Текст книги ""Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Маргарет Джордж

– Конечно, работают. Но то мои люди. А этот будет человек Гектора: ему важно, что он сам его подготовил… Я-то, может, Долона бы и не выбрал… Впрочем, это не имеет значения, – оборвал себя Геланор.

– Нас никто не подслушивает, – заверила я. – Здесь нет шпионов – если только ты сам их не подослал к нам. Так что тебя смущает в Долоне?

– Дело в том, что Долон… – Геланор прикусил край губы, как обычно, когда что-то обдумывал. – Слишком тщеславен. Враг может этим воспользоваться. Если они раскусят его, то он забудет об осторожности. У хорошего разведчика не должно быть тщеславия. Да и к чему оно ему? Ведь его личность – вымышленная.

– Есть люди, которые ни при каких обстоятельствах не могут избавиться от своей личности или спрятать ее под плащом, – ответил Парис.

– Потому таких людей и не следует брать в разведчики, – ответил Геланор. – Тщеславие гораздо чаще выдает разведчика, чем предатель.

За стенами дул холодный ветер, а мы согревали себя вином и наслаждались обществом друг друга. Эта картина и сейчас стоит у меня перед глазами, будто нарисованная художником: задумчивый Геланор, юный и прекрасный Парис, я, счастливая видеть тех, кого люблю. Их лица совсем рядом – я могу коснуться их.

Оба войска готовились к очередному сражению. Троянцы выходили из Скейских ворот обычным порядком, разве что в большем, чем обычно, количестве. Со дня на день ждали подкрепления: фракийцев, ликийцев, карийцев, мисийцев, а там, глядишь, и амазонок.

Греки тоже вышли в полном составе, словно вспомнив, что прибыли сюда воевать, – после того как просидели столько времени на берегу, совершая пробные вылазки. И чувствовалось, что они хотят воевать. Мы видели, как перемещается линия, разделявшая два войска: сначала она проходила посередине поля, потом сдвинулась в сторону греческого лагеря. Потом наступила ночь.

В город никто не вернулся. Наши воины заночевали в поле. Той ночью троянцы стали лагерем близ греческих кораблей. С крыши я видела языки костров, разбросанных по долине вплоть до частокола и рва, которые устроили греки за время перемирия. Греки оказались оттеснены за ров и затаились там. Вперед, троянцы, вперед! Как-то вы проявили себя?

Троянцы проявили себя прекрасно, и мой Парис – лучше всех. Он ранил врачевателя Махаона, высокородного Эврипила и, что куда важнее, Диомеда – хвастливого выскочку, который когда-то ранил Энея. Досадно только, что, поскольку Парис сделал это из лука, Диомед стал насмехаться над ним, называя трусом и молокососом – лук, дескать, не оружие воина. Но какая разница? Диомед кричал это, зажимая рану, с лицом, перекошенным от боли. И самое главное, были ранены Агамемнон, Менелай и Одиссей. Пусть несерьезно, но все же лучшие бойцы греков выведены из строя. Если бы Ахилл с Патроклом не отсиживались в своем шатре, то, весьма вероятно, они тоже были бы ранены – или даже убиты.

Менелай ранен. Я не понимала себя, но испытывала жалость к нему и даже молилась, чтобы он не очень страдал. Он поплатился за то, что стал преследовать меня, но почему-то это не радовало меня. Другое дело – Агамемнон, к нему я не питала ни малейшей жалости, и никакие его страдания не искупят того, что он совершил со своей дочерью и женой. Я надеялась, что он в агонии, корчится от боли, а Менелай уснет благодатным сном и проснется здоровым. Что касается Одиссея, стоит надеяться, что рана поразит его голову и лишит возможности строить коварные замыслы против Трои.

Пришло сообщение, что Долон был перехвачен Одиссеем и Диомедом на полпути в греческий лагерь еще накануне битвы, в которой те получили ранения. Силой добыв у Долона нужные сведения, они перерезали ему горло и поспешили туда, где, как они узнали, стоял лагерем фракиец Рес. Бесшумно убив Реса и двенадцать его спящих товарищей, они увели принадлежавших ему прекрасных белоснежных лошадей, про которых говорили, что те быстрее ветра. Захват лошадей Реса имел огромное значение: оракул предсказал, что Троя останется неприступной, если этим лошадям дадут троянского корма и напоят из реки Скамандр. Ни того ни другого люди Реса сделать не успели. Когда оставшиеся в живых фракийцы проснулись и увидели, что их царь Рес убит, а лошади исчезли, они в страхе бежали, и греки перебили почти всех бегущих.

В ту минуту я поняла, что наибольшую опасность для троянцев представляет Одиссей. Не потому, что он великий воин – это не так, – а потому, что он может броситься внезапно, как змея из-под камня. Агамемнон, Менелай, Идоменей, сыновья Нестора – они правят своими колесницами, орудуют мечами и щитами, побеждают или погибают. Одиссей же таит в себе неведомую опасность, он похож на смертельную ловушку, присыпанную безобидной травой.

Ко мне пришла Эвадна: она бесшумно переступила порог, когда я стояла на балконе и смотрела на костры в долине. Я даже не заметила, как она очутилась рядом со мной. Я была рада ей: одно ее присутствие меня успокаивало.

– Тебе не видно: вся долина усеяна сотнями огоньков. Это наши костры. Троянцы подобрались вплотную к греческим кораблям, – радостно говорила я, еще ничего не зная о поимке Долона.

– Это хорошо, моя госпожа. Но меня тревожит завтрашний день. Чует мое сердце, приключилось что-то дурное.

– Но не с Парисом?! – крикнула я. – Признайся!

– Нет, не с Парисом. Это я бы почувствовала гораздо сильнее. Но случилась какая-то беда. У меня опять появились видения. – Эвадна пыталась смягчить свои слова. – После смерти нашей змейки я долго ничего не видела. Может, потому что нечего было видеть. Но ты знаешь, как себя чувствуешь, когда внезапно теряешь дар и откровения перестают посещать.

Да, я знала. Я сама почти не получала никаких знамений: иногда тихий голос что-то нашептывал, но яркие, отчетливые картины грядущего не являлись. Я объясняла это тем, что змейка унесла мой дар с собой.

– Скоро начнется сражение, – сказала Эвадна. – Теперь после долгого простоя события будут разворачиваться очень быстро. Готовы ли мы, моя госпожа? Готовы мы встретиться с будущим?

– Нет, – ответила я. – Я готова встретиться только с одним будущим: греки садятся в свои корабли и уплывают в Грецию.

– Именно таким я и вижу будущее. Только еще я вижу, моя госпожа, что вместе с греками уплываешь ты. И Кассандра с Андромахой.

– Нет-нет. Твое зрение обманывает тебя. Ты сама только что сказала, что не видишь Париса.

– Я не вижу картины целиком, моя госпожа, только отдельные кусочки, как заплатки.

– Так пока не увидишь все целиком, ничего и не говори!

Но было уже поздно. Она сказала.

Я лежала в постели окаменев. Эвадна ушла. Во дворце тишина. Кровать, которую я делила с Парисом, без него казалась огромной, словно палуба корабля. Корабль… Почему я подумала о корабле? Из-за слов Эвадны? Я никогда не ступлю на греческий корабль, поклялась я. Если придет такой день, который предсказала Эвадна, то это будет означать, что сбылись ужасные ожидания Гектора. Сбылось то, чего он так боялся для Андромахи. Это будет означать, что Парис мертв.

Я повернулась на плоском матрасе. Подушки из мягчайшей шерсти ягненка камнем впивались в голову. Я с трудом дышала от ужаса, выдержать который выше человеческих сил. Вдруг в дальнем конце комнаты послышался шорох.

Я резко села. Ко мне приковыляла древняя, столетняя служанка и опустилась на колени.

– Моя госпожа Андромаха послала меня. Она не может уснуть. Она сказала, если тебе тоже не спится, приходи к ней.

Странное приглашение. Но я обрадовалась ему. Мы две женщины, которых измучила тревога за своих мужчин. Мы должны быть вместе.

– Да, я пойду. Подожди меня.

Я быстро оделась и молча пошла за ней. Во дворце Гектора она провела меня по галереям в дальние комнаты. Сонные стражники едва приоткрывали глаза, когда мы проходили мимо. Андромаха ждала меня, стоя на своем балконе и глядя на костры, как недавно глядела я.

– Скоро они погибнут, – проговорила она, забыв поздороваться. – Скоро наступит утро. Утро битвы.

– Да, моя родная. Я благодарна тебе за то, что ты позвала меня. Я тоже не спала. – Я встала рядом с ней. – Как ты думаешь, где они? Возле этого костра? Или возле того?

– Мы никогда не узнаем. Может, Парис с Гектором сидят у разных костров.

– Но мы знаем, что наши мужчины будут сражаться на пределе сил, которые пошлют им боги. Это мы с тобой, Андромаха, точно знаем.

– А что, если враг внезапно ворвется в город, захватит нас всех врасплох?

– Невозможно захватить врасплох такой город, как наш. У него могучие стены, на которых не дремлет стража. Чтобы одолеть эти стены, потребуется много времени. Так что врасплох нас не захватят. Другой вопрос, достанет ли у нас мужества? Умирать нелегко. Но перед нами будет пример наших мужей, и мы последуем за ними – иначе мы их недостойны.

Андромаха, дрожа, обняла меня.

– Ты действительно любишь его. Я пыталась объяснить это Гектору, Гекубе, Приаму…

Значит, троянцы не верят даже в то, что я люблю Париса! А что еще, как не любовь, могло привести меня сюда, разрушив всю прошлую жизнь? Мне стало так горько, что я не смогла найти слов.

– Да, моя госпожа. Я люблю его. Как ты любишь Гектора, – только и сказала я.

Вернувшись к себе в спальню, я обнаружила мальчика-посыльного, который принес завернутую в ткань зазубренную стрелу. Он не спал всю ночь и пробормотал заплетающимся языком:

– Это прислал тебе царевич Парис. Он просит передать, что сестры этой стрелы бьют без промаха. Пусть тебе не будет стыдно за него.

Поблагодарив, я отпустила мальчика. Я сидела в свете наступающего утра и гладила стрелу. Мне никогда не будет стыдно за Париса.

LVII

Полностью рассвело. Сейчас воины проснутся, если они вообще спали в эту ночь, и начнется бой. Внезапно холодный воздух прорезали звуки труб и крики: голоса требовали, чтобы Приам вышел к обитателям Нижнего города.

Старый царь – он выглядел старым, как никогда, – в сопровождении Гекубы и младшего сына Полидора, который едва достигал отцовских согбенных плеч, простер руку, требуя тишины. Он рассказал об успешной атаке на лагерь греков, назвал союзников, которые присоединились к нам: дардане под предводительством Энея, пеонийцы и карийцы с кривыми луками, ликийцы под командованием благородного Сарпедона и беспорочного Главка. Прибыли также фракийцы со своими белоснежными лошадьми, ведомые царем Ресом. Кроме того, приближаются амазонки и отряд эфиопов. Численностью союзные силы превосходят войско греков. Но чтобы их прокормить, необходимо продать сокровища Трои фригийцам и меонитам.

При этих словах плечи царя опустились еще ниже. К нему подошел стражник и что-то прошептал. Приам закрыл глаза, помолчал, потом обратился к народу:

– Похоже, нашего друга и союзника царя Реса зарезали ночью во сне, его люди перебиты, а лошади украдены. – Приам с трудом вытягивал из себя каждое слово. – Война есть война. Я запрещаю вам плакать, когда будете собирать тела убитых. Слезы подтачивают боевой дух. Если хотите плакать – плачьте в уединении.

Теперь война чувствовалась везде. Война слышалась в голосах торговцев, мальчиков-пастухов и резчиков по камню. Война смотрела из глаз беженцев, которые заполняли улицы, из бегающих глаз подворовывавших что плохо лежит ребятишек и остановившихся глаз вдов. В лавках стремительно исчезали мешки с зерном, вино стало редкостью, а коз попрятали с глаз долой, чтоб их не увели. Дрова экономили, поэтому не много алтарей посылало небесам ароматный дым жертвоприношений. Никто не хотел тратить запасы топлива и мяса таким образом, поэтому для умилостивления богов ограничивались словами, которых было не жалко. Все способные сражаться мужчины покинули город, по улицам бродили только дети, старики и женщины. Молодые растеряли воодушевление, которым горели в начале войны, и проклинали тот день, когда она началась. Кража фракийских лошадей очень сильно огорчила троянцев: они знали предсказания оракула, что Троя устоит, если фракийские лошади напьются воды из Скамандра, а к Скамандру их подвести не успели. Оставалась надежда, что лошадей напоят водой из Скамандра греки, если им неведомо это пророчество. Как бы то ни было, два из шести предсказаний оракулов, предвещающих падение Трои[299]299
  Троя падет, если Троил не доживет до двадцати лет; если фракийские кони не напьются воды из Скамандра; если греки используют лук и стрелы Геракла; если в лагерь греков будет доставлена кость Пелопа; если в войну вступит сын Ахилла Неоптолем; если из цитадели будет украден Палладий.


[Закрыть], сбылись.

В тот день, который переломил ход войны, ярко светило солнце. Но клубы пыли мешали нам со стены что-либо увидеть. Порой ветер приносил в нашу сторону звуки битвы, но из них мы ничего не могли понять. И все равно все, кто остался в городе, выстроились на стенах, пристально всматриваясь и вслушиваясь.

Мы с Эвадной вернулись во дворец. Он велела мне лечь, и я подчинилась. Она зажгла курительные палочки; благовонный дымок завивался в воздухе и не спешил улетать в окно.

– Отсюда мы лучше разглядим, что происходит. Внутренним зрением.

– Я больше не могу видеть на расстоянии, – пожаловалась я.

– Можешь, – прошептала она и коснулась моих закрытых век. – Неужели ты правда считаешь, что видела поединок Париса с Менелаем благодаря Афродите? – Она мягко рассмеялась. – Нет, богиня тут ни при чем. Ты сама сумела увидеть. И сейчас ты тоже перенесешься на поле боя.

Я вдохнула густой аромат сандалового дерева и камфары. Мои руки стали легкими, почти невесомыми, и мне показалось, что я парю над кушеткой.

– Я с тобой. – Эвадна взяла меня за руку. – Мы полетим вместе. Когда прилетим, откроешь глаза.

Когда она приказала, я открыла глаза. Или мне почудилось, что я их открыла? Может, это был сон? Стены комнаты куда-то исчезли. Я стояла рядом с Парисом, перепачканным и измученным. Рядом с ним Гектор отдавал распоряжения своим воинам. Антимах был там же, он руководил построением колесниц. Они были озабочены, удастся ли преодолеть глубокий ров, вырытый греками перед частоколом, которым они окружили лагерь. Точно такая же защитная полоса была устроена нами вокруг нижнего города и тоже предназначалась для защиты от колесниц.

Гектор громко говорил, что нельзя отступать, пока не загоним греков на корабли. Он скомандовал: «Вперед!» – на мой взгляд, немного раньше времени, но в войне промедление смерти подобно. Колесницы тронулись, но преодолеть препятствие не смогли.

Гектор выскочил из колесницы и устремился к воротам, его с двух сторон поддержали Эней и Парис. Ликийцы держались на правом фланге и первыми прибыли к воротам. Позже говорили, что Гектор был «богу подобен». Так оно, пожалуй, и было. Он упер могучее плечо в ворота, и дерево подалось под его натиском, засов лопнул, и троянцы хлынули с воинственными криками в лагерь греков.

Греки, подобно муравьям, захваченным врасплох, бросились врассыпную. Некоторые искали убежища на кораблях, другие – в своих палатках, но были и такие, которые приняли бой. Агамемнона, Менелая и Одиссея нигде не было видно – раненые вожди находились в укрытии.

Сражение развивалось так стремительно, что глаз успевал запечатлеть лишь отдельные моменты. Гектор с соратниками поджег греческий корабль, и тот ярко запылал. Аякс – Большой Аякс, не Малый, – стоя на палубе корабля, припер Гектора к борту. Аякс размахивал пикой вдвое длиннее обычной, поскольку и сам он был чуть ли не вдвое выше обычного человека. Гектор изловчился и обломил бронзовый наконечник пики, превратив ее в малополезную палку.

Отчаянные крики наполняли воздух, поэтому имеющий уши мог позавидовать глухому.

Появился Одиссей, он вопил как женщина, ошпарившая руку кипятком, но проку от него грекам было мало из-за его ран.

– Ступайте в море, трусы! – кричали троянцы, надвигаясь на корабли.

Неожиданно в наступлении произошла заминка. Греки не собирались уплывать, поджечь удалось не много кораблей. Направление движения загадочным образом переменилось, и теперь уже греки теснили троянцев, а те начали отступать. Париса не ранили, как и других командиров. Но во время их отступления Аякс соскочил со своего корабля, подобрал огромный булыжник и метнул в Гектора. Тот упал навзничь. Его окружили товарищи и оттащили в безопасное место по ту сторону рва. Гектор лежал без сознания, истекая кровью.

Наступила ночь. Меня окутала завеса темноты, но я не шевелилась. Пошевелиться значило спугнуть видение, возможно навсегда. Я не испытывала ни голода, ни усталости, словно обрела новое тело, свободное от физических немощей.

Парис лежал на земле, подложив руки под голову, шлем, меч и лук лежали рядом. Поножи и латы он снял, но прочный льняной пояс был на нем. Он то и дело поворачивался к Гектору, и тогда уставшие глаза выражали сострадание. Деифоб сидя натирал руки маслом и хвастался, сколько греков он убил за день. Он тоже поглядывал на раненого Гектора, но без всякого сожаления. Он жаждал стать верховным командующим вместо него, и это желание отчетливо читалось в его взгляде, когда он думал, что на него никто не смотрит.

Антимах делал обход лагеря, подбадривая воинов. В такое время люди, подобные ему, чувствуют себя уверенно и бывают незаменимы.

На рассвете ситуация опять обернулась по-новому. Появился, сияя доспехами, Ахилл. Ахилл! А как же его ссора с Агамемноном и отказ участвовать в битвах? Троянцы в смятении начали отступать. Гектор пришел в себя и увидел Ахилла.

– Разумнее отойти назад, – сказал он.

Появление Ахилла меняло всю тактику. Хотя это был лишь один-единственный человек, но с ним было связано столько легенд и пророчеств, что можно было бы его приравнять к целому отряду.

В усталых греков одно присутствие Ахилла со своими свежими людьми влило новые силы, и они бросились в бой с особой яростью. Внезапно планомерный отход троянцев превратился в беспорядочное бегство к стенам цитадели. Колесницы мчались, переворачиваясь, люди бежали изо всех сил под защиту родных стен. Греки преследовали их, хватали отставших.

Ахилл мчался впереди. Он поравнялся с ликийцами и атаковал Сарпедона. Они встали друг против друга, метнули копья. Сарпедон упал; Ахилл возликовал.

Вдохновленные, греки рвались к городу, и один отряд уже пошел на приступ, снова выбрав для этого слабейший участок стены. Однако мы успели провести ремонтные работы и укрепить стену. Как только греки достаточно приблизились, Геланор со своими помощниками забросали их снарядами с начинкой из скорпионов. Глиняная скорлупа раскололась, из нее посыпались ядовитые твари. Греки завопили, попадали с лестниц и побежали прочь.

Но тут, сияя доспехами, у стены появился Ахилл, словно намеревался одолеть ее голыми руками. И правда, ему удалось вскарабкаться почти на пол-уступа, прежде чем он сорвался. В него полетели стрелы, но он находился слишком близко и потому был для них недоступен. За стрелами последовали камни и снаряды со скорпионами, но Ахиллу трижды удавалось добраться почти до вершины стены. Он кричал, как орел в полете. Позже скажут, что его пальцы стали подобны орлиным когтям, которыми он впивался в стену. Вдруг некая сила, словно невидимый бронзовый щит, толкнула его вниз, и он рухнул наземь.

В ту же минуту его окружили троянцы, ненадолго он исчез из виду, но вырвался из окружения, сгибаясь и крича. Он был ранен неизвестным солдатом. Вдруг Гектор преградил ему путь, поднял копье и ударил его в нижнюю часть живота так сильно, что копье вышло из спины.

Ахилл лежал, распростертый на земле, тщетно пытаясь встать. Гектор снял с него шлем – свой законный трофей – и поднял высоко над головой. Потом склонился над раненым и отбросил шлем. Одетый в доспехи Ахилла, перед ним лежал Патрокл. Он прошептал:

– Запомни, Приамид, жить тебе остается недолго. Рок всемогущий и смерть стоят перед тобой очень близко. Вскоре падешь от руки Ахилла, богоравного сына Пелея.

Едва Патрокл договорил, как смерть осенила его, быстро от тела душа умчалась и опустилась в Аид.

Не дрогнув, Гектор вырвал копье из бездыханного тела. Он посмотрел вверх на стены, где стояли троянцы, призывая его и других скорее вернуться.

– Сначала я должен сделать одно дело! – крикнул Гектор в ответ.

Он стал срывать золотые доспехи с мертвого тела: снял резной нагрудник и бросил на щит, рядом – поножи, сверху положил шлем. Это были знаменитые доспехи, которые вручили боги отцу Ахилла, – великолепный трофей. Гектор подозвал колесницу и погрузил на нее доспехи. Тело убитого Патрокла осталось лежать обнаженное и окровавленное. Гектор с помощниками хотел погрузить его на другую колесницу, но тут налетел Менелай и попытался отбить тело Патрокла. Они рвали его в разные стороны, как шакалы, рыча и не отпуская. Наконец Менелай – меня удивила его сила, которой не помешали раны, – одолел и под защитой двух Аяксов понес тело Патрокла в лагерь.

– Сюда, сюда! – кричали троянцы, стоя на стене. – Возвращайся, Гектор, и мы отпразднуем твою великую победу!

– Отпразднуем, когда закончится война и греки уплывут! – отвечал Гектор.

Он решил заночевать со своим отрядом в поле, но остальным позволил вернуться на ночь за городские стены. Возможно, он боялся встречи с Андромахой и хотел избежать очередного мучительного прощания.

Стражники открыли Скейские ворота, со скрипом отвели назад тяжелые створы, и воины, покрытые пылью, усталые, ковыляли через них. Дожидавшиеся родные бросались им навстречу, уводили домой, где были приготовлены горячая ванна и еда. Те же, у кого не было родственников, брели в солдатскую столовую. Позади несли раненых через город в дальний квартал, где за больными, увечными и умирающими день и ночь ухаживали врачеватели и женщины.

Андромаха уединилась в своих покоях и склонилась над ткацким станком. Она не выходила на стену, всегда ожидая Гектора в одиночестве. Некоторые считали, что из гордости, но я знала, что из страха.

– Просыпайся, моя госпожа, – прошептала Эвадна. – Просыпайся, он идет.

Но я не спала в обычном смысле слова. Я, словно дым, висела на грани между реальностью и сном, между «здесь» и «везде». Возвращаться было нелегко – словно меня тащили на длинной веревке через черный туннель. Я старалась остаться там, где была, но тяга была сильнее.

– Елена! – У кушетки стоял Парис, совершенно такой, каким я видела его в своем сне. Разве что испачкался еще сильнее, да на доспехах появились глубокие царапины, но сам он был цел и невредим. – Мы сражались достойно! Как ты могла проспать все это время?

Я села. Сказать ли ему, что я все видела? А вдруг это отобьет у него охоту рассказывать мне, что он пережил?

– Если бы ты не вернулся, я бы не проснулась. Это самый лучший выход для меня, – ответила я и погладила его золотые волосы, испачканные пылью и потом.

– Мы сражались в самом лагере греков! Мы с Гектором и Энеем прорвались первыми за ворота. Гектор пробил их плечом! Потом мы стали поджигать корабли!

– Великолепно! – воскликнула я.

– Заночевали в поле. Хотели возобновить бой с первыми лучами солнца и сжечь оставшиеся корабли, но не удалось.

– Однако мы видели дым…

– Дым от тех кораблей, что подожгли накануне. Но утром появился Ахилл, а с ним – свежие силы. Нам не удалось подойти к кораблям, чтобы поджечь их.

– Ахилл?.. – Нет, я не смела сказать ему правду. Мне предстоит пережить все еще раз, и выслушать страшную новость от Париса, и сделать вид, будто я потрясена. – Но я слышала, что он обиделся на греков и отказался воевать.

– Мы думаем, он увидел горящие корабли, увидел, как близко мы подошли, узнал, что мы ранили их вождей, и не выдержал. А может, он решил воспользоваться случаем – Агамемнон ведь ранен. Как бы то ни было, но он вступил в битву, поднял греков, и они оттеснили нас назад.

– У него талант – заряжать отвагой сердца земляков.

– Мирмидоняне засиделись со своим вождем по палаткам и охотно бросились в бой. Он привел их под самые стены Трои – уж это ты, наверное, видела?

– Да, конечно. Правда, я плохо разглядела из-за толпы. Расскажи мне, как все было.

– Он попытался взобраться на стену. Ярость и скорость подбросили его чуть ли не на самый верх. Правда, Антимах сказал, что здесь что-то не так. Все говорили, что обычно Ахилл бегал быстрее и копье метал дальше. Поэтому когда Гектор убил его…

– Без труда?

– Да, совсем без труда. Поэтому никто особенно не удивился, что под доспехами Ахилла оказался Патрокл.

– Неужели Гектор ни о чем не догадывался?

– Он находился в пылу борьбы, да и золотые доспехи ввели его в заблуждение. Конечно, для него это был удар. Он забрал доспехи как трофей, сейчас они во дворце у Приама.

– Говорят, якобы носить их может только Ахилл: так они тяжелы и велики, но, похоже, это не так.

– Гектор собирается носить их. Завтра снова будет сражение, – закончил рассказ Парис. – Но до завтра еще далеко.

Я обняла его, прижалась к его пропитанной потом тунике. Пусть простит меня Афродита – но запах пота любимого слаще всех ее ароматов. Парис был прекрасен. Может, правду говорят, что война украшает мужчину, как женщину – драгоценности?

Гектор ночует в открытом поле. Патрокл лежит мертвый в лагере греков. Парис покоится в моих объятиях. У меня промелькнула мысль, а как эту ночь проведет Ахилл? Я ведать не ведала, что он ждет, пока боги сделают ему новые доспехи, чтобы утром он мог явиться и уничтожить всех нас.

LVIII

Парис встал еще до рассвета – не знаю, спал ли он вообще – и начал готовиться к сражению. Я смотрела, как его темный силуэт движется по комнате. Он наклонился и поцеловал меня, думая, что я сплю. Я села на кровати, обняла его, пытаясь унять дрожь в руках.

– Сегодня все решится, – прошептал он. – У меня предчувствие.

– У меня тоже, – выдохнула я, уповая на победу и страшась поражения.

Гектор со своей дружиной заночевал в поле неподалеку от лагеря греков. С первыми лучами солнца, которое заиграло в спицах колесниц, к отряду Гектора присоединились те, кто провел ночь в городе. Вскоре от цитадели троянское войско переместилось на берег, к кораблям.

Со стены ничего не было видно. Я пошла к себе в комнату и позвала Эвадну. Она поможет мне перенестись в самую гущу сражения.

Я оказалась на передней линии. Увидела Гектора с постаревшим лицом; он шагал перед войском. Его шлем был чист, но уже не блестел. Он приветствовал подошедших Париса и Энея, потом стал отдавать приказания дружине. Вдруг в красной полосе восходящего солнца возник Ахилл: он пылал гневом, скрежетал зубами, глаза сверкали. Его голос гремел как труба, лицо было искажено, губы дрожали. Стоя на насыпи возле рва, он кричал, что пришел отомстить троянцам за смерть Патрокла, что намерен забрать жизнь Гектора. За ночь Гефест изготовил ему новые доспехи, и они огнем пылали на солнце.

Услышав свое имя, Гектор слегка вздрогнул. Но это движение мог заметить лишь тот, кто находился так близко, как я. Ахилл ничего не заметил. Не успел Гектор ответить Ахиллу, как троянцы обратились в бегство. Подействовали грозный лик, громоподобный голос Ахилла и его слава непобедимого воина: троянцы дрогнули.

Да, они побежали. Сбились в кучу и бежали обратно в город, под защиту крепостных стен. Напрасно Гектор с Парисом приказывали им остановиться.

– Перед вами всего лишь человек, а не бог! – кричал Гектор. – Остановитесь!

Но троянцы беспорядочно отступали, не обращая внимания на его слова.

– Это смертный! Одного удара копья достаточно, чтобы доказать это! Не трусьте! – вторил ему Парис.

Все тщетно. Отступление превратилось в хаос. Страх и трепет овладели войском и гнали его в цитадель. Союзники проявили не больше отваги, чем троянцы.

Антенор потерял двоих сыновей: их закололи греки, которые преследовали бежавших. Деифоб кричал, задыхаясь:

– Нужно укрыться в крепости!

– Ни в коем случае! Ни за что! – отвечал Гектор.

Войско троянцев разделилось надвое. Одна часть, во главе с Деифобом, бежала через равнину к городу, а другую половину Ахилл погнал к реке. И полетело полвойска в реку. Ахилл, рыча, как разбушевавшаяся река, атаковал Энея. Эней покачнулся и упал, однако сумел уклониться от смертельного удара разъяренного Пелида. Тогда тот набросился на юношу, почти мальчика – ему по возрасту не полагалось быть здесь, – и вонзил в него меч, словно вознаграждая себя за неудачу с Энеем. Это был Полидор, младший сын Приама. По всей видимости, он, нарушив запрет отца, проскользнул за ворота вместе с толпой воинов, чтобы принять участие в сражении. Он вскрикнул и упал в реку. Ахилл, прислонив копье к прибрежным кустам, прыгнул в воду, его рука с мечом двигалась беспрестанно, он рубил направо и налево. Вода обагрилась кровью, раздались стоны. Ахилл поразил множество троянцев, которые забивались под скалы и выступы камней вдоль бушевавшей реки. Троянцы трепетали, будто некая сила околдовала их и лишила остатков мужества.

– В нем нет ничего сверхъестественного! – крикнула я. – Действуйте!

Но меня никто не услышал.

– Бей их! Бей! Я буду разить троянцев, пока рука не онемеет! – кричал Ахилл.

Насытясь убийством, он поймал живыми двенадцать юных воинов, вытащил их на берег и, скрутив руки, передал дружине.

Река наполнилась мертвыми телами: они плыли в кровавой воде, задевая ветки прибрежных деревьев. Но Ахилл был уже далеко от реки. Подстрекаемый жаждой убийства, теперь он искал Гектора, алкал крови Гектора.

– Гектор! Гектор! – вопил он.

Ахилл сорвал голос до хрипа, но от этого он звучал еще более устрашающе. Сын Фетиды метался, как раненый зверь, не чуя под собой земли. Он один обратил в бегство целую армию! Позор нам, троянцам! Целая армия бежала от одного человека.

А где же Парис? Его нигде не видно. Жив ли он?

Приам, стоя на стене, приказал страже открыть ворота. Троянцы летели в город стремглав, как стадо оленей, объятых ужасом. Никто не медлил, чтобы подождать других и разведать, кто пал, кто спасся от гибели.

Наша армия потерпела поражение! Все командиры покинули поле боя: и бравый Антимах, и Гелен с Деифобом, и сам Эней, и Парис. О, благодарение богам – Парис жив!

Осознав это, я встрепенулась.

– Эвадна! – позвала я.

Услышит ли она меня? Вернулся ли ко мне обычный голос?

– Да, моя госпожа? – откликнулась Эвадна.

– Помоги мне проснуться. Парис возвращается. Я должна его встретить.

Не знаю, что она сделала, но видение исчезло, и мои глаза снова видели только стены комнаты, в которой я лежала. Я чувствовала слабость и головокружение, как будто и правда вернулась с поля боя.

– Ступай, моя госпожа.

Эвадна взяла меня за руку и помогла встать с кушетки. Мои ноги коснулись пола, они подгибались в коленях.

Словно лунатик, я прошла по широкой улице к городской стене. Парис как раз входил в ворота, и я бросилась ему навстречу.

– Парис, Парис! – обняла я его.

– Ахилл! – прошептал Парис. – Он вмешался и все изменил.

– Но ведь Ахилл всего лишь человек!

– Он хочет отомстить Гектору за смерть Патрокла. Это их частное дело. – Парис с трудом переводил дыхание.

– Это война, а не частное дело!

– Для Ахилла имеют значение только трое: он сам, Патрокл и Гектор. Точнее, для Ахилла имеет значение только он сам. Он превратил эту войну в свое личное дело: война ведется для Ахилла, ради Ахилла, из-за Ахилла.