Текст книги ""Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Дайре Грей

Глава15.

До Калиновки я не доехала – меня встретили на дороге. Наша новая телега катилась по тракту, гружённая покупками: коза дремала в углу, куры кудахтали в клетке, гнедая кобыла бодро тянула воз. Я сидела на передке, прижимая к груди горшочки с семенами, и думала о том, как буду сажать их дома, когда впереди показалась чужая телега. В ней сидели трое: немолодой мужчина, которого я уже знала – тот самый, что подошёл ко мне на ярмарке, – и двое парней лет двадцати, плечистых и молчаливых. Тамир, староста Калиновки, узнал меня сразу и замахал рукой, веля придержать коня. – Верба из Ольховки! – окликнул он. – Слава богам, встретили. Мы уж боялись разминуться. – За мной? – спросила я, хотя ответ был очевиден. – За тобой. Поле наше овсяное желтеет прямо на глазах. Две серебрушки, как обещал. Поехали скорее, время не ждёт. Я обернулась к своим. Ивен держал вожжи, отец сидел рядом, закутанный в новую шерстяную безрукавку. Рейн, который ехал позади на своей телеге, придержал коня и прислушивался. – Вы сами доедете? – спросила я. – Тут уже недалеко, дорога знакомая. – Доедем, – сказал Ивен. – Не в первый раз. Отец кивнул и добавил спокойно: – Езжай, дочка. Мы дома управимся. Козу привяжем, кур выпустим, всё сделаем. А ты возвращайся скорее. Я переложила горшочки с семенами в заплечный мешок, поцеловала отца в щёку, кивнула Ивену и перебралась в телегу Тамира. Та тронулась сразу – видно, калиновцы и правда торопились. Калиновка оказалась деревней побогаче нашей. Дома повыше, крыши поновее, у колодца – каменная кладка вместо деревянного сруба. Дом Тамира стоял на взгорке, окружённый яблонями. Сам он был старостой и жил с женой Иланой и двумя взрослыми сыновьями. Третий, младший, погиб на войне – я узнала об этом позже, когда разглядывала вырезанные на дверном косяке имена. Илана встретила меня на крыльце, всплеснула руками и тут же повела в дом – умываться, кормить, устраивать на ночлег. Дом был просторный, с двумя комнатами и большой печью. В первой, где ели и принимали гостей, стоял длинный стол, лавки, сундук. Я заметила на стене медные миски, добротную ткань на окнах, запах сушёных яблок – сразу видно, что в доме достаток. А ещё – полку с книгами. Настоящие, в кожаных переплётах, с потёртыми корешками. Я замерла, увидев их.– Откуда? – спросила я, чувствуя, как внутри просыпается старая, знакомая жажда. – Сын привёз из города, – ответила Илана. – Он у нас грамоте обучен. И младших учил. Я подошла ближе и провела пальцем по корешкам. Травник, сборник законов, хозяйственные записи. А в углу полки – тонкая книга с крупными буквами и картинками. Букварь. – А это что за книга? – спросила я, уже зная ответ. – Для детей, – сказала Илана. – Внуков учить хотели. Да сыновья пока не женились. Я помолчала, потом спросила напрямик: – Можно мне этот букварь? Вместо части оплаты. У меня младшие брат и сестра, пусть учатся читать и писать. Илана переглянулась с Тамиром. Тот кивнул. – Забирай. Нам пока без надобности, а тебе пригодится. Я убрала букварь в заплечный мешок, чувствуя, как он ложится туда – тонкий, но тяжёлый, как обещание. Утром я вышла в поле. Оно лежало за деревней, на пологом склоне холма, открытое солнцу и ветру. Земля здесь была супесчаная, лёгкая, но иссушённая. Овёс желтел пятнами, и, опустившись на колени у первого же такого пятна, я поняла: корневая гниль. Глубокая, упорная, разъедающая корни изнутри. Я положила ладони на землю и почувствовала её боль – тупую, ноющую, как зубная. Я работала три дня. С рассвета до заката ходила босиком, клала ладони на землю и вытягивала болезнь. Поле было большое, чужое, и дар уставал так же, как ноги. К вечеру первого дня я едва доползла до дома Тамира и уснула, не доев ужина – Илана только покачала головой и укрыла меня одеялом. На второй день поле начало светлеть: жёлтые пятна побледнели, пробилась зелень. На третий день Тамир обошёл поле по краю, помял в пальцах колос и сказал: «Живое». На прощание он отсчитал мне две серебрушки и добавил горсть медяков сверху – за скорость. Сыновья запрягли телегу и отвезли меня домой. Всю дорогу я прижимала к себе мешок, где рядом с семенами лежал букварь – будущее для Тима и Руты. Ольховка встретила меня золотым светом и запахом дыма. Дома всё было в порядке: покупки разобраны, коза привязана, куры на насесте. Петух гордо прохаживался по двору, завидев меня, издал короткое «кукареку» и склонил голову набок – мол, где шлялась. Мора в новом синем платье вышла на крыльцо и улыбнулась. – Вернулась. – Вернулась. Вечером того же дня я села разбирать семена. Четыре глиняных горшочка: киви, бананы, апельсины и то неведомое, похожее на пыль. Я высыпала чёрные точки на ладонь. Дар отозвался теплом – живые. Но климат... До конца осени оставалось месяца два с половиной, а дальше – холод, заморозки, зима. В открытом грунте не выживут. – Бриония, – позвала я. – М? – фея возникла на плече.– Мне нужно, чтобы они пережили зиму. Ты знаешь, как сделать их морозостойкими? – Ты хочешь изменить их суть? –Твой дар растёт быстро. Попробуй. Только будь готова – не все выживут. Я посадила семена в тот же вечер. Для каждого – отдельный горшок с лучшей землёй, смешанной с золой и перегноем. Полила тёплой водой, поставила на подоконник и накрыла ладонями. Я говорила с ними, как с деревьями: просила расти, обещала защиту, обещала тепло. Земля в горшках была тёплой, живой, и я чувствовала, как внутри семян пробуждается жизнь – робкая, медленная, но упрямая. – Вы не замёрзнете, – шептала я. – Я сделаю так, чтобы вы не замёрзли. Часть семян оставила в мешочке – на следующий год, если что-то пойдёт не так. А пока пусть те, что в горшках, пробуют выжить. Дар разговора с животными открылся неожиданно и буднично – без фанфар, без вспышек, как всё в моём друидстве. Я сидела на крыльце и перебирала сушёную душицу для нового травяного сбора, когда пришла соседская собака. Старая, седая, с облезлым хвостом – она жила у Берты и редко покидала свой двор, а тут вдруг приплелась к нашему крыльцу и легла у моих ног. Я рассеянно почесала её за ухом и продолжала работать. И вдруг поняла, что слышу её. Не слова – ощущения. Образы. Пустая миска. Холодная будка. Хозяин, который забывает кормить второй день подряд, потому что сам голодный и уставший. Не со зла – просто сил нет. И ещё – старая кость, зарытая под яблоней, которую она берегла на чёрный день. Я замерла. Собака подняла на меня мутноватые глаза и тихо вздохнула, прижав уши. Она знала, что я услышала. – Бриония, – позвала я мысленно, стараясь не спугнуть мгновение. – Я слышу её. Собаку. Она говорит со мной. Фея слетела с плетня и села на моё плечо. – Ну вот, – сказала она, и в голосе её не было удивления, только удовлетворение. – Дождалась. Твой дар растёт, Верба. Теперь не только деревья и травы – теперь и звери тебя слышат. И ты их. – Это новая ступень? – Это расширение третьей, – поправила Бриония. – Разговор с деревьями, разговор с животными – всё это грани одного дара. Ты учишься слышать живое. Всё живое. Это и есть друидство. Я смотрела на собаку, собака смотрела на меня. В её глазах была спокойная, терпеливая мудрость – та самая, что бывает у старых животных, которые много видели и мало просили. Я встала, отрезала кусок хлеба, накрошила в миску с остатками ухи и поставила перед ней. Она съела медленно, с достоинством, потом лизнула мне руку и ушла обратно к Берте.С этого дня животные начали приходить. Сначала осторожно, словно пробуя, можно ли доверять, потом – смелее. Куры, которых мы купили на ярмарке, прибегали ко мне и кудахтали о своих куриных делах – где червяк жирнее, где трава вкуснее. Коза смотрела долгим взглядом и передавала образы сочной травы за плетнём и просила, чтобы пустили попастись. Петух сообщал, что он тут главный, и требовал уважения. Я слушала их всех – и это было похоже на то, как раньше я слушала шум поля, только громче, ярче, настойчивее. А потом в лесу я встретила кабана. Я ушла за травами одна – нужно было собрать кору дуба для отвара и проверить, не появились ли поздние опята. Лес уже начал желтеть, но дни стояли тёплые, и под ногами ещё пружинил мягкий мох, пахнущий сыростью и грибами. Я наклонилась к кусту крушины, когда услышала треск валежника. Он вышел из-за елей – огромный, тёмный, со свалявшейся на боку щетиной. В первый миг я замерла, но кабан не нападал. Он стоял и смотрел на меня маленькими, глубоко посаженными глазами, и от него шла волна гнева и боли – такая сильная, что у меня перехватило горло. Образы хлынули потоком, резкие и страшные: лесная поляна, залитая солнцем. Трое полосатых поросят, которые тыкались рыльцами в жёлуди, смешно похрюкивая. А потом – грохот. Вспышка. Боль. Двое не встали. Третий убежал, но один, раненый, метался по лесу и кричал. И человек, который стрелял, – молодой, рыжебородый, с грубыми руками – просто ушёл. Даже не забрал мясо. Просто убил и ушёл. Я опустилась на корточки, чтобы быть на одном уровне с кабаном. Сердце колотилось где-то в горле, но страх ушёл – осталась только горечь и злость. – Кто? – спросила я тихо. – Откуда? Кабан моргнул и показал мне ещё один образ: та же поляна, та же тропа. Деревня за холмом, знакомая мне. Калиновка. – Роган, – сказала я. – Охотник. Кабан развернулся и ушёл в лес, тяжело ступая по валежнику, и ещё долго был слышен треск сучьев под его копытами. На следующий день я пошла в Калиновку пешком. Ивен хотел поехать со мной, но я отказалась – это дело нужно было решить самой. Дорога заняла полдня, и к дому Тамира я подошла, когда солнце уже перевалило за полдень. Тамир сидел на лавке у ворот и строгал какую-то палку. Увидев меня, он удивился, отложил нож и пригласил в дом. Но я не села за стол и не приняла кружку с отваром, которую протянула мне Илана. – У вас в деревне есть охотник, – сказала я, глядя на Тамира. – Роган. Он бьёт зверя не по правилам. Отстрелял поросят у кабанихи. Маленьких. Так нельзя. Охотиться можно на взрослых зверей. На молодняк – никогда. Это закон леса.Тамир нахмурился и переглянулся с женой. – Знаю про него, – сказал он неохотно. – Он племянник старейшины. Мы с ним говорили уже. – Поговорите ещё раз, – сказала я. – Это не так просто, – Тамир покачал головой. – Старейшина за него горой. А Роган – он не злой, просто молодой, горячий. Остепенится. – Он убил двух поросят, – сказала я. – Кабаниха пришла ко мне. Я слышала её. Я слышу зверей, Тамир. Они жалуются. Они понимают, что люди охотятся. Но нельзя бить детей. Нельзя разорять норы. Нельзя ставить капканы и забывать о них. Это мучительно и бессмысленно. Тамир поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то – не страх, но близкое к нему. – Ты друидка, – сказал он медленно. – Я знаю. Ты поле спасла. – Да. И я не буду помогать Калиновке, пока Роган не научится охотиться по правилам. Друид имеет право отказать. И я откажу. Ни одно поле больше не трону, ни один огород не посмотрю. Так и передай старейшине. Тамир долго молчал. Илана стояла у печи, сжав руки. В комнате было тихо, только муха билась в слюдяное окно. – Ты понимаешь, что ставишь нас в трудное положение? – спросил он наконец. – Понимаю, – сказала я. – А вы поймите, что Роган ставит в трудное положение весь ваш лес. И меня, потому что звери приходят ко мне, а я не могу им отказать. Тамир снова помолчал. Потом кивнул – медленно, тяжело, но твёрдо. – Ладно. Объясним ему. Только взрослых – и точка. Капканы уберём, норы не тронем. Если ослушается – пусть пеняет на себя. Я кивнула, попрощалась и ушла обратно в Ольховку. Через три дня сын Тамира прискакал с вестью: Рогана вразумили, правила ему растолковали. Капканы сожгли, ружьё пока оставили, но охотиться велели строго по правилам – бить только взрослых зверей, молодняк не трогать, норы не разорять. Лес теперь под защитой старосты. И меня ждут – когда понадоблюсь. А дома уже пахло осенью. В огороде всё ещё краснели помидоры, но листья по краям начали желтеть – чувствовали приближающиеся холода. Капуста наливалась тугими вилками, и мы с Морой уже обсуждали, как будем её солить. Репа давно ушла на хранение, горох лежал в мешках, лук висел под потолком длинными вязками. Мы с Ивеном возили из леса мох и лапник – укрывать грядки на зиму. Коза давала молоко, куры неслись, рыба ловилась исправно. В доме пахло сушёными травами, дымом и яблоками – те самые старые деревья за домом дали такой урожай, что яблоки мы сушили на нитках и замачивали целыми кадками. И каждый день я подходила к горшкам на подоконнике. Там, в тёплой земле, просыпались экзотические семена. Первым проклюнулся росток киви – бледно-зелёный, мохнатый, удивительно нежный. Я касалась его кончиком пальца и чувствовала, как он тянется ко мне, ища тепла и защиты. Я обещала ему, что он не замёрзнет. Я сделаю всё, чтобы он выжил. Потому что если в этом мире можно вырастить киви, бананы и апельсины, значит, можно всё.

Глава16.

Осенью наш двор стал местом, куда вся Ольховка ходила как на праздник. У южной стены дома, там, где солнце припекало с утра до вечера и куда не доставал холодный ветер с леса, выросли три диковины. Я пересадила их из горшков ещё в начале лета, когда корни оплели земляной ком и стало ясно: им тесно на подоконнике, им нужна настоящая почва, простор и небо. Каждое утро я выходила к ним босиком, становилась на тёплую землю и клала ладони на листья. Дар тёк из меня, как вода из родника, – спокойно, ровно, без усилий. Усиление роста, защита от болезней, тепло, которое я собирала в груди и отдавала корням. Растения отвечали благодарностью – я чувствовала её как тихое гудение, как ответное тепло, которое поднималось из земли и грело ступни. Первой поднялась пальма с бананами. Её огромные листья, глянцевые и прохладные на ощупь, развернулись веером – каждый лист был длиной с меня, а когда ветер шевелил их, они шуршали, как шёлк. Из сердцевины вылез цветок – толстый, фиолетовый, кожистый, похожий на диковинного зверя, который решил поселиться у нас во дворе. Мора, увидев его впервые, выронила корзину с бельём и перекрестилась. – Верба, ты уверена, что это не ядовито? – спросила она шёпотом, не сводя глаз с цветка.– Уверена, – ответила я, хотя сама смотрела на него с замиранием сердца. – А если оно ночью в дом заползёт? – Оно не ползает, Мора. Оно растёт. – Ну да, – она покачала головой и подобрала корзину. – Растёт оно. Как всё у тебя – растёт. Через несколько дней цветок начал раскрываться: его чешуи отгибались одна за другой, и под каждой обнаруживались крошечные зелёные пальчики – будущие бананы. Они росли гроздью, тяжелели, наливались, желтели. Я каждый день подходила к пальме, клала руки на ствол и просила землю отдать им всё, что у неё есть. И земля отдавала. Когда первый банан созрел и я сняла его с грозди, вся семья собралась вокруг. Плод был ярко-жёлтый, с коричневыми крапинками, и пах чем-то нездешним – сладким, тёплым, как летний вечер в далёких южных краях. Я надрезала кожуру ножом, она отошла легко, и бледно-жёлтая мякоть блеснула на солнце. – Оно жёлтое внутри, – выдохнул Тим. – Как масло. – Как крем, – поправила Рута и потянулась пальцем. Я дала ей откусить первой. Она пожевала, замерла, потом открыла глаза – и они были круглыми, как плошки. – Ну? – не выдержал Тим. – Что? Вкусно? – Как крем, – повторила Рута шёпотом. – Только фрукт. Это самый вкусный фрукт в мире. – Ты кроме яблок ничего не ела, – заметил Ивен. – И всё равно самый вкусный. С тех пор бананы у нас называли «крем-фрукт». Тим, распробовав, потребовал, чтобы я выдавала ему по одному в день, и страшно возмущался, когда я отказывала.Рядом с пальмой плелась лиана киви. Я сделала для неё решётку из ивовых прутьев, и она оплела её так густо, что получилась живая стена – мохнатая, тёмно-зелёная, с коричневыми пушистыми плодами, которые свисали гроздьями. На ощупь они были мягкими, как котята, и Тим, который первым рискнул попробовать, долго вертел киви в руках, не решаясь укусить. – Оно мохнатое, – сказал он с сомнением. – Как гусеница. – Ты гусениц ел? – удивился Ивен. – Нет, но если бы ел, они были бы такие. Верба, а внутрь точно можно? Я разрезала плод пополам. Изумрудная мякоть с чёрными точками семян блеснула на солнце, и Тим замер с открытым ртом. – Оно зелёное! – заорал он. – Разве такое бывает? Фрукт не может быть зелёным! – Может, – сказала я и сунула ему в рот кусочек. Он зажмурился, замер, а потом выдохнул так, будто пробовал запретное лакомство: – Сладкое... Как мёд, только трава. И кисленькое чуть-чуть. Оно щиплется! – Не щиплется, а кислит, – поправила я. – Пусть щиплится, – решил Тим. – Мне нравится. Дай ещё! Апельсиновое деревце росло в кадке у крыльца. Я заносила его в дом на ночь – боялась, что заморозки ударят раньше срока, – а днём выставляла на солнце. Оно зацвело белыми цветами, маленькими, но такими пахучими, что запах чувствовался за несколько домов. Соседи специально приходили постоять рядом и вдохнуть этот сладкий, одуряющий аромат. Берта говорила, что от него голова кружится, как от молодого вина. Старый Гарм, который вообще-то цветами не интересовался, явился однажды с кружкой и попросил «понюхать для здоровья». Потом завязались плоды – три оранжевых шара, которые медленно, упрямо наливались соком. Когда первый апельсин созрел, я сняла его с ветки, и он был тёплым от солнца, гладким, блестящим, как лакированный. Я разрезала его на шесть долек – по числу тех, кто стоял вокруг, затаив дыхание. Мора взяла свою дольку, положила в рот и зажмурилась. По щеке у неё потекла слеза.– Мора? – испугалась Рута. – Ты чего? – Это вкус солнца, – сказала она тихо. – Я никогда не думала, что солнце можно есть. Отец держал дольку во рту долго, не жуя, а потом кивнул: – Теперь я знаю, ради чего стоит жить. Ивен только хмыкнул, но я заметила, что он потом целый день ходил вокруг апельсинового деревца и разглядывал оставшиеся два плода так, будто они были золотыми. Четвёртое растение – то самое, неведомое, с серебристыми листьями и запахом лимона с мятой – я пересадила в отдельный горшок. Оно не дало плодов, но листья его оказались удивительными в отваре. Мы назвали его «лимонная мята», и Мора добавляла её в чай, который теперь пили каждый вечер. Старые яблони и груши, которые я вылечила, дали такой урожай, какого не видели, наверное, никогда. Ветки гнулись под тяжестью плодов – яблоки краснобокие, наливные, с прозрачной кожицей, сквозь которую просвечивала мякоть. Груши медовые, истекающие соком, – их ели прямо у дерева, наклонившись, чтобы сок капал на траву, а не на рубаху. Мы собирали их корзинами, сушили на зиму, мочили в кадках, давили сок. Огород тоже не подвёл. Помидоры, огурцы, капуста, репа, лук, горох – всего набралось столько, что мы едва успевали собирать. Телега, которую мы грузили для соседей, ломилась от овощей, и я, глядя на неё, думала: вот он, достаток. Настоящий, трудовой, честный. Соседи начали приходить на следующий день после того, как Тим растрезвонил по всей деревне про «крем-фрукт» и «мохнатый мёд». Первой явилась Берта – она топталась у калитки, мяла край передника и делала вид, что просто мимо проходила. – Верба, – сказала она наконец, – а это... ну, то, зелёное... можно попробовать? Хоть кусочек? Я заплачу. – Заплатишь, когда попробуешь, – сказала я и разрезала для неё киви. Берта жевала, зажмурившись, а потом вдруг рассмеялась. – Это ж надо! – сказала она. – В Ольховке – и такое. Дай одно, я мужу покажу. Он скажет, что я пьяная, а я ему – нет, гляди, вот оно, мохнатое! За киви она отдала медяк и ушла, прижимая плод к груди, как сокровище.Следом пришёл старый Гарм. Он долго ходил вокруг пальмы, разглядывал бананы, нюхал апельсиновые цветы, качал головой. – Я думал, меня уже ничем не удивить, – сказал он наконец. – Войну прошёл, двух жён пережил. А тут – банан. Дай попробовать. Я дала ему кусочек. Он пожевал, задумался и сказал: – Вкусно. Но странно. Как будто ешь облако. – Облако не едят, – заметил Тим. – Значит, теперь едят, – отрезал Гарм и купил банан. К концу недели вся деревня знала: у друидки из Ольховки есть фрукты, которых никто никогда не видел. Приходили пробовать, покупать, просто поглазеть. Я ставила корзину с киви и бананами у калитки, и к вечеру она пустела. Овощи тоже брали охотно – наши помидоры и огурцы были крупнее и слаще, чем у других, и соседи уже знали, что это не просто удача, а дар. Платили кто медяками, кто яйцами, кто мукой. Так мы наторговали на целую серебрушку ещё до ярмарки. Но главная ярмарка ждала нас в Белом Броде. Последняя перед зимой, самая большая. Мы готовились к ней неделю: Ивен коптил рыбу – щук, лещей, плотвичек, – и мы укладывали её в короба, переложенные крапивой. Я собирала травяные сборы, перебирала сушёные яблоки и груши, раскладывала по горшочкам апельсины, бананы и киви – то, что осталось после деревенской продажи. Отец резал ложки и миски с узорами, Тим нанизывал сушёные грибы на нитки. Телегу грузили втроём. Она была полна до краёв, и когда мы выехали на тракт, я оглянулась на неё и подумала: ещё год назад мы везли на ярмарку жалкие остатки того, что смогли наскрести. А теперь – целое богатство. В Белом Броде мы встали на своём обычном месте, под дубом у колодца. Я разложила фрукты на виду, и вокруг нашей телеги сразу собралась толпа. Такого ажиотажа я ещё не видела. – Что это? – спросил дородный купец в меховой безрукавке, показывая пальцем на киви. – Южный фрукт, – сказала я. – Называется киви. Хотите попробовать? – Оно мохнатое, – заметил купец с сомнением. – Как крыса. Его едят или им пугают? – Едят, – я разрезала плод и протянула ему дольку.Он попробовал – и замер с открытым ртом. Потом полез в кошель. Цены я назначила высокие, потому что товар был единственным на всю ярмарку. За киви – три медяка. За банан – два. За апельсин – серебрушка. Люди ахали, отходили, качали головами, возвращались. Пробовали бесплатные кусочки, облизывались, вздыхали и наконец начинали покупать. По одному плоду, по два – осторожно, словно боялись, что я сейчас передумаю. – А если не понравится? – спросила молодая женщина, разглядывая банан. – Тогда вернёте, – сказала я. – Но вы попробуйте сначала. Она попробовала – и банан был немедленно куплен. К полудню по ярмарке разнёсся слух, что у друидки из Ольховки есть фрукты, которых не найти больше нигде. Народ повалил валом. Богатые купцы брали сразу по несколько штук – для дома, для перепродажи, для подарков. Один ювелир купил апельсин за две серебрушки и сказал, что оправит его в серебро и подарит жене. Крестьяне попроще брали киви – на пробу, на угощение детям. Копчёную рыбу смели за час – тот самый купец, что купил первый апельсин, попробовал леща и тут же заказал всю корзину. К вечеру телега опустела. Я сидела на мешках, пересчитывала деньги, и руки у меня дрожали. Двадцать серебрушек и горсть медяков. Никогда в жизни наша семья не держала таких денег. – Это всё? – спросил Тим, заглядывая в плошку. – Мы богатые? – Мы заработали, – сказала я. – А теперь будем тратить. Первым делом – одежда. На зиму. Море я выбрала шубу из овчины, длинную, до пят, с капюшоном на меху, – она сразу зарылась в неё лицом и долго стояла так, вдыхая запах новой кожи. Отцу – тулуп на волчьем меху, крытый серым сукном: он провёл ладонью по воротнику и молча кивнул, но я видела, как дрогнул его подбородок. Ивену и себе – по тёплой куртке с овчинной подкладкой. Тиму, Руте и Лиске – полушубки, крытые синим сукном, и сапоги из дублёной кожи на меху. Вся семья оделась так, как не одевалась никогда. Потом – корова. Я мечтала о ней давно. Мы выбрали молодую, рыжую, с белой звездой на лбу и спокойными, влажными глазами. Она пахла молоком и сеном, и когда я положила ладонь ей на бок, то почувствовала ровное, сильное тепло – как от печи. Три серебрушки – и она наша. Мора, увидев её, заплакала, гладила ей морду и шептала: «Кормилица наша». Остаток денег потратили на припасы: соль, муку, мёд, гвозди, нитки, тёплые одеяла, новый чугунок, запасные лемеха для мотыги. А к зиме нам поставили сарай. Олдвин, который помнил, как я вылечила ему грудь и спасла общинное поле, прислал своих сыновей и ещё троих мужиков. Они работали четыре дня – рубили, пилили, ставили сруб, крыли крышу тёсом. Отец руководил, сидя на своей тележке, и его голос звучал по-командирски, как в молодости. К концу четвёртого дня сарай стоял – просторный, с двумя стойлами, с сеновалом и крепкой дверью.Сено мы накосили заранее – Ивен и я ездили на дальний луг с новой косой, и на нашем сеновале теперь лежали душистые, ещё пахнущие летом валки. Корова зашла в стойло, осмотрелась, понюхала стену и одобрительно замычала. Коза, которую мы тоже переселили в сарай, отнеслась к соседке с подозрением, но быстро привыкла. А потом пришла зима. Настоящая – с высокими сугробами, с морозным солнцем и скрипом снега под сапогами. Дом наш теперь был тёплым: мы забили щели мхом, повесили новые одеяла на двери, топили печь каждый день. В сарае мычала корова и блеяла коза, на насесте сидели куры, петух орал уже не в шесть, а в семь – милостиво, по-зимнему. В доме пахло печным дымом, сушёными травами и яблоками. Долгими вечерами мы сидели у огня: Мора пряла, отец резал ложки, Ивен чинил сеть, Тим с Рутой учили буквы. А я смотрела на спящие горшки с семенами сахарной свёклы и думала о том, что весной мы посадим их. И всё начнётся заново.