Текст книги ""Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Дайре Грей

Глава8.

Утро началось с того, что Бриония уронила мне на лицо сухой лист мяты. – Подъём! – заявила она, когда я, отплёвываясь, села на топчане. – Ты вчера обещала: лес, травы, грибы, ягоды. Я всё запомнила. У меня память хорошая. В отличие от некоторых. – Я ничего не забыла, – пробормотала я, вытаскивая мяту из волос. – Дай хоть умыться. – Умывайся быстрее. Дети уже готовы. Даже Тим проснулся сам, без пинка. Это, знаешь ли, показатель. Я выглянула в окно. Тим, Рута и Лиска и правда толклись во дворе с корзинками в руках. Тим размахивал своей корзиной, как флагом, и что-то громко объяснял Руте. Лиска стояла рядом, прижимая к груди самую маленькую корзинку, и ждала. Их лица сияли так, будто мы собрались не в лес, а на ярмарку. Мора вышла проводить нас до калитки. Она не шла с нами – у неё болела спина последние дни, да и по хозяйству хватало дел. Но она стояла у плетня, кутаясь в старую шерстяную безрукавку, и смотрела на нас с тем странным выражением, которое появилось у неё после моего выздоровления, – смесь надежды и тихого удивления. – Не ходите далеко, – сказала она. – К ручью и обратно. Волков нет, но всё равно. – Мы недолго, – пообещала я, поправляя корзину на локте. – К обеду вернёмся. Лес встретил нас запахом прелой листвы и мокрой коры. Сентябрь в этом мире был другим – не таким, как в моём. Холоднее, сырее, с постоянным ветром, который пах близким снегом. Но сегодня небо было чистым, а воздух – прозрачным и звонким, как родниковая вода. Под ногами пружинил мох, кое-где уже тронутый первым инеем. Листья на берёзах пожелтели, на осинах покраснели, и лес стоял нарядный, как перед праздником. Тим бежал впереди, петляя между деревьями. Рута семенила за ним, цепляясь корзинкой за кусты. Лиска шла рядом со мной, молчаливая и серьёзная, и зорко смотрела по сторонам. Ивен замыкал шествие, неся за спиной большой заплечный мешок – для грибов и всего, что мы найдём. Бриония, невидимая для всех, сидела у меня на плече и комментировала. – Смотри, подосиновик, – говорила она. – Три штуки. Слева от Тима, под берёзой. Нет, левее. Да левее же! Вот, теперь видишь. Срезай, пока он на него не наступил. Я сворачивала к берёзе и срезала грибы. Тим, заметив, что я что-то нашла, бежал обратно и требовал показать.– Подосиновик, – говорила я, показывая гриб. – Видишь – шляпка оранжевая, ножка белая, на срезе синеет. Съедобный. Запоминай. – Я запомню, – серьёзно говорил Тим и через пять минут забывал. Мы углублялись в лес. Грибов было много – подберёзовики, подосиновики, опята на старом пне, даже несколько белых, которые здесь называли «боровиками». Я срезала их аккуратно, оставляя грибницу нетронутой. Руки быстро покрылись землёй и паутиной, но это была хорошая грязь. Лесная. Потом пошли ягоды. Брусника – мелкая, тёмно-красная, горьковатая на вкус. Мы нашли целую поляну, усыпанную ею, как бусинами. Дети присели на корточки и начали собирать. Тим, разумеется, больше таскал в рот, чем в корзину, но я не ругала его – витамины зимой нужны. – Клюкву бы ещё найти, – сказала я, оглядываясь. – Она на болоте растёт. Есть тут болото? – Есть, – отозвался Ивен. – Дальше, за ручьём. Только там топко. – Значит, пойдём в другой раз. Сегодня травы главное. С травами было сложнее всего. Я искала валериану, зверобой, душицу, ромашку – то, что знала из своего мира. Но лес здесь был другой, и растения попадались незнакомые. Я брала в руки лист, тёрла между пальцами, нюхала – и откладывала. Нет, не то. Не знаю. И тут случилось то, чего я не ожидала. Я наклонилась к кустику с мелкими сиреневыми цветками, который рос у корней старой сосны. Листья были узкие, зубчатые, с серебристым пушком на изнанке. Я такого растения никогда не видела – ни в нашем мире, ни в этом. Но когда я коснулась его пальцами, меня словно ударило током. Слабо, не больно – скорее как тёплый импульс, который пробежал от ладони к затылку и обратно. И я вдруг поняла. Это растение помогает от кашля. Не просто помогает – оно разжижает мокроту, снимает спазмы в горле, успокаивает. Его нужно заваривать не кипятком, а тёплой водой, иначе теряет силу. Корень тоже годится – сушёный, перетёртый в порошок, на кончике ножа. Я отдёрнула руку и уставилась на кустик. – Бриония? – позвала я мысленно. – Ага, – отозвалась фея. Она перелетела с плеча на ветку сосны и посмотрела на меня сверху. – Заметно? – Что это сейчас было? – Новый талант, – сказала она буднично. – Распознавание трав. Я ждала, когда проявится. Ты же друидка, в конце концов. У тебя дар земли. А травы – это тоже земля. – Но я этого растения никогда не видела, – возразила я. – Ни в одном справочнике, ни в одной книге. Откуда я знаю, как его применять? – А ты подумай, – Бриония скрестила руки на груди. – Твой дар – не справочник. Он живой. Ты касаешься растения, и оно тебе рассказывает. Не словами, конечно. Ты просто... чувствуешь. Понимаешь. Это и есть распознавание. Вторая ступень твоего друидства, между прочим. Поздравляю. Растёшь. Я снова посмотрела на кустик. Сиреневые цветки покачивались на ветру. Я осторожно сорвала несколько веточек и положила в отдельный тряпичный мешочек, который предусмотрительно взяла с собой. На душе было странно. Не страх, не восторг – скорее спокойное, глубокое удивление. Как будто я всю жизнь носила ключ в кармане, не зная, от какой он двери, а теперь наконец нашла замок. – А ты говорила – слабенькая магия, – прошептала я.– Это и есть слабенькая, – фыркнула Бриония. – Ты бы видела, что могут друиды на четвёртой ступени. Они с деревьями разговаривают. А ты пока с кустиками. Но ничего, лиха беда начало. После этого дело пошло быстрее. Я шла по лесу и касалась незнакомых растений – осторожно, кончиками пальцев, – и они открывались мне. Вот трава от головной боли – заваривать в смеси с ромашкой. Вот корень, который помогает при болях в животе – жевать сырым, но не больше четверти корешка, иначе тошнит. Вот мох, которым можно обрабатывать раны – он как антисептик, стягивает края и не даёт гноиться. Я собирала всё в отдельные мешочки. Руки дрожали от азарта. Это была не просто прогулка за грибами. Это была первая настоящая инвентаризация местной флоры, которую я проводила с помощью дара. Моя внутренняя учёная ликовала. Дети тоже не отставали. Тим и Рута наперегонки таскали мне травы, которые находили. Лиска аккуратно складывала грибы в корзину, перекладывая их мхом, чтобы не помялись. Ивен следил, чтобы никто не потерялся, и таскал самые тяжёлые мешки. К обеду мы вернулись домой. Мора, увидев нашу добычу, ахнула. Четыре корзины грибов, две корзины ягод, целый ворох травяных пучков и мешочек с незнакомыми растениями. И всё это предстояло теперь обработать. Я велела расстелить чистую мешковину прямо во дворе, в тени под навесом. Грибы пошли в первую очередь – они самые капризные. Я показала детям, как очищать шляпки от земли и хвои, как снимать плёнку с маслят, как отбраковывать червивые. Тим, высунув язык от усердия, тёр подберёзовик тряпочкой. Рута сидела рядом и раскладывала очищенные грибы ровными рядами на деревянной решётке. – Сушить будем? – спросила Мора. – Да, – сказала я. – Но не на солнце – в тени, на ветру. Или у очага, но не слишком близко, чтобы не запеклись. Белые можно на нитку нанизать и повесить над печью – они самый дорогой товар. Мора кивнула и пошла за иглой и суровой нитью. Через час над очагом уже висели низки белых грибов, и в доме пахло лесом, дымом и чем-то тёплым, уютным. Остальные грибы – подберёзовики, подосиновики, опята – разложили на решётках и поставили под навес, на сквозняк. С ягодами возились дольше. Бруснику перебрали от мусора и листочков – Тим с Рутой сидели за этим делом, перебирая ягоду за ягодой, и перемазались алым соком до ушей. Часть ягод я отложила в глиняный горшок – просто так, свежими, на еду. Остальное рассыпали тонким слоем на чистой холстине и поставили сушиться у очага. Клюква, если мы её добудем позже, пойдёт в мочёном виде – так она хранится дольше. Травы требовали самого бережного обращения. Я разобрала их по сортам: душица отдельно, зверобой отдельно, валериана, ромашка, мята дикая, лист смородины, незнакомая трава от кашля. Каждый пучок я перевязала льняной ниткой и подвесила к балкам под потолком – вниз цветами, чтобы эфирные масла стекали в листья. В доме сразу запахло луговым сеном и мёдом. Мора чихала, но улыбалась. – Как в аптеке, – сказала я, оглядывая развешанные пучки.– В чём? – не поняла Мора. – В лечебнице, – поправилась я. – Там, где травами лечат. Незнакомые растения, которые я определила с помощью дара, я завернула в отдельные тряпицы и подписала угольком на бересте. «От кашля», «от головы», «от живота», «для ран». Никто в семье не знал этих трав, и я не могла пока объяснить, откуда знаю их сама. Но Мора смотрела на меня и, кажется, понимала больше, чем говорила. Когда всё было разобрано, развешано и уложено на хранение, я отошла к порогу и оглядела дом. Под потолком качались пучки трав, над очагом висели низки грибов, на лавке стояли горшочки с ягодами, в углу ждали своего часа мотки лыка и запас мыльного корня. Дом бедняков стал похож на дом запасливых хозяев. – Как в кладовой, – сказал Тим, озираясь. – Ещё нет, – сказала я. – Но будет. Вечером, когда всё было убрано, я села у очага и задала вопрос, который вертелся в голове последние несколько дней. – Ивен, – позвала я. – Расскажи мне про деньги. Ивен, который нарезал щепки для растопки, поднял голову. – Про деньги? А что про них рассказывать? Их у нас нет. – Неважно. Я хочу понять, как они работают. Какие бывают. Что можно купить. Где берут. И как попасть на ярмарку. Ивен переглянулся с отцом. Бран отложил ложку, которую резал, и подкатился ближе к очагу. – Деньги у нас простые, – сказал он. – Медяки, серебрушки, золотые. Медяк – самая мелкая монета. За медяк можно купить краюху хлеба или пяток яиц. Серебрушка – это двадцать медяков. За серебрушку можно купить добрый отрез ткани на рубаху или пару новых сапог. Золотой – это двадцать серебрушек. Золотых я в руках не держал с войны. – А что можно купить за золотой? – Лошадь, – сказал Ивен. – Корову. Дом поставить. За золотой можно год жить, если с умом. Я задумалась. Масштаб был понятен. Медяк – мелкий расход, серебрушка – серьёзная покупка, золотой – богатство. У нас не было ни того, ни другого, ни третьего. – А как зарабатывают? – По-разному, – ответил отец. – Кто ремеслом, кто землёй, кто извозом. Мы продаём ложки и миски. Но в деревне их никто не купит – у всех свои. На ярмарку надо ехать. – Ярмарка, – подхватила я. – Где она? Когда? Как туда добираются?– Ярмарка в Белом броде, – сказал Ивен. – Это городок в трёх днях пути на восток. Бывает четыре раза в год, по сезонам. Осенняя ярмарка – через две седмицы. Самая большая. Туда съезжаются со всей округи. Продают зерно, ткани, скотину, инструмент, соль, пряности. Всё, что хочешь. – Три дня пути, – повторила я. – Это на чём? – На телеге, – сказал Ивен. – У нас телеги нет. У старосты есть. Можно попроситься с ним, но он за провоз берёт долю с продаж. Или пешком, но тогда только то и продашь, что на себе унесёшь. Я замолчала, переваривая информацию. Три дня пути. Телега. Староста. Доля с продаж. Значит, если мы хотим что-то продать на ярмарке, нужно договориться со старостой и приготовить столько товара, чтобы даже после уплаты доли осталась прибыль. Либо идти пешком и тащить на себе корзины – но тогда сколько мы унесём? – А что хорошо продаётся на ярмарке? – спросила я. – Всё, – ответил Ивен. – Но лучше всего – то, чего у других нет. У одного кузнеца подковы, у другого горшки, у третьего зерно. А если у тебя товар такой же, как у всех, – цену не поднимешь. Я кивнула. Значит, нужен уникальный товар. Травяные сборы, сушёные грибы и ягоды – это уже есть у нас. Лекарственные травы, особенно те, незнакомые, которые я определила с помощью дара, – это может заинтересовать. Лапти, ложки отцовские – тоже пойдут. Если успеть подготовить всё за две седмицы, можно набрать приличный короб. – У нас есть две седмицы, – сказала я. – Успеем собрать товар. Отец, сколько у тебя ложек и мисок готово? – Два десятка, – ответил он. – Ещё столько же будет через седмицу. – Хорошо. Грибы и ягоды досохнут. Травы тоже. Лапти сплетём ещё. Ивен, узнай у старосты, сколько он берёт за провоз и сколько мест в телеге осталось. Ивен молча кивнул. По его лицу было видно, что он не совсем верит в успех, но и не отказывается от попытки. Ночью, лёжа на топчане, я перебирала в уме всё, что узнала за день. Новый талант – распознавание трав. Грибы, ягоды, коренья. Деньги – медяки, серебрушки, золотые. Ярмарка в Тархове через две седмицы. У нас нет телеги, нет денег, но у нас есть руки, голова и дар. – Бриония, – прошептала я в темноту. – М? – отозвалась фея с полки. – Мы едем на ярмарку. – На чём? На метле? – На телеге старосты. Или пешком. Но едем. Бриония помолчала. Потом я услышала, как она перевернулась в пучке мяты. – Знаешь, – сказала она задумчиво, – ты мне нравишься всё больше. Сумасшедшая, но целеустремлённая. Это хорошее сочетание.– Спасибо. – Не за что. Спи давай. Завтра у тебя много дел. Я закрыла глаза. Завтра – готовиться к ярмарке. Послезавтра – собирать товар. А через две седмицы – Ярмарка. И будь что будет.

Глава 9.

Две седмицы до ярмарки пролетели как один долгий, тяжёлый, счастливый день. Я поднималась затемно. Растапливала очаг, заваривала себе кружку травяного отвара – теперь не просто кипяток с мятой, а настоящий сбор, который я составила сама: душица для бодрости, зверобой для крепости духа. Отвар был горьковатый, душистый, он обжигал горло и прогонял остатки сна. Я сидела у огня, обхватив кружку ладонями, и думала о том, что за последние недели я стала пить травяной чай чаще, чем когда-то кофе. Странно, но здесь, в этом бедном доме, я чувствовала вкус жизни острее, чем когда-либо. Огород требовал внимания каждый день. Ростки, которые проклюнулись в первую неделю, теперь пошли в силу. Репа наливалась, раздвигая землю круглыми плечами. Горох цеплялся за плетень усиками и тянулся вверх, к скупому осеннему солнцу. Бобы раскрывали листья, как ладони. Лук стоял ровными зелёными рядами, и каждый день мы срезали по нескольку перьев к столу – это уже была не та водянистая каша, а еда, приправленная собственной зеленью. Я приходила на огород на рассвете, когда трава ещё серебрилась от росы. Опускалась на колени прямо в мокрую землю, клала ладони на грядку и закрывала глаза. И тогда приходило оно – чувство. Тёплое покалывание в кончиках пальцев, которое перетекало в ладони, а потом глубже, в корни растений. Я чувствовала, как они пьют воду, как тянутся к свету, как разворачивают листья. Я чувствовала, где земля сухая, а где застоялась влага. Где корень слабый, а где уже набирает силу. – Давай, – шептала я, поглаживая землю вокруг репы. – Давай, милая. Ещё немного. И репа росла. Не по дням – по часам. Я знала, что репа – культура небыстрая, что от посева до урожая проходит не меньше трёх месяцев. Но здесь, на этих грядках, удобренных золой и лесным перегноем, с моим даром, вложенным в каждую бороздку, – репа зрела за считанные дни. Через полторы седмицы я выдернула первую – и не поверила своим глазам. Крупная, с мой кулак, гладкая, золотистая, с белой сочной мякотью без единой червоточины. – Это магия, – сказала Бриония, сидя у меня на плече. – Ты понимаешь это, да? Ты вложила в неё дар. Усиление роста. Оно работает в полную силу. – Я просто поливала и полола, – пробормотала я, разглядывая репу. – Конечно. И поливала. И полола. И ещё немножко колдовала, сама того не замечая. Так и работает друидство. Не взмахи палочкой, не заклинания нараспев. А труд. Магия труда. Ты работаешь – земля откликается.– А мы успеем ещё раз посадить? – спросила я, чувствуя, как в груди загорается знакомый азарт. – До зимы? Если репа зреет так быстро, мы можем снять ещё один урожай. А то и два. – Успеем, – ответила Бриония. – Если ты будешь вкладывать дар. Но учти – земля устанет. Ей нужен отдых. Зола, листва, полив. Без этого даже магия не поможет. Я кивнула. Значит, после сбора – снова удобрить, снова взрыхлить, снова посадить. И так до самых заморозков. Сбор первого урожая мы устроили за три дня до ярмарки. Вся семья вышла в огород – даже Рута, вооружённая маленькой деревянной лопаткой. Я показала, как подкапывать репу, чтобы не повредить корнеплод. Как срезать горох, оставляя корни в земле – они отдадут азот. Как выдёргивать лук и раскладывать его на просушку. Репа ложилась в корзины золотыми шарами. Горох шуршал в мешках, и Тим, которому доверили лущить первые стручки, сидел на меже и сосредоточенно вышелушивал горошины в миску, а пустые створки складывал в отдельную кучу – пойдут на корм. Лук пах остро и сладко, и Мора, перебирая луковицы, украдкой вытирала глаза. Я разделила урожай на три части. Первая – на еду нам, на зиму. Вторая – на семена, на следующую посадку. Третья – на продажу, на ярмарку. – Продавать? – переспросила Мора, и в голосе её был страх. – А самим хватит? – Хватит, – сказала я. – Посмотри, сколько собрали. Даже после того, как отложим на зиму и на семена, останется три корзины репы, мешок гороха, вязка лука. И это не считая грибов и ягод. А через полторы седмицы снимем ещё урожай. И ещё. До зимы успеем трижды посадить. Мора недоверчиво покачала головой, но в глазах её уже горела надежда. Пока огород давал урожай, мы не забывали и о лесе. Каждое утро, едва управившись с поливом и прополкой, я брала корзину и уходила за ягодами и травами. Дети шли со мной – теперь уже без уговоров. Ивен нёс большой заплечный мешок. Мы знали лучшие места: где брусника, где клюква у болота, где опята на старом пне. Сбор ягод и грибов стал привычным, почти медитативным занятием. Пальцы сами находили в траве красные бусины брусники, срывали, бросали в корзину. Спина ныла от долгого сидения на корточках, но это была хорошая, честная усталость. Вечером мы возвращались домой, пропахшие лесом, с корзинами полными до краёв, и Мора раскладывала добычу на просушку. В один из таких дней мы встретили Грету. Она вышла из-за старой ивы у ручья – маленькая, сухонькая, с корзиной в одной руке и посохом в другой. Её светлые, почти прозрачные глаза смотрели куда-то мимо нас, но губы улыбались. – А, Верба, – сказала она, замедляя шаг. – И ты опять с полными руками. Чую, в лесу теперь ничего не останется – всё ты собрала. – Останется, – улыбнулась я в ответ. – Я беру не всё. – Это хорошо. – Грета подошла ближе и заглянула в мою корзину. Её взгляд упал на пучок валерианы. – А это у тебя откуда? – У ручья накопала. Там её много. – Знаю, – кивнула Грета. – Давно хотела сходить, да ноги болят. Слушай, Верба, – она понизила голос, – не обменяешь пучок? У меня мёд есть. Немного, ложки две-три. Но хороший, липовый. – Зачем вам валериана? – спросила я, хотя уже догадывалась. – Спать не могу, – призналась Грета. – Ночи напролёт лежу, думаю. Всякое в голову лезет. А валериана – она успокаивает. Я её с мятой завариваю и пью перед сном. Помогает, только у меня запас кончился. Я молча вытащила из корзины два пучка валерианы – самые крупные, с толстыми корневищами – и протянула ей. – Берите так. Мёд не обязателен. – Обязателен, – отрезала Грета. – Я в долг не беру. Вот. Она достала из своей корзины маленький глиняный горшочек, обмотанный тряпицей. Когда я сняла крышку, в нос ударил густой, сладкий, тёплый запах липового мёда. У меня потекли слюнки. – Тут ложки три, – сказала Грета. – Тебе хватит. И детям дай – им полезно. – Спасибо, – сказала я, чувствуя, как горшочек греет ладони. – Не за что. Ты мне помогла, я тебе. Так и живём. Она кивнула на прощание и пошла своей дорогой, опираясь на посох. Я смотрела ей вслед и думала, что эта странная старуха, разговаривающая с невидимыми собеседниками, знает больше, чем говорит. Травы я собирала особенно тщательно. Дар распознавания работал постоянно. Я касалась незнакомого растения – и знала, от чего оно помогает. Это было похоже на чтение книги, только без букв. Образы, ощущения, понимание. Вот трава от лихорадки – заваривать с ивовой корой. Вот корень от ломоты в костях – настаивать на масле и втирать. Вот ягода, которая успокаивает зубную боль, – разжевать и подержать во рту. Я составляла смеси. Сушёные травы перетирала в порошок, смешивала в разных долях, заворачивала в чистые тряпицы и подписывала угольком на бересте: «От кашля», «От живота», «От головной боли», «Для спокойного сна». Это были простые, но действенные сборы, и я знала, что на ярмарке они могут заинтересовать тех, кто не хочет или не умеет собирать травы сам. Бриония наблюдала за мной с полки. – Ты как заправский аптекарь, – заметила она однажды вечером. – Я не аптекарь, – ответила я, перетирая сушёную душицу. – Просто у меня дочь часто болела. Приходилось учиться. – У тебя дочь? – Бриония приподняла бровь. – Была, – коротко сказала я и замолчала. Фея не стала расспрашивать. Она умела чувствовать, когда лучше помолчать. Лапти мы плели по вечерам. Теперь это была настоящая маленькая мастерская. Ивен садился за работу без напоминаний. Даже Мора, у которой спина болела после долгого дня, брала пучок лыка и плела медленно, но аккуратно. Тим и Лиска помогали готовить лыко – вымачивали, сушили, сворачивали в мотки. К концу второй седмицы у нас было готово десять пар лаптей – разных размеров, от детских до взрослых. Они лежали в углу ровной стопкой, пахли липой и лыком.Отец тоже не сидел без дела. Он вырезал ложки, миски, маленькие деревянные игрушки – свистульки в виде птичек, куколок, лошадок. Я любила смотреть, как он работает – стружка летит из-под ножа, дерево дышит, пахнет смолой, и из грубой заготовки рождается что-то красивое. К исходу второй седмицы товар был готов. Три корзины репы, мешок гороха, вязка лука – это с первого урожая. Ещё столько же осталось на семена и на еду. Мешочки с сушёными грибами и ягодами. Пучки трав и травяных сборов. Десять пар лаптей. Два десятка ложек и мисок. И несколько игрушек-свистулек. Оставалось решить главное: как добраться до ярмарки. – Староста не повезёт, – сказал Ивен, вернувшись из деревни. – Занемог. Телега есть, а править некому. Я накинула платок и пошла к дому старосты. Олдвин сидел на лавке у ворот, укутанный в шерстяной плащ, несмотря на тёплый день. Он согнулся пополам и кашлял – глубоко, надсадно, с булькающим звуком, от которого у меня самой запершило в горле. Кашель был влажный, тяжёлый, и я сразу поняла – бронхит. Не просто простуда, а глубокий бронхит, который уже не первую неделю мучает человека. – Занемог я, – прохрипел он, отдышавшись. – Четвёртый день уже. Грудь дерёт, мокрота не отходит. Никакие снадобья не помогают. До ярмарки бы доехать – там лекарь есть. Да боюсь, не довезут. Я смотрела на него и вспоминала. Ольга. Моя дочь. Она так же кашляла в детстве – глубоко, с бульканьем, и я сидела над ней ночами, меняла компрессы, поила отварами. Тогда я перечитала гору книг по фитотерапии, перепробовала десятки сборов, пока не нашла тот, что помог. Мать и корень солодки, лист подорожника, душица, грудной сбор. – Можно мне посмотреть ваше горло? – спросила я. Олдвин удивлённо поднял брови, но послушно открыл рот. Горло было красное, рыхлое, с серым налётом. Точно бронхит. – У вас грудная болезнь, – сказала я. – Мокрота скопилась в груди, не отходит. Нужно разжижать и выводить. Травы помогут.– Какие травы? – он смотрел на меня с сомнением. – Я уже пил – и мяту, и липу. Не помогает. – Значит, не те травы. Я принесу сбор. Я вернулась домой, перебрала свои мешочки и нашла то, что нужно. Мать-и-мачеха – от кашля, разжижает мокроту. Корень солодки – смягчает горло. Душица – против воспаления. Лист подорожника – заживляет. Всё это я заварила в глиняном горшочке, укутала тряпицей и отнесла Олдвину. – Пейте по глотку, горячим. Три раза в день. И держите грудь в тепле. Через два дня полегчает. Олдвин взял горшочек обеими руками и вдохнул пар. Лицо его немного расслабилось. – Спасибо, Верба. Если поможет – сочтёмся. – Сочтёмся, – согласилась я. – Выздоравливайте. Через два дня Олдвин сам пришёл к нашему дому. Он был ещё бледен, но кашель стал мягче, реже, мокрота отходила. Он держался прямо и дышал почти без хрипов. – Помогло, – сказал он. – Давно так легко не дышалось. Чем отплатить? – Нам нужно на ярмарку, – сказала я прямо. – У нас товар. Но телеги нет. Олдвин кивнул, будто ждал этого. – Будет тебе телега. Свою дам. И сына в провожатые. Доедете за три дня, в целости. Бесплатно. За лечение. Я поклонилась. – Спасибо. – Не за что. Ты мне здоровье вернула. Телега – это малость. Вечером мы собирались в дорогу. Грузили корзины с репой, мешки с горохом, связки лука, лапти, деревянную утварь, травяные сборы. Телега Олдвина оказалась просторной, с высокими бортами и крепкими колёсами. Конь был старый, но смирный, и сын Олдвина – молодой парень по имени Рейн – обещал править аккуратно. Со мной ехали отец и Ивен. Бран сидел в телеге, привалившись спиной к мешкам с горохом – его деревянная тележка осталась дома, здесь она была не нужна. Ивен устроился на передке, прямой и серьёзный. Тим, Рута и Лиска оставались с Морой – они будут смотреть за хозяйством и за вторым урожаем. Мора стояла у калитки и смотрела, как мы собираемся. На лице её была тревога – и гордость. – Вы вернётесь? – спросила она тихо. – Вернёмся, – сказала я. – С деньгами и новостями.Она кивнула, потом вдруг обняла меня – крепко, до хруста в костях. Я ответила на объятие, чувствуя, как пахнет от неё дымом и луком. Бриония, невидимая, устроилась у меня на плече, закутавшись в край платка. – Ну что, Верба, – прошептала она. – Едем на ярмарку. – Едем, – отозвалась я. Телега тронулась. Колёса заскрипели по ухабистой дороге. Лес провожал нас шумом крон и запахом прелой листвы. – Ты заметила? – спросила Бриония. – Твой дар. Он усилился. За эти две седмицы. Усиление роста теперь работает быстрее, а распознавание трав – глубже. – Заметила, – сказала я. – И ты не прыгаешь от радости? – Прыгаю, – сказала я. – Внутри. Просто снаружи не видно. Бриония хмыкнула и замолчала. Телега катилась по дороге. Солнце поднималось над лесом, золотило макушки сосен. Я сидела на мешках с репой, чувствовала спиной тепло товара, который мы вырастили своими руками, и думала: вот оно, начало. Начало чего-то большого. – Тарховка, – сказал Рейн, оборачиваясь. – К вечеру третьего дня будем на месте. – Успеем, – сказал отец. И телега покатила дальше, увозя нас к ярмарке, к деньгам, к новой жизни.