Текст книги ""Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Дайре Грей

Глава 21.

В середине семестра меня снова вызвали к ректору. Я шла знакомым коридором и гадала, что на этот раз: может, ему доложили, что я слишком много времени провожу в поле, пренебрегая остальными предметами? Или что-то случилось с патентом на морозостойкие сорта? Или... В кабинете ректора, кроме него самого, сидел тот же седой человек в королевской ливрее, что вручал мне премию полгода назад. На столе лежал документ с гербовой печатью – большой, красиво перевязанный лентой. – Леди Верба, – произнёс ректор, и голос его звучал торжественно, – Его Величество король Оствин Третий, рассмотрев ваши достижения в области селекции злаков, постановил выдать вам патент на выведенный вами сорт пшеницы «Светлана». Отныне этот сорт зарегистрирован как государственная ценность. Вы получаете два процента с каждой продажи семян и зерна на территории королевства. Я стояла и хлопала глазами. Два процента. С каждой продажи. По всему королевству. Это были не просто деньги – это было признание. Моё имя теперь будет стоять в реестре рядом с названием сорта. Пшеница «Светлана». Сорт номер один. – И это ещё не всё, – добавил королевский посланник, поднимаясь. – Его Величество, ценя ваш вклад в развитие сельского хозяйства и друидства, дарует вам титул графини и земли на востоке королевства – графство Ольховское, включающее вашу родную деревню и прилегающие леса. Я открыла рот, но не смогла издать ни звука. Графиня. Земли. Леса. Ольховка теперь моё графство. Мой дом – центр моих собственных владений. – Спасибо, – прошептала я наконец. – Передайте Его Величеству мою глубочайшую благодарность.– Передам, – пообещал посланник. – Документы на владение и патент оставлю у ректора. Ознакомитесь. Когда дверь за ним закрылась, я медленно опустилась на стул. Голова кружилась. Графиня. Леса. Два процента с продаж. Плюс выплаты с саженцев южных фруктов, которые уже начали приходить. Плюс доход от теплицы. Плюс премия, которая всё ещё лежала в моём сейфе. Я больше не просто друидка из Ольховки. Я – одна из самых обеспеченных студенток Академии. Подготовка к зачётам началась сразу после этого разговора – и захватила меня целиком. Второй курс был сложнее первого. Предметы углубились: история магии теперь включала геральдику дворянских родов и законы о землевладении, боевая магия требовала не просто защиты, а полноценных дуэльных навыков, экономика превратилась в науку о налогах и доходах. А к этому добавились новые дисциплины: управление погодой и продвинутая артефакторика. Мы сидели в библиотеке впятером – я, Кора, Лианна, Эйлир и Ларс. Марек, как всегда, зарылся в книги где-то в другом конце зала. Стол был завален конспектами, справочниками и пустыми чашками из-под кофе. – Если я не сдам экономику, – мрачно сказала Кора, листая учебник, – меня выгонят. А я не хочу, чтобы меня выгоняли. Мне нравится тут. – Не выгонят, – ответила я, не поднимая головы от своих записей. – Ты справишься. – Откуда ты знаешь? – Потому что ты упрямая. Кора фыркнула, но, кажется, немного успокоилась. Артефакторика стала для меня новым вызовом. Магистр Кейн, всё такой же взъерошенный и восторженный, учил нас создавать амулеты. Не просто наполнять кристаллы силой, а вкладывать в них конкретные заклинания. Амулет защиты – чтобы держать щит, даже если маг занят. Амулет лечения – для полевых целителей. Амулет света – простой, но полезный в дороге.Я создавала свои первые артефакты, и это было похоже на магию в чистом виде. Я брала кристалл, вливала в него дар и представляла, что он должен делать. Свет. Тепло. Защита. Кристалл отзывался, светился, принимал форму. Мой первый амулет – защитный – получился слабым, но работающим. Кейн похвалил меня и сказал, что у меня «природное чутьё». А потом магистр Торвальд объявил новую тему: живой дом. – Вы уже умеете выращивать мебель, – сказал он на лекции. – Стулья, столы, полки. Теперь мы идём дальше. Живой дом – это вершина друидского искусства. Не просто стены, а единый организм, который дышит, растёт и защищает своего хозяина. В аудитории повисла тишина. Я слушала, затаив дыхание. – Это под силу только друидам четвёртого ранга и выше, – продолжил Торвальд. – Но я знаю, что среди вас есть те, кто уже достиг этого уровня. – Он обвёл аудиторию взглядом и на мгновение задержался на мне. – Для них это не теория, а практика. Я выпрямилась на стуле. Четвёртый ранг. Я чувствовала его – уже несколько недель, с тех пор как закончила «Светлану», дар бурлил во мне, как родник после таяния снегов. Я больше не просто просила землю – я приказывала. Я не просто слышала растения – я понимала их суть. И я знала, что могу больше. – Но тем, кто пока не достиг четвёртой ступени, – продолжал магистр, – я предлагаю начать с беседок. Беседка – это малый дом. Она тоже живая, но меньше и проще. Я записала это в конспект, хотя уже знала, что начну не с беседки. После лекции я подошла к Торвальду. – Магистр, – сказала я, – я хочу попробовать вырастить дом. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Его фея-дубовый лист перестала чистить крылья и уставилась на меня с любопытством.– Ты чувствуешь в себе силы? – спросил он. – Да, магистр. Четвёртый ранг. С прошлой недели. – Я знал, – он улыбнулся. – Чувствовал. Тогда попробуй. Но начни с беседки. Это как эскиз перед большой картиной. Поймёшь принцип – потом вырастишь дом. Я попробовала в тот же вечер. Выбрала место за теплицей, у старой яблони, которую посадили здесь ещё до меня. Сняла сапоги, встала босиком на холодную землю и закрыла глаза. Дар отозвался сразу – сильный, глубокий, как никогда. Я представила беседку. Небольшую, круглую, с живыми колоннами-стволами и крышей из переплетённых ветвей. Представила, как корни уходят глубоко в землю, как стволы тянутся вверх, изгибаясь и переплетаясь. Земля подо мной задрожала. Ростки выстрелили из неё – четыре дубовых побега, которые на глазах толстели, тянулись к небу, сплетались в арки. Я стояла и смотрела, как рождается живое строение. Пахло свежей листвой, влажной землёй и чем-то ещё – может быть, магией. Через час передо мной стояла беседка. Круглая, увитая молодыми листьями, с проёмом вместо двери. Внутри было темно и уютно, пахло дубом. – Получилось, – прошептала я. – Это великолепно, – раздался голос за спиной. Я обернулась. Элдрик стоял у края поляны, в нескольких шагах от меня. Он, кажется, пришёл неслышно – я не заметила его за работой. – Я искал тебя, – сказал он. – Лианна сказала, ты здесь.– Я... да. Выращивала беседку. – Я вижу. Он подошёл ближе, разглядывая живые арки. Его серебристая фея вспорхнула с плеча и облетела беседку, тихо звеня. – Я скучал по тебе, – сказал он негромко. – Всё это время, пока ты пропадала в поле. Неделями тебя не видел. Я отвела взгляд, поправляя ветку на беседке. – У меня было много работы. Новый сорт, поле, заказы... – Я понимаю. Но всё равно скучал. Я промолчала. В груди что-то странно сжалось – то ли благодарность, то ли что-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Мне вдруг вспомнился тот случайно подслушанный разговор в коридоре – «Верба – просто друг», – но я отогнала это воспоминание. Какая разница. Мы друзья. Он скучал. И я, наверное, тоже. – Может, выпьем кофе? – спросил он. – Как раньше. В нашем кафе. Я хотела отказаться, но вместо этого сказала: – Давай. Мы пошли через тёмный сад, через осеннюю тишину. Говорили о пустяках – о зачётах, о новых амулетах, о том, что Кора опять чуть не подпалила занавеску. И это было... хорошо. Спокойно. Как раньше. Это был конец второго учебного года. Впереди ждали каникулы, дом, новые открытия. А пока – кофе в нашем кафе. И я была этому рада.

Виктория Крафт
Агроном друид графиня.Книга3

Глава 1.

Я возвращалась домой в начале лета, когда дороги просохли, а леса оделись молодой листвой. В этот раз я ехала не верхом на гнедой кобыле и не в тряской телеге обоза. В столице, перед самым отъездом, я зашла в транспортную контору и наняла карету – небольшую, но добротную, с мягкими сиденьями и кучером, который обещал домчать меня до Ольховки за пять дней. Деньги у меня теперь были. Доход от теплицы, проценты с продажи саженцев, премия от короля, патентные выплаты – всё это лежало в банке Академии, и я наконец-то могла себе позволить не экономить. Бриония, сидевшая на бархатной подушке рядом со мной, заметила, что так путешествовать гораздо приятнее. – Ещё бы, – согласилась я. – Не трясёт, не дует, и на ночлег можно остановиться на постоялом дворе, а не в поле. – И кормят там прилично, – добавила фея, которая за время пути уже успела оценить местную кухню. Мы ехали по знакомому тракту, и за окном проплывали родные места. Вот ручей, где мы с Ивеном ловили рыбу голыми руками. Вот опушка, где я нашла мыльный корень. Вот старая ива, у которой мы с Рутой собирали кору для отвара. Каждое дерево, каждый поворот дороги отзывались во мне теплом. – Волнуешься? – спросила Бриония. – Немного, – призналась я. – Я не была дома почти год. И теперь я не просто Верба. Я графиня. Хозяйка этих земель.– Привыкай, – фыркнула фея. – Ты заслужила. Заслужила или нет – вопрос сложный. Но королевский указ, подписанный прошлой осенью, сделал меня хозяйкой Ольховки и окрестных лесов. Не графа Лейнхарта, не короны – моей. Ольховка показалась из-за леса на закате. Я велела кучеру придержать лошадей и долго смотрела на деревню, раскинувшуюся в долине. Она изменилась за эти годы. Дома стали крепче, крыши – новее, у многих появились пристройки и сараи. У колодца, который мы выкопали когда-то, теперь стоял навес, а вокруг цвели кусты сирени. Почти в каждом дворе зеленели саженцы южных фруктов – апельсины, киви, лимонная мята, банановые пальмы. Они прижились, окрепли и больше не боялись морозов. Я вывела их такими – упрямыми, как я сама. И теперь они росли у всех. У Берты, у Гарма, у Олдвина. У простых людей, которые ещё несколько лет назад не знали ничего, кроме репы и ржи. И не просто росли – они приносили доход. Люди продавали апельсины и бананы на ярмарках, везли их в город, удивляли купцов. Ольховка больше не была нищей. Карета въехала в деревню, и первым нас заметил петух. Наш золотистый горлопан, всё такой же важный и невыносимо громкий, сидел на плетне и выдал такое «кукареку», что у соседей распахнулись окна. Из калитки выскочил Тим – он вытянулся за год, стал выше меня на полголовы, – и заорал на всю улицу: «Верба приехала! Верба!» Я не успела выйти из кареты, как меня окружили. Рута, смеющаяся и плачущая одновременно, повисла у меня на шее. Лиска, более сдержанная, стояла рядом и улыбалась. Мора вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и замерла – а потом пошла ко мне, быстро, почти бегом. Я обняла её, чувствуя, как она пахнет дымом, хлебом и домом.– Вернулась, – выдохнула она. – Вернулась. Отец вышел последним. Он больше не сидел в тележке – он шёл. Медленно, опираясь на палочку, но сам. В новых штанах и кожаных ботинках, которые мы купили с Морой в столице. Я смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает ком. Сколько лет он провёл без ног – и вот теперь стоит передо мной. – Ну здравствуй, дочка, – сказал он. – Здравствуй, папа. Я обняла его осторожно, боясь сжать слишком сильно, и он обнял меня в ответ – крепко, по-отцовски. Ивен вышел из сарая, вытирая руки о штаны. Рядом с ним стояла девушка – светловолосая, с мягкой улыбкой и спокойными серыми глазами. – Знакомься, – сказал Ивен, чуть краснея. – Это Мирна. Моя невеста.– Очень приятно, – ответила я, и мы обменялись кивками. Мирна смотрела на меня с любопытством, но без страха – кажется, Ивен уже рассказал ей обо мне всё, что нужно. Вечером мы сидели за большим столом. Мора расстаралась: на столе были пироги с яблоками, копчёная рыба, свежий хлеб и даже маленькая вазочка с мёдом. Я рассказывала об Академии, о друзьях, о теплице и патенте на пшеницу. Они слушали, задавали вопросы, и я видела в их глазах гордость. – А школа наша как? – спросила я, поворачиваясь к Руте. – Работает, – она просияла. – Я теперь детей учу. Читать, писать. Зимой, когда работы меньше, каждый день занимаемся. У меня уже десять учеников. – Десять! – я невольно засмеялась. – Ты молодец. Рута зарделась и уткнулась в свою кружку.Позже, когда все разошлись, я вышла во двор и встала босиком на тёплую землю. Она была живой, щедрой, знакомой до последней песчинки. Моя земля. Мой дом. – Я вернулась, – сказала я тихо. Земля не ответила словами. Но я почувствовала её тепло. Утро началось с петушиного крика. Я проснулась, улыбнулась и вышла во двор. Впереди были дела – много дел. Я теперь не просто Верба, вернувшаяся на каникулы. Я графиня. Хозяйка. И люди ждали меня. Они собрались у колодца – не все сразу, но к полудню, когда солнце поднялось высоко и тени стали короткими, на площади перед домом старосты стояла уже целая толпа. Я вышла к ним в простом платье, с непокрытой головой, и Бриония сидела у меня на плече. Люди смотрели на меня с любопытством, кто-то – с надеждой, кто-то – с опаской. Я знала их всех с детства: вот Берта, которая когда-то первая купила у меня киви, вот Гарм, старый рыбак, вот Олдвин, который теперь был не старостой, а просто уважаемым человеком – новым старостой выбрали его сына. – Здравствуйте, – сказала я. И они заговорили. Сначала – приветствия: женщины кланялись, мужики кивали, дети таращились на мою фею. Берта всплакнула и сказала, что я «выросла-то как». Гарм долго тряс мне руку и говорил, что рыба нынче хорошая. Я улыбалась, обнимала знакомых, расспрашивала о здоровье. Это было похоже на возвращение домой. Но были и недовольные. Я заметила их сразу: в стороне, у забора, стояли трое мужиков. Один из них, высокий и сутулый, с седыми космами и тяжёлым взглядом, смотрел на меня исподлобья. Я узнала его – это был Хенрик, старый мельник, который когда-то держал ветряную мельницу за холмом. Рядом с ним стояли двое его сыновей, такие же хмурые. – Скажи, графиня, – громко произнёс Хенрик, и толпа притихла. – Ты теперь наша хозяйка. А старый граф был нам как отец. Он нас не притеснял, налоги не драл. Чего нам ждать от тебя?Я почувствовала, как Бриония напряглась у меня на плече. – Я не собираюсь драть налоги, – ответила я спокойно. – Я здесь выросла. Я знаю, что такое голод. Я знаю, что такое работать на истощённой земле. И я здесь, чтобы помочь. – Помочь? – Хенрик хмыкнул. – Чем? Сказками про пшеницу? Мы тут всю жизнь рожь сеем. И ничего, жили. – Жили, – согласилась я. – Но можно жить лучше. Он ничего не ответил, только скрестил руки на груди. Его сыновья переглянулись. Толпа зашепталась. – У кого ещё есть сомнения? – спросила я, обводя людей взглядом. Никто не вышел вперёд, но я видела сомнение в глазах многих. Они ждали от меня дел, а не слов. И я собиралась дать им дела. – Покажите мне поля, – сказала я. Мы пошли за деревню. Я шагала босиком по меже, чувствуя, как земля отзывается на мои шаги. Она была уставшей. Не мёртвой – но уставшей. Из неё выжали всё, что можно, и ничего не вернули. Хенрик шёл следом и что-то ворчал себе под нос, но я не обращала внимания. Я опустилась на колени прямо в поле, прижала ладони к серой, потрескавшейся почве и закрыла глаза. И позвала.Дар отозвался сразу – глубокий, мощный, как никогда. Я больше не просила землю – я приказывала. Я звала воду из глубины, и она откликнулась – влага заструилась под землёй, наполняя пересохшие поры. Я звала червей – и они поползли, возвращаясь в почву, которую покинули. Я звала животных – и из леса вышли кабаны, барсуки, кроты, чтобы рыхлить землю, перемешивать её, насыщать жизнью. Люди стояли у края поля и молчали. Они видели, как серая земля темнеет, становится рыхлой и жирной. Как из-под моих ладоней расползается волна плодородия. Как пахнет влагой, жизнью, чернозёмом. Я работала весь день. Когда солнце начало клониться к закату, я поднялась с колен, отряхнула ладони и огляделась. Передо мной лежало новое поле – не истощённая пустошь, а живая, дышащая земля. Чернозём. Настоящий, глубокий, готовый родить. – Вот, – сказала я, поворачиваясь к людям. – Теперь здесь можно сеять. Они молчали. А потом Берта вдруг заплакала – тихо, беззвучно, и утёрла слезы рукавом. – Никогда, – прошептала она, – никогда такого не было. Ты... ты святая, Верба. – Я друидка, – ответила я. – Это моя работа. Я обвела взглядом толпу. Хенрик стоял всё там же, у края поля, и молча смотрел на жирный чернозём. Его лицо было неподвижным, но я видела, как дрогнули его губы. Он ничего не сказал – но и возражений больше не было. Ни от него, ни от других. Вечером я снова собрала людей у колодца. Теперь они смотрели на меня иначе – не просто как на дочку Брана, не как на студентку Академии, а как на хозяйку. На друида. На ту, кто может изменить их жизнь. – Я научу вас, – сказала я. – Я привезла семена пшеницы. Настоящей. Она родит на этой земле. Я покажу, как сеять, как ухаживать, как собирать. И через год у вас будет хлеб. Белый хлеб. Люди зашумели, загалдели, и я видела, как загораются их глаза. А я стояла и думала: вот оно. То, ради чего я стала друидом. Не ради титулов, не ради денег. Ради этого.

Глава 2.

Утро началось с того, что Рута разбудила меня раньше петуха. – Вставай, – прошептала она, тряся меня за плечо. – Ты обещала. Я села на кровати, пытаясь разлепить глаза. За окном только-только начинало сереть, и наш золотистый горлопан ещё не подавал голоса. Рута стояла рядом, уже полностью одетая, с корзиной в одной руке и маленьким ножом в другой. – Обещала что? – пробормотала я, хотя прекрасно помнила. – Показать новые травы. Ты в прошлом году говорила, что в столице узнала много новых растений. Я ждала целый год, Верба. Целый год! Я вздохнула и спустила ноги с кровати. Спорить с Рутой в вопросах трав было бесполезно. Она теперь вела школу, учила детей грамоте и заодно собирала и продавала травы – её сборы покупали даже в Тархове. И её интерес к новым знаниям был ненасытным.– Ладно, – сказала я, натягивая сапоги. – Дай хоть хлеба кусок взять. – Я уже взяла, – она протянула мне краюху, завёрнутую в чистую тряпицу. – И сыр. И воду. Пошли, пока солнце не встало. Лес встретил нас прохладой и влажным запахом мха. Солнце ещё не поднялось над кронами, и трава была серебристой от росы. Я шла босиком – после городских мостовых и академических полов земля казалась особенно живой, тёплой, родной. Рута шагала рядом, и её глаза горели тем самым знакомым мне огнём, который бывает только у тех, кто по-настоящему любит своё дело. – Смотри, – я остановилась у замшелого пня и показала на маленькое растение с мелкими сиреневыми цветками. – Это дикий тимьян. Он здесь не рос раньше, но я заметила его в прошлый приезд. Помогает от кашля, заваривать с мятой. – Дикий тимьян, – повторила Рута, доставая из корзины берестяной лист и уголёк. Она всегда носила их с собой – привычка, оставшаяся с тех времён, когда мы делали её первый травник. – А где именно ты его нашла?– У старой ели, в низине. Там влажно, и он любит тень. Она быстро записала что-то корявым, но разборчивым почерком и сунула лист обратно в корзину. Мы пошли дальше, и я показывала ей травы, которые узнала в столице: кровохлёбку, что помогает при ранах, зверобой – тот самый, что мы собирали в Ольховке, но здесь он рос гуще и пах сильнее. Рута слушала, записывала, срывала по листочку для своего бесконечного травника. Но чем дальше мы уходили в чащу, тем тревожнее мне становилось. Лес был не таким, как раньше. Я помнила его живым, звонким, полным птичьих голосов и звериных следов. А теперь что-то изменилось. Слишком много сухостоя. Слишком тихо. Я остановилась и положила ладонь на ствол старой сосны. – Что случилось? – спросила Рута, заметив моё лицо. – Лес болеет, – ответила я, прикрывая глаза. Дерево под моей ладонью было тёплым, но каким-то усталым. – Здесь гнилушки. И сухостой копится. И животные... они жалуются. Я слышу их. – Ты можешь помочь? – Могу, – я открыла глаза. – Но не сегодня. Сегодня мы собираем травы. А завтра я вернусь сюда и займусь лечением. Тут много работы. Мы продолжили путь, но теперь я смотрела на лес иначе – не как на место для прогулок, а как на пациента. Я отмечала про себя больные деревья, засохшие ветви, места, где земля была слишком сырой или слишком сухой. Рута, кажется, тоже заметила мою озабоченность и больше не отвлекала меня вопросами – только тихо шла рядом и записывала травы.Когда мы вернулись домой с полными корзинами, солнце уже поднялось высоко. Рута тут же уселась на крыльце раскладывать добычу, а я направилась к колодцу. У колодца меня уже ждали. Ивен стоял, скрестив руки на груди, и вид у него был мрачнее тучи. Рядом переминался с ноги на ногу Тим, держа в руках ведро с мутной, желтоватой водой. – Речка засыпалась, – сказал Ивен вместо приветствия. Я вытерла лицо рукавом и посмотрела на ведро. – В каком смысле – засыпалась? – В прямом. Весной, когда снег таял, берег осыпался. Помнишь тот оползень у старой ивы? Ну вот. Земля поползла, и теперь половина русла забита глиной и песком. Вода еле течёт, а та, что течёт, – сам видишь какая. Ни стирать, ни пить. – Рыба уходит, – добавил Тим с потерянным видом. – Вчера три часа просидел – почти ничего не поймал. Вода мутная, рыбе нечем дышать.Я заглянула в ведро. Вода была коричневатой, и на дне оседал мелкий песок. Плохо. Речка была для деревни всем: из неё брали воду для полива, для скотины, для стирки. Если она обмелела, нужно было что-то делать срочно. – Пошли посмотрим, – сказала я. Мы втроём отправились вверх по течению. Дорога заняла около часа, и чем дальше мы шли, тем хуже выглядела река. В одном месте русло оказалось почти полностью перекрыто – оползень снёс часть берега, и теперь там лежала гора глины, песка и камней. Речка пыталась пробиться сквозь неё, но у неё не хватало сил, и вода уходила вбок, разливаясь по низине и образуя болотце. – Если не расчистить, к середине лета совсем пересохнет, – сказал Ивен. – Русло вон уже куда уходит. Если вода найдёт новый путь, она всю низину затопит, а старое русло останется сухим. Я сняла сапоги, закатала штаны повыше и встала босиком в холодную, мутную воду. Дно было илистым, скользким, и я чувствовала, как вода пытается обойти препятствие, как она ищет путь и не находит. Я закрыла глаза и положила ладони на воду. Дар отозвался сразу – не так, как с землёй, а иначе, мягче, текучее. Я попросила воду показать мне, где самое слабое место в завале, и она откликнулась – я почувствовала, как течение бьётся о камни, как песок осыпается под напором. А потом я позвала землю – и корни деревьев, которые держали берег, начали медленно сдвигаться, освобождая проход. Глина поползла, камни зашевелились, песок заструился вниз по течению.Через полчаса завал начал расползаться. Сначала появилась небольшая промоина, потом она расширилась, и речка хлынула в неё, как освобождённый зверь. Вода потемнела, забурлила, понесла с собой песок и глину, и через несколько минут русло было свободно. Река текла – чистая, быстрая, живая. – Ты её починила, – сказал Ивен, и в его голосе прозвучало благоговение. – Я ей помогла, – поправила я. – Она сама знала, куда течь. Просто ей нужно было немного расчистить дорогу. Тим уже стоял по колено в воде и, заглядывая в глубину, сообщил, что видит мальков. – Завтра пойду рыбачить! – объявил он. – Вот теперь точно будет улов. – Хорошо бы, – улыбнулась я.На следующий день я, как и обещала себе, вернулась в лес. Солнце ещё не поднялось высоко, и в чаще было прохладно и тихо. Я вошла под сень деревьев босиком, чувствуя, как земля отзывается на мои шаги. У старого дуба я остановилась и положила ладонь на его кору. Лес рассказывал мне о своих бедах. Гнилушки расползались по западной части чащи, сухостой копился, и одной искры хватило бы для пожара. Животные болели: у оленей была слабость в ногах, у кабанов – кожная хворь. Всё это были не смертельные недуги, но вместе они ослабляли лес. Я пошла вглубь, туда, где пахло особенно сыро и затхло. Здесь, в низине, росли старые ели, и на их стволах я увидела серые, мокрые пятна, похожие на плесень. Я опустилась на колени, положила ладони на ближайшее дерево и прикрыла глаза. Работа с деревьями всегда была для меня особенной. Они не отвечали словами – они передавали образы, чувства, память. Эта ель была стара и устала. Грибок высасывал из неё силы, и она медленно умирала. Я влила в неё дар – тепло, свет, жизнь. Грибок сопротивлялся, но отступал. Через час пятна на коре побледнели, а дерево словно вздохнуло – глубоко, облегчённо. Я почувствовала его благодарность – тёплую, медленную, как течение древесного сока. Я обошла низину, касаясь каждого больного ствола. К вечеру вся западная часть леса была очищена. Я стояла, опираясь на палку, и чувствовала, как ноги гудят от усталости, а голова кружится. Но лес был благодарен. Я чувствовала это каждой клеткой – тёплое, спокойное чувство, которое исходило от деревьев, от земли, от самой чащи.– Ты себя загнала, – тихо сказала Бриония, сидевшая у меня на плече. – Я в порядке. – Ты бледная. – Это от усталости. Пройдёт. Фея ничего не сказала, только вздохнула. Мы пошли обратно, и всю дорогу я слушала, как лес оживает. Птицы пели громче, где-то далеко стучал дятел, а у ручья, который теперь снова тёк свободно, послышался плеск – кажется, туда уже вернулась рыба. Дома меня ждал конверт. Плотная бумага, гербовая печать – письмо от графа Лейнхарта. Он приглашал меня в усадьбу «для беседы и прогулки по саду». Я улыбнулась, узнав его аккуратный почерк, и на следующее утро велела запрягать карету. Усадьба встретила меня знакомым запахом роз и свежескошенной травы. Граф ждал на крыльце, опираясь на трость, и, увидев меня, широко улыбнулся. – Леди Верба! Проходите, проходите. Я подумал, что нам стоит поговорить не в деревенском доме, а здесь, где потише.Мы прошли в сад. Тот самый сад, который я когда-то разбивала для графини. Я помнила его молодым, только что засаженным: робкие кустики роз, тонкие веточки барбариса, хрупкие ирисы. Теперь он разросся, стал пышным, но я сразу заметила, что кое-где розы загущены, а на старой жимолости появились сухие плети. – Сад хорош, – сказала я, оглядываясь, – но ему нужна рука. Можно? – Конечно, – кивнул граф. – Ты здесь хозяйка не меньше моего. Я сняла перчатки и прошлась вдоль клумб. Тронула увядший бутон – и он на глазах налился цветом, раскрылся, брызнул ароматом. Обрезала сухие ветки жимолости, и лоза тут же выпустила свежие побеги. Провела ладонью над чахлым кустом – и он зазеленел, потянулся к солнцу. Это не было утомительной работой, как с лесом: сад был живым, просто немного запущенным. Ему нужна была капля внимания, и я дала её. Граф смотрел молча, а потом тихо сказал: – Ты стала очень сильной, Верба. Когда-то ты только начинала, а теперь... – Три года прошло, – ответила я, не оборачиваясь. – Три года, – задумчиво повторил он. – И целая жизнь.Потом мы сидели в беседке, увитой виноградом. Слуга принёс чай и лёгкое печенье. Граф какое-то время молчал, глядя на оживший сад, а потом заговорил – не о землях, а о своём. О том, как принял новое назначение, как увидел южные поля и понял, что это его шанс начать всё заново. – Знаешь, – сказал он, помешивая чай, – когда король вызвал меня и объявил, что Ольховка отходит тебе, я сперва растерялся. А потом он предложил земли на юге. Я поехал посмотреть... и это чернозём, Верба. Настоящий. Я теперь виноградом занялся. Думаю, через пару лет будет своё вино. – Я рада за вас, – искренне сказала я. – И я за тебя рад. Ты сделала для этой деревни то, чего я не смог. И я нисколько не в обиде. Наоборот, я горд, что когда-то дал тебе поле под свёклу. Мы ещё долго сидели и разговаривали – о прошлом, о будущем, о саде, который снова цвёл. А когда я вернулась домой, солнце уже клонилось к закату. На душе было спокойно. Всё вставало на свои места.