его знаю, он с вожделением поглядывает на свой склад оружия. Он начал запасаться оружием еще тогда, когда не видел никакого повода воспользоваться им. А теперь поводом стану я. Это причиняет мне огромное горе.

Я смотрела на людей, которые стали мне дороги. Слова не передавали всей глубины моих чувств – печали и чувства вины, которые я испытывала, став поводом для нападения на троянцев моего зятя и его ретивых воинов, оснащенных всем тем оружием, которому он давно мечтал найти применение.

Сейчас Агамемнон нацеливается на Геллеспонт, на богатый торговый город по ту сторону моря, на изобилие товаров и изделий, которые стекаются каждый год в Троянскую долину. До Микен добиралось мало купцов, Агамемнону доставалось немного, поэтому он задумал промышлять разбоем. Он хочет нападать и грабить на чужой земле, чтобы удовлетворить жадность и тщеславие. И чтобы отправиться за море и высадиться под стенами Трои, он поднимет, как эгиду, честь Елены.

Мужчины отправилась в разные стороны по городам – союзникам Трои, а женщины собирались в своих покоях и жались ближе друг к другу. Дни становились короче, купцы разъехались, долина стояла пустая в ожидании зимы, когда Скамандр и Симоид, выйдя из берегов, превратят ее в топкое болото.

Сначала я колебалась, принимать ли участие в этих собраниях, но выяснилось, что в девичьем кружке меня встречают приветливо. Симпатия Андромахи подействовала на остальных. Как Гектор главенствовал среди мужчин, так его жена главенствовала среди женщин. Она относилась ко мне как к подруге, и ни одна из участниц женского кружка не смела себя вести иначе. Однако искреннее, теплое расположение я чувствовала только со стороны Андромахи.

– Елена, тебе нужен хороший ткацкий станок, – сказала Андромаха, когда мы собрались однажды в большом зале ее дворца.

В западное окно виднелся мой собственный дворец, выраставший по соседству, тень от него падала на пол. Ему предстояло стать еще выше. Геланор изобрел способ выстроить четыре этажа. Дворец будет возвышаться над всеми троянскими постройками и являться самой высокой точкой обзора, откуда будут видны и долина, и Геллеспонт, и Эгейское море. Узнав о планах Агамемнона, я с ужасом ждала, что мне может открыться оттуда.

– У меня в Спарте был маленький станок, – ответила я.

Я была неплохой ткачихой, но размер станка ограничивал мои изделия, как и воображение.

– Тебе нужен большой станок. Троянские мастера усовершенствовали ткацкие станки. Ведь чтобы выткать историю или легенду, нужен особый станок.

Истории. Легенды. Мы, женщины, тоже можем быть поэтами – мы рассказываем о наших сокровенных чувствах с помощью разноцветных ниток вместо слов.

– Сколько времени понадобится мастеру, чтобы изготовить станок для меня? – спросила я: мне не терпелось приступить к работе.

– Немного. Их устройство не так уж сложно.

– Мы всю зиму ткем, – заметила Креуса. – Больше нечем заняться, когда над городом дуют свирепые ветры.

– Мы сами создаем свой мир, – улыбнулась Андромаха. – Мы рисуем сцены с помощью шерсти, погружаемся в них, а когда отрываем глаза от работы – уже вновь наступила весна.

– Весна! – вздохнула Лаодика. – Я уже мечтаю о ней. Зима кажется такой долгой!

Что-то принесет им эта весна? Не гиацинты и фиалки, которые они так любят, а корабли с войском Агамемнона.

– Да, это правда, – согласилась я. – Но лучше бы она в этот раз никогда не кончалась!

Все собрались расходиться, а меня Андромаха знаком попросила задержаться. После ухода девушек в комнате стало ощутимо холоднее, несмотря на жаровни.

– Всех нас тревожит будущее, – сказала Андромаха, плотнее закутываясь в плащ.

– Да. – Я только кивнула, боясь говорить.

– Я беспокоюсь за свою семью: они живут далеко отсюда, на юге. Я беспокоюсь за матушку.

Мне так хотелось поговорить с ней как с подругой, без недомолвок. Посмею ли я?

– Андромаха! Я должна тебе признаться… Моя матушка… она покончила с собой.

Она отшатнулась, или мне показалось? На ее лицо набежала туча.

– Елена! Как ты можешь носить в себе такое горе?

Она обняла меня.

– Я не могу. Я не ношу его. Я корчусь под ним.

– Кто тебе принес эту весть?

– Купец. На ярмарке…

– И ты держала это в себе столько времени?

– Парис тоже знает. Она убила себя из-за нас. Поэтому нам нелегко друг с другом.

– О Елена!

По ее щекам покатились слезы.

Я отерла ее слезы своей рукой и сказала:

– Надо жить. Мы обязаны.

Я пожалела, что завела этот разговор: он ранил меня, как острый кинжал.

– Возможно, только дав новую жизнь, мы обретем радость. Но пока…

– Пока ничего… – Она покачала головой и вздохнула. – А как у тебя?

Я улыбнулась в ответ:

– Тоже ничего.

– Мы пойдем на гору Ида?

– Не знаю.

– Там этой осенью будет праздник плодородия. Он очень древний и дикий, в нем могут участвовать только женщины. Мужчин, которые проникают туда, разрывают на куски. Но отчаявшимся дано мужество отчаяния… Пойдем со мной, Елена! – Андромаха улыбнулась. – У тебя такая же беда, как у меня. Только ты понимаешь меня.

Невозможно было добраться до горы Ида, оставаясь незамеченными. Большую часть дня мы тряслись в повозке по тропинкам, петляя туда-сюда. Парис и Гектор настояли на том, что сами отвезут нас. Они боялись за нашу безопасность, но Андромаха сказала, что страхи излишни, ведь наши помыслы чисты и соответствуют духу праздника.

Мы взяли с собой факелы – большие ветки, пропитанные смолой, надели грубые плащи с капюшонами и самые прочные сандалии.

– Бродить по горам в темноте! В обществе неизвестно кого! – Гектор нахмурился. – Мне не нравится эта затея.

– Зато тебе очень понравится сын, когда он родится! – ответила Андромаха. – Что значит ночь, проведенная на горе, по сравнению с сыном? Ничтожная цена.

– Где люди, к которым вы должны присоединиться? – спросил Парис, вытянув шею и пытаясь разглядеть кого-либо в темноте.

– За поворотом, там, где бьет горячий источник. Так мне говорили, – ответила Андромаха.

– На Иде кругом горячие источники, – проворчал Гектор. – Горячие источники да холодные источники. Потому ее и называют «многоструйная Ида».

– Этот источник находится на той стороне, откуда видна Троя. Самый ближний к нам.

Закатное солнце коснулось пальцами верхушек сосен, застряло между стволами. Налетел холодный ветер. Точка равноденствия осталась позади, приближалась пора, когда Персефона спускается в подземный мрак. Я задрожала, и Парис крепче обнял меня.

– Тебе не обязательно идти туда, – шепнул он. – Если у нас нет детей, значит, таков наш жребий.

– Я понимаю. Я готова принять волю богов. Но сначала я хочу ее узнать.

– Приехали. – Гектор натянул вожжи.

Впереди виднелась кучка женщин, они собирались около источника. На них были накидки из звериных шкур. Каждая держала факел из сосновой ветви или прутик, обвитый плющом.

Мы вылезли из повозки, напоследок успокоив мужчин, что все будет хорошо, и направились к источнику. Я услышала стук повозки, которая возвращалась в Трою, но не оглянулась ей вслед. Я смотрела только вперед.

Свет быстро погас. Лица было трудно разглядеть, они расплывались в сумерках. Тут собрались, похоже, женщины всех возрастов: от юных девушек до глубоких старух. Имелась ли у них предводительница? Да, одна старуха стрельнула в нас из-под капюшона пронзительным взглядом неожиданно ярких, обсидианово-черных глаз. Да и старуха ли она? На лице ни одной морщинки.

– Еще немного подождем, – сказала она. – А потом поднимемся в гору. До наступления темноты мы должны проделать половину пути.

Предводительница подняла над головой незажженный факел.

– Подъем будет становиться все круче и каменистее. Факелов хватит только на половину пути. Поэтому пока не будем их зажигать.

– А когда мы придем… на место? – робко спросила женщина, судя по голосу – совсем юная.

– Ты все узнаешь в свой черед. Но о том, что узнаешь, нельзя никому рассказывать. Все, что вы увидите на горе, должно остаться тайной. Все, что вам здесь откроется, должно сгореть на погребальном костре вместе с вашим телом.

Предводительница отбросила капюшон и открыла резкое, волевое лицо.

– Вы поняли, дочери мои?

– Да, Матушка, – откликнулся хор.

Матушка? Как ее зовут? Она являлась хранительницей ритуала, но к ней никто не обращался по имени.

– Вперед! – скомандовала она и направилась в чащу леса.

Она шагала напрямик. Мы следовали за ней. Среди густых деревьев стало совсем темно. Верхушки сосен покачивались на фоне неба. Мы молчали и старались поспевать за Матушкой.

Я посмотрела на Андромаху, восхищаясь ее чистым строгим профилем. Они с Гектором словно созданы друг для друга. Если у них родится ребенок, он будет прекрасен! Лишь бы только этот ритуал – или как он называется – помог им. И мне с Парисом… Андромаха тоже взглянула на меня и понимающе улыбнулась.

Подъем был трудным. Скоро я задохнулась, лицо покрылось потом. Я откинула капюшон, чтобы меня обдувало ветром. В такой темноте можно было не прятаться. Камни скользили под ногами. Однажды я чуть не упала, и Андромаха подхватила меня.

Мы очутились на плоской площадке. Долина виднелась далеко внизу, окутанная голубой дымкой.

– Давайте зажжем наши факелы, – сказала Матушка.

Она опустилась на колени, положила на камень горсть сухого мха, потерла прутиком о кусок дерева. Появился дымок, затем огонь. Она поднесла к нему конец своего факела, а когда он занялся, жестом подозвала соседку и зажгла ее факел.

– Теперь зажги все факелы, – приказала Матушка.

Женщина обошла нас, прикасаясь своим факелом к нашим. И вот все они запылали, и вокруг нас сделалось совсем светло.

– Когда поднимемся на вершину, прошу вас принять все, что будет там происходить, – промолвила предводительница. – Больше ничего не могу вам сказать, только одно: та из вас, которая не отдастся происходящему сполна, ничего и не получит взамен. Поэтому не сдерживайте себя, не сопротивляйтесь.

Факелы разбрасывали искры, и они танцевали вокруг нас, как маленькие шаловливые духи. Сосны стонали и качались, наклоняя стволы, словно танцоры.

– Еще, еще выше, – звала Матушка. – Не замедляйте шаг.

Мы стремились за ней, череда факелов извивалась, как огненная змейка.

Путь становился все более крутым и узким. Нам приходилось карабкаться, держа факел в одной руке, а другой хватаясь за торчавшие корни деревьев или каменные выступы. Наступила темнота, даже луна спрятала свое лицо. Звезды от этого казались ярче, но не могли осветить нам путь, чтобы мы не спотыкались.

Обогнув камень, мы попали на узкую тропинку, которая вилась до самой вершины горы. Ее венчали нагромождения камней и искривленные стволы сосен, сцепившихся друг с другом. Ветер свистел в ушах, взметал полы наших плащей.

– Играйте, дочери мои, сестры мои! – велела Матушка.

Несколько женщин вынули из-под звериных шкур цимбалы, флейты, маленькие барабаны и заиграли. Сначала они играли негромко, и звуки музыки едва перекрывали шум ветра и крики ночных птиц, которые кружили над горой.

Никогда раньше я не слышала подобной музыки. Сладостное звучание флейты пронзали резкие металлические звуки цимбал, а барабаны, обтянутые козлиной кожей, отбивали ритм, который то нарастал, то отступал.

Некоторые женщины воткнули факелы в землю, образовали просторный круг и начали двигаться. Они плавно покачивались из стороны в сторону, вперед-назад, хлопая в ладоши и завывая. Ветер растрепал их волосы, женщины двигались все быстрее и быстрее, музыка звучала все громче и настойчивее. То барабаны набирали силу, их звук заглушал все прочие, то стон флейты брал верх над барабанным боем, то и барабаны, и флейта отступали перед цимбалами.

– Идем!

Андромаха взяла меня за руку, и мы вошли в круг танцующих едва ли не последними, когда женщины уже двигались стремительно. Раз за разом мы мчались вокруг груды камней на вершине горы. Одна из женщин воткнула в нее факел.

– Не смотрите под ноги, смотрите на факел! – крикнула она. – Не отводите глаз от него!

Я подняла глаза и сосредоточилась взглядом на пляшущем языке пламени. Я чувствовала нерасторжимую связь с огнем, он был мой господин.