Текст книги ""Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Дайре Грей

Глава 20.

Весна в Ольховке началась с запаха. Ещё снег лежал в оврагах серыми ноздреватыми сугробами, а ветер уже приносил с юга влажное, сладкое дыхание оттаявшей земли. Я выходила на крыльцо каждое утро и стояла, прикрыв глаза, втягивая этот запах, как гурман втягивает аромат изысканного блюда. Земля просыпалась, и мой дар просыпался вместе с ней – я чувствовала его как тепло в солнечном сплетении, как лёгкое покалывание в кончиках пальцев. – Ты опять босиком, – сказала Мора, выходя на крыльцо с корзиной мокрого белья. – Земля ещё холодная, простынешь. – Не простыну, – ответила я, не открывая глаз. – Ты только понюхай, Мора. Пахнет весной. Мора поставила корзину, выпрямилась и вдохнула. – Пахнет сыростью, – сказала она. – И дымом. – Это и есть весна. Она покачала головой и пошла развешивать бельё, а я наконец спустилась с крыльца и пошла в огород. Земля под ногами была холодной, но уже не ледяной – она пружинила, отдавала, дышала. Огород мы почистили ещё осенью: убрали ботву, заложили компост, укрыли грядки лапником. Теперь оставалось только вскопать и удобрить. Я взялась за мотыгу и с наслаждением вонзила её в землю. Первый удар – и оттуда пахнуло влажным, густым, живым духом, от которого у меня защипало в носу. – Надо пахать, – раздался голос Ивена за спиной. Он стоял у плетня с мотыгой на плече и смотрел на меня с лёгкой усмешкой. – Одной мотыгой много не наворочаешь. Нужна соха. – У кого есть соха? – спросила я, вытирая лоб. – У Олдвина была старая. Он ей не пользуется, сыновья его на плуг перешли. Но просто так он её не отдаст. – Значит, купим. Деньги у нас есть. Мы пошли к старосте в тот же день. Дорога раскисла, и идти пришлось по краю, где земля уже подсохла. У дома Олдвина пахло свежей щепой – видимо, он что-то чинил. Сам староста сидел на лавке у ворот и грелся на солнце, подставив лицо первым тёплым лучам. – Верба, – кивнул он, заметив нас. – Ивен. Чего надо? – Соху, – сказала я прямо. – Вашу старую. Мы слышали, она без дела стоит. – Без дела, – согласился Олдвин. – Только лемех заржавел. Надо точить и раму проверить – рассохлась, поди. – Ивен починит, – сказала я. – Сколько хотите за неё? Олдвин помолчал, пожёвывая губу, потом назвал цену – три медяка. Я не торговалась. Ивен осмотрел соху в сарае, постучал по раме, попробовал лемех пальцем и сказал, что к вечеру приведёт в порядок. Мы ударили по рукам, и так у нас появилась соха.На речку мы пошли не за камнями, а за рыбой. Тим скулил уже вторую неделю, что уха ему снится, а Ивену не терпелось опробовать снасти после долгой зимы. Мы взяли корзины, сеть и отправились втроём – я, Ивен и Тим, который скакал впереди, как заяц. Вода в ручье ещё не прогрелась, но уже не обжигала холодом. Я шла по берегу босиком, чувствуя, как галька впивается в пятки, а ледяная вода щиплет щиколотки. Ивен закатал штаны до колен и полез в воду ставить сеть. Тим носился по берегу с палкой и кричал: – А можно я рыбу сам вытащу? Ну пожалуйста! Я аккуратно! – Ты в прошлый раз аккуратно упал в омут, – заметил Ивен, не оборачиваясь. – Я вырос за зиму! – На полпальца. – На целый палец! Пока они препирались, я отошла в сторону, туда, где ручей делал излучину и вода вымывала из берега мелкие камни. Я смотрела на воду, прикидывая, не пора ли ставить вершу, и вдруг заметила: один из камней у самой кромки был белый. Я наклонилась, подняла его, растёрла в пальцах – он крошился, пачкал пальцы белым, и меня словно ударило током. Известняк. Настоящий известняк. – Тим! – позвала я, не в силах сдержать радость. – Иди сюда! Он прибежал, запыхавшись, уверенный, что я нашла что-то невероятное. Увидел камень и разочарованно выдохнул: – Это просто камень. – Это известняк, – сказала я, всё ещё растирая белую крошку в пальцах. – Из него делают известь. А известью белят деревья и дома. Понимаешь? Мы сможем побелить весь сад. И дом. И сарай. Всё белое, чистое, красивое. – А откуда ты знаешь, что это он? – недоверчиво спросил Ивен, подходя ближе. – Потому что я такие камни сто раз видела, – ответила я, и это было почти правдой. В прошлой жизни я действительно знала, как выглядит известняк. – Он лёгкий, крошится, а если полить водой – шипит и греется. Давай собирать. Мы набрали целую корзину. Дома известняк гасили в старом корыте – залили водой, и он зашипел, пошёл паром, запахло чем-то острым, чистым, как после грозы. Тим стоял рядом и зажимал нос, Рута смотрела во все глаза, а Лиска держалась поодаль, но тоже подошла поближе. – Красиво пахнет, – сказала она тихо. – Пахнет чистотой, – ответила я. – Ну что, будем белить? Я показала детям, как макать в известь старую мочальную кисть и как наносить её на ствол – снизу вверх, ровными полосами. Тим, разумеется, перемазался первым, потом Рута, потом Лиска. К вечеру все плодовые деревья в нашем саду стояли белые, нарядные, и даже старая груша, которую я лечила первой, выглядела так, будто собралась замуж. – А дом? – спросила Рута, когда с деревьями было покончено. – Ты обещала, что дом тоже побелим.– Побелим, – сказала я. – Прямо сейчас. Мы взялись за южную стену – ту, что больше всего страдала от солнца и ветра. Известь ложилась на старые брёвна мягкими белыми мазками, скрывая серые пятна копоти и времени. Я водила кистью медленно, с наслаждением, чувствуя, как преображается наш дом. Мора вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и замерла. – Никогда не думала, что наш дом может быть красивым, – сказала она тихо. – Это только начало, – ответила я. – К осени, может, и новый поставим. – Новый? – Мора посмотрела на меня с недоверием, но и с надеждой. – С двумя комнатами? – С двумя. И с печью-лежанкой. – И чтоб петух не орал над ухом, – буркнул Ивен, проходя мимо с ведром. Петух, словно поняв, что говорят о нём, издал короткое «кукареку» с плетня и склонил голову набок. Я засмеялась, и Мора, кажется, тоже улыбнулась. Потом была стирка. Большая, весенняя, когда отмываешь всё, что накопилось за зиму. Мы грели воду в двух чугунках, тёрли тряпки щёлоком, полоскали в ручье. Руки у меня горели от щёлочи, а когда я опускала их в ледяную воду, боль на секунду исчезала – до следующего раза. Запах чистого белья, развешенного на плетне, смешивался с запахом дыма и влажной земли, и от этого смешения кружилась голова. А потом мы отмывали дом. Выскребали пол, тёрли стены, прочищали очаг. И когда всё было закончено, я села на порог, вытянула натруженные ноги и оглядела наше жилище. Чистое, светлое, пахнущее известью и мыльным корнем. И такое маленькое. Семеро человек в одной комнате – но это пока. К осени, может, и новый дом поставим. До ярмарки оставалось несколько дней, и мы готовились к ней без спешки, но основательно. Отец за зиму нарезал целую гору посуды – ложки, миски, плошки, даже несколько резных блюд с узорами по краю. Он работал каждый вечер, пока я в доме у колодца учила соседей грамоте. Теперь школа закрылась – зима кончилась, все, кто хотел, уже научились читать и писать, а весной и летом не до учёбы. Но результаты остались: Берта бойко читала вывески на ярмарке, Гарм подписывал свои травяные сборы, а Дарен даже начал вести хозяйственные записи. Я добавила к отцовской посуде горшки с рассадой. Помидоры и огурцы, которые мы вырастили на подоконнике, уже просились в грунт – крепкие, зелёные, с толстыми стеблями. Я знала, что на ярмарке за них дадут хорошую цену, потому что наша рассада славилась качеством. Деньги на ярмарку у меня были – те, что я заработала зимой лечением полей и продажей травяных сборов. На ярмарке мы встали на своём обычном месте, под дубом у колодца. Ивен помог расставить горшки с рассадой, а отцову посуду разложил на отдельной холстине. Народу было много – первая весенняя ярмарка всегда самая оживлённая. – Почем помидоры? – спросила полная женщина в тёплом платке, разглядывая нашу рассаду. – Три медяка за горшок, – ответила я. – Крупные, мясистые. У нас в прошлом году брали – все довольны. – А огурцы? – Два медяка.Женщина пожевала губу, потрогала листик, потом кивнула и достала кошель. Рассада ушла быстро – хозяйки знали наши прошлогодние урожаи и разбирали горшки, пока другие только присматривались. Отцова посуда расходилась медленнее, но к полудню почти все ложки и миски были проданы. Я оставила Ивена у телеги, взяла кошель с выручкой и пошла за покупками. Первым делом – бумага. Мы с Рутой давно мечтали о ней для травника. Я нашла лоток, где продавали писчие принадлежности, и долго стояла, перебирая листы. Бумага была сероватая, плотная, шершавая на ощупь, пахла тряпьём и временем. Я взяла стопку из десяти листов и ещё три карандаша – деревянные палочки с тёмным графитовым стержнем, которые стоили целую серебрушку. Но я не торговалась – Рута будет в восторге. Потом я пошла искать то, что нужно для сахара. Наше поле под свёклу, которое дал граф, мы уже начали обрабатывать – Ивен вспахал его новой сохой, и земля ждала семян. Теперь нужно было подготовиться к переработке урожая. Я знала технологию в теории: вымыть свёклу, очистить, нарезать, вываривать в нескольких водах, процедить, уварить до густоты, дать кристаллизоваться. Для этого требовались большие котлы – не наши чугунки, в которых мы варили суп, а широкие, с толстыми стенками. Нужны были формы для кристаллизации, ткань для процеживания, воск для покрытия. Я обошла весь хозяйственный ряд, и мне повезло. У одного кузнеца нашлись два медных котла – больших, литров на десять каждый, с толстыми стенками и следами старой пайки. Он запросил за них серебрушку, но, увидев моё лицо, сбавил до восемнадцати медяков. – Они же старые, – сказала я, проводя пальцем по шву. – Гляди, тут течь может быть. – Не течёт, – обиделся кузнец. – Я их сам паял. – Тогда пятнадцать. – Семнадцать. – Шестнадцать – и я беру оба.Он вздохнул и кивнул. У гончара я взяла несколько глубоких глиняных мисок для упаривания сиропа, в тканевом ряду нашла плотное сукно для фильтрации, а в лавке со свечами – большой кусок чистого воска. Всё это обошлось мне почти в две серебрушки, но я знала, ради чего трачу. Когда я вернулась к телеге, Ивен, увидев гору покупок, присвистнул. – Ты варить собралась или алхимичить? – И то и другое, – ответила я, укладывая котлы. – Сахар – это почти алхимия. – А если не получится? – Получится, – сказала я. – Должно. Ивен посмотрел на меня долгим взглядом и вдруг улыбнулся. – Знаешь, Верба, – сказал он тихо, – когда ты так говоришь, я тебе верю. Даже когда не понимаю, о чём речь. Я улыбнулась в ответ и забралась на телегу. Дома мы разгрузили покупки, и я спрятала бумагу с карандашами в сундук – до вечера, когда Рута вернётся с улицы и увидит их. А сама села на крыльцо и задумалась. Технология сахара была у меня в голове, огород уже засажен, поле для свёклы вспахано и ждало семян, оборудование куплено. Оставалось только начать. Солнце садилось за лес, небо горело алым и золотым. Петух сидел на плетне и чистил перья. Ивен во дворе строгал что-то из дерева. Из дома пахло ухой. Я сидела на крыльце, вдыхала запах влажной земли и думала о том, что завтра мы будем сеять свёклу. И всё начнётся заново.

Глава 21.

Лето в Ольховке начиналось с гула пчёл и запаха цветущих яблонь. Сад, который мы побелили весной, стоял теперь бело-розовый, пышный, и каждый ветерок поднимал с веток облака лепестков. Я выходила на крыльцо и замирала, втягивая этот запах – сладкий, густой, с лёгкой горчинкой пыльцы. Земля окончательно проснулась, и мой дар проснулся вместе с ней. Я чувствовала его теперь постоянно: не как что-то отдельное, а как продолжение собственного тела. Он гудел во мне, как кровь, как дыхание, как биение сердца. В то утро я пришла на наше поле под свёклу одна. Ивен ушёл на речку проверять сети, Тим увязался за ним, девочки помогали Мора по дому, а мне нужно было подготовить последний участок. Поле уже было вспахано сохой, которую мы купили у Олдвина, лежало ровными бороздами под солнцем. Но кое-где земля всё ещё была комковатой, тяжёлой – суглинок никак не хотел рассыпаться. Я опустилась на колени прямо в борозду и положила ладони на землю. Она была тёплой, влажной внутри, и я почувствовала её сопротивление – не враждебное, а скорее ленивое, как у кошки, которую гладят, а она не хочет переворачиваться. Я прикрыла глаза и попросила. Не словами – ощущением. Представила, как комки рассыпаются, как почва становится рыхлой и лёгкой, как воздух проникает вглубь, к самым корням будущих растений. И земля ответила. Она вздохнула под моими ладонями, подалась, и комки начали крошиться сами собой – медленно, плавно, как будто их перетирали невидимые пальцы. Я открыла глаза и ахнула: борозда передо мной была идеально ровной, рыхлой, готовой к посадке. А я не сделала ни единого движения рукой. – Ничего себе, – прошептала я, глядя на свои ладони. Они были чистыми, но я чувствовала в них тепло, которое исходило не от солнца. – Дошло наконец-то, – раздался голос Брионии откуда-то с межи. Она сидела на комке земли, свесив ножки, и с интересом меня разглядывала. – Ты только что говорила с землёй, а не просто просила её. Это разница. Это уже четвёртый уровень, Верба. Поздравляю. – Четвёртый? – я всё ещё смотрела на ровную борозду. – Но я просто попросила её стать мягче. – Ты не просто попросила – ты приказала. Ну, не приказала, а... убедила. Ты теперь умеешь управлять землёй. Копать, рыхлить, делать ямы. Всё, что захочешь. Без мотыги, без лопаты. Просто руками и даром. Я медленно поднялась на ноги и оглядела поле. Если это правда, если я действительно могу управлять землёй, то работа, на которую уходит целый день, займёт час. А то и меньше. – Можно попробовать? – спросила я, чувствуя, как внутри загорается азарт. – Пробуй, – разрешила Бриония. – Только не переусердствуй. Земля – она живая, ей тоже отдых нужен.Я выбрала участок в конце поля, где почва была самой твёрдой, и снова опустилась на колени. Положила ладони на землю и представила ямки – аккуратные, ровные, на одинаковом расстоянии друг от друга. Представила, как земля расступается перед семенами, как она принимает их в себя, укрывает, обещает тепло и влагу. Земля зашевелилась. Не так, как при оползне, а мягко, послушно. На моих глазах в почве образовались маленькие лунки – одна, вторая, третья, целый ряд. Я замерла, боясь дышать. Это было... волшебно. Не просто магия, не просто дар – а сотрудничество. Я просила, земля делала. Мы работали вместе. – Вот так, – прошептала я, чувствуя, как по щекам текут слёзы. – Вот как это должно быть. – Ага, – тихо сказала Бриония. – Теперь ты поняла. Свёклу мы сажали всей семьёй на следующий день. Я прошла по полю первой, размечая ряды и готовя лунки с помощью дара. Земля поддавалась легко, с готовностью, и работа, которая раньше заняла бы несколько дней, была сделана за утро. Ивен шёл следом с корзиной семян, аккуратно укладывая в каждую лунку по семечку. Мора присыпала их землёй и поливала из лейки – новой, купленной на ярмарке. – Ты как будто с ней разговариваешь, – заметил Ивен, когда я в очередной раз опустилась на колени у края поля. – Так и есть, – ответила я. – Она слушается. – Кто? Земля? – Земля. Ивен покачал головой, но ничего не сказал. Кажется, он уже привык к тому, что его сестра разговаривает с полями. Дома меня ждала Рута. Она сидела на крыльце, разложив вокруг себя листы бумаги и пучки сухих трав. Травник, который мы начали зимой, заметно разросся: теперь в нём было почти двадцать страниц, и на каждой – аккуратные строчки, выведенные детской рукой. «МЯТА», «ДУШИЦА», «ЗВЕРОБОЙ», «МАТЬ-И-МАЧЕХА», «РОМАШКА», «ВАЛЕРИАНА», «ПОДОРОЖНИК», «ТЫСЯЧЕЛИСТНИК», «ПУСТЫРНИК», «КАЛЕНДУЛА», «ЛИПОВЫЙ ЦВЕТ», «КРАПИВА». И новые: «ПИЖМА», «ПОЛЫНЬ», «КЛЕВЕР», «ШИПОВНИК». – Верба! – она подняла голову и помахала мне листом. – Я сегодня новую траву записала. Гляди! Я подошла и взяла страницу. «ПИЖМА. РАСТЁТ У ДОРОГИ. ПАХНЕТ ГОРЬКО. ОТ ПАРАЗИТОВ». Буквы были ровные, старательные, а рядом, приклеенный рыбьим клеем, темнел высушенный листочек пижмы. – Молодец, – сказала я искренне. – Ты уже больше моего знаешь. – Не больше, – серьёзно ответила Рута. – Но я записываю. Чтобы не забыть. – Хочешь завтра в лес сходить? За новыми травами. Весна, всё цветёт. Найдём что-нибудь, чего ещё нет в твоей книге.Глаза у Руты загорелись. Она закивала, и я поняла, что завтрашний день будет отдан лесу. Лес встретил нас влажной прохладой и запахом хвои. Мы шли вдвоём – я и Рута, с корзинами и ножом. Тим напросился было, но в последний момент передумал, решив, что лучше пойдёт с Ивеном на рыбалку. Ивен в последнее время стал настоящим кормильцем: рыба у него шла хорошо, и каждый день на столе была то уха, то жареные окуни, то копчёные лещи. Он даже начал продавать излишки соседям, и Мора шутила, что скоро он нас всех прокормит. Мы с Рутой собирали травы до полудня. Я показывала ей, как отличить одно растение от другого, как срезать стебель, не повредив корень, как укладывать в корзину, чтобы листья не помялись. Рута слушала, запоминала, а потом сама находила нужные травы и радостно кричала мне через поляну. Мы набрали целую корзину: зверобой, душицу, лист смородины, молодую крапиву, первоцвет. Дома разложили добычу на просушку, и Рута села за травник – дописывать новые страницы. Я смотрела на неё и думала о том, что когда-нибудь эта книга станет настоящим сокровищем. Может быть, даже не одной книгой, а многими. А потом был случай, который подтвердил, что мой дар действительно вырос. Я посадила редиску на пробу – просто чтобы проверить, насколько быстро теперь могу вырастить урожай. Небольшую грядку у южной стены, с хорошей землёй и поливом. И каждый день приходила к ней, клала ладони на землю и вливала дар. Не просто усиление роста – а полную силу, ту, что открылась мне на свёкольном поле. Редиска взошла на второй день. На третий – дала настоящие листья. К концу недели я выдернула первую – и замерла. Крупная, ровная, с розовой кожицей и белой хрустящей мякотью. Она была готова. За неделю. Из семечка. – Теперь ты можешь вырастить всё что угодно, – сказала Бриония, сидя на плетне. – За неделю. За две. Любой урожай. Ты понимаешь, что это значит? – Понимаю, – ответила я, разглядывая редиску. – Это значит, что мы больше никогда не будем голодать. – Не только, – фыркнула фея. – Это значит, что ты можешь брать заказы посерьёзнее, чем лечение гнилых полей. Хотя и поля тоже. Кстати, о полях... Она не договорила, потому что у калитки появился человек. Высокий, худой, в пыльной дорожной одежде. Он тяжело дышал и вытирал лоб рукавом – видимо, шёл издалека. – Верба-друидка? – спросил он хрипло. – Я из Сосновки. У нас поле с ячменём пропадает. Староста послал. Заплатим, сколько скажешь. Я переглянулась с Брионией, и та кивнула. – Поехали, – сказала я.Сосновка была в дне пути, дальше Калиновки. Я провела там три дня: лечила поле, говорила с землёй, учила местных, как ухаживать за ячменём. Они заплатили три серебрушки и просили приезжать ещё. На обратном пути меня догнал ещё один гонец – из Берёзовки. Там был плохой огород у самой старостихи, и она готова была отдать две серебрушки и отрезы ткани. Заказы пошли один за другим. Я уже не искала работы – она сама находила меня. Приезжали из трёх, потом из четырёх деревень. Я лечила поля, поднимала огороды, учила людей. Мой кошель тяжелел, а слава друидки росла. Но главный заказ пришёл оттуда, откуда я не ждала. Однажды утром у наших ворот остановилась карета. Настоящая, с лакированными дверцами, с гербом на боку и парой гнедых лошадей. Вся Ольховка высыпала на улицу. Из кареты вышел слуга в тёмной ливрее, поклонился и сообщил, что графиня Лейнхарт, супруга графа, желает видеть друидку Вербу в своей усадьбе. Я надела своё лучшее платье – тёмно-зелёное, с вышивкой по вороту, – и поехала в усадьбу. Графиня оказалась женщиной средних лет, с приятным лицом и усталыми глазами. Она встретила меня в саду – вернее, там, где сад должен был быть. Сейчас это был просто пустой участок, заросший дёрном. – Я слышала о вас, – сказала она, и голос у неё был мягкий, но уверенный. – Вы выращиваете южные фрукты в нашем климате. Вы поднимаете мёртвые поля. Я хочу, чтобы здесь был сад. Настоящий. С цветами, которых никто в округе не видел. Я оглядела участок. Земля была хорошая, суглинистая, но истощённая. Солнца достаточно, от ветра защищена стеной усадьбы. Да, здесь можно сделать красиво. – Я сделаю, – сказала я. – Но это будет стоить. – Назовите цену. – Десять серебрушек. И семена цветов я подберу сама. Графиня подняла бровь, но кивнула. Для неё это были не такие уж большие деньги. Я работала в усадьбе пять дней. С утра до вечера я сидела на земле, клала ладони на дёрн и говорила с землёй. Я просила её стать рыхлой, принять семена, напитаться влагой. Я сажала цветы, которые привезла с собой и которые собрала в окрестных лесах: ромашки, колокольчики, дикие ирисы, ночную фиалку. А ещё – бархатцы, которые я нашла на ярмарке у южного купца. Земля слушалась меня с готовностью, и уже на третий день первые ростки проклюнулись. На пятый день сад зазеленел. А ещё через неделю, когда я приехала проведать, он уже цвёл. Графиня стояла посреди своего нового сада и улыбалась. – Вы чудо, Верба, – сказала она. – Настоящее чудо.Я получила свои десять серебрушек и уехала домой. Вечером того же дня я сидела на крыльце, смотрела на закат и думала о том, как всё изменилось. Ещё год назад мы голодали. А теперь у нас есть поле, свёкла, сад, заказы, уважение. И дар, который растёт с каждым днём. – Бриония, – позвала я. – М? – фея сидела на моём плече и расчёсывала крылья. – Что дальше? – Дальше? – она усмехнулась. – Дальше ты станешь лучшим друидом в этих землях. Может быть, даже вырастишь тот живой дом, о котором спрашивала. Но это потом. А пока – спи. Завтра у тебя много дел. Я кивнула и закрыла глаза. Впереди было лето, полное работы. Но сегодня я была счастлива. По-настоящему.