Текст книги ""Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Дайре Грей

Соавторы: Олег Ростов,Михаил Беляев,,Виктория Крафт,Влад Радин,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 342 (всего у книги 353 страниц)

– Артур.

– Да.

– Я тебя жду.

– Знаю, что ждёшь. Поэтому и звоню сейчас, а не за два дня. Чтобы ты успел.

– Чтобы я успел.

– Целую Валентину и Катю. До семнадцатого.

– До семнадцатого.

В трубке щёлкнуло. Я положил её аккуратно, как клал всегда после серьёзных разговоров: не для звонившего, для себя. Жест, замыкающий контакт.

Поднялся. Прошёл к окну. На дворе у правления стоял УАЗик, мотор был выключен, с крыши тонкой струёй сходил снег. Деревня жила своими утренними делами: бабы шли на ферму вторым потоком, мальчишки толкались у клуба, старик Григорьич тащил на санках бидон.

Артур приедет. Это значило больше, чем «друг приедет к другу». Это значило: первая фигура переезжает с центральной шахматной доски на боковую – мою. Что я с ней буду делать, я ещё не знал; знал, что не как с подчинённым. Артур не подчинённый, и подчинять его – значит потерять. Здесь нужна другая модель – партнёрская, с разделением ответственности и без вертикали. Я её ещё не оформил, но знал: оформлять придётся.

Сел обратно за стол. Письмо Сомовой по полю семь дописывать не хотелось. Дописал. Подписал.

Год начинался не паузой, как мне хотелось. Год начинался движением.

Домой я вернулся к восьми. Дольше, чем обещал, короче, чем боялся.

В сенях пахло жареной картошкой и луком. С улицы, со стороны тёти-Марусиного дома через двор, едва тянуло слабым ладаном – она с осени стала зажигать свечу у иконы по вечерам, и в безветренную погоду запах доходил до нашего крыльца. Никому об этом она не говорила, и мы с Валентиной этого касания не обсуждали, как не обсуждали многого, что в её жизни стало тише за зиму. Я снял тулуп, повесил, стянул валенки, ноги поставил в шерстяные носки, заранее положенные Валентиной на коврик у двери.

На кухне горел верхний свет. Валентина сидела за столом, перед ней – стопка ученических тетрадей; красная ручка, очки на цепочке, осанка прямая, как на родительском собрании. Школа дома: проверяла шестой «Б», изложение по «Капитанской дочке».

Катя сидела напротив, в углу, с раскрытой общей тетрадью. На обложке – серой, с синей полоской – была наклеена бумажная этикетка её рукой: «К. Дорохова. Литературное».

Я сел на свободный стул, между ними. Валентина оторвалась от изложения, посмотрела на меня поверх очков. Не вопросительно – приветственно.

Я попросил чая. Валентина встала, поставила чайник.

Катя смотрела в свою тетрадь и водила пальцем по строчке. Что-то у неё там сегодня не складывалось.

Я спросил, как день.

Катя ответила, что день обыкновенный. Лыжи отменили из-за ветра, литература была интересная, по физкультуре пробежали по залу. Сказала это не глядя, всё ещё с пальцем на строчке.

Валентина, разливая чай, без специальной интонации обронила, что у Кати сегодня в литкружке читали свои. Отозвались хорошо. И что у Кати, по её собственному мнению, не до конца получился последний образ.

Катя дёрнула плечом и закрыла тетрадь обложкой.

Я попросил прочитать.

Катя возразила, что не готово. Что весна там вышла «бумажная». Что отец в этом не разбирается, и пусть он лучше поест.

Я согласился, что в стихах не разбираюсь. И всё-таки попросил прочитать.

Валентина села на своё место, положила красную ручку поверх стопки тетрадей. Это был жест, означавший: школа на сегодня закрыта.

Катя открыла тетрадь, нашла нужную страницу. Кашлянула. Стала читать тихо, ровно, не выделяя голосом, как читают свои стихи начинающие, боящиеся одновременно показаться смешными и недостаточно серьёзными.

Стихотворение было про март. Про дорогу к школе. Про снег, который ещё лежит, но «уже не зимний – уже идущий», как сказала Катя в одной из средних строк, и эта строка была, на мой непрофессиональный взгляд, лучшим, что у неё в тетради есть. Дальше шли строки про варежки, оставленные на парте, про учительницу у окна, про свет, который к четвергу становится длиннее, чем к понедельнику.

Я слушал и думал о том, о чём не думал утром. О том, что год начался не с моего движения, а с её. С Кати. С её четырнадцати лет, с её серой тетради с синей полоской, с её робкого голоса, читающего собственные строки за столом, на котором лежат непроверенные чужие изложения.

Катя дочитала. Закрыла тетрадь обложкой. Сказала, что всё.

Валентина смотрела на дочь поверх очков, ничего не говорила. У неё это получалось лучше, чем у меня: смотреть и ничего не говорить, и при этом всем в комнате было ясно, что услышано и принято.

Катя выдохнула, спрятала тетрадь под стол.

Я допил чай. Поднялся. Сказал, что иду к себе, поработать ещё час с письмами.

В дверях оглянулся.

Свет над кухонным столом был жёлтый. Валентина снова держала красную ручку. Катя всё ещё сидела в углу, прижимая тетрадь к себе локтем – как будто что-то взяла из неё в воздух, и теперь это что-то нужно было отнести в свою комнату, не уронив. За окном шёл редкий снег, мелкий, без ветра, точно тот же, который мог лежать на дороге к школе в её строчке.

Я закрыл дверь и пошёл к себе.

Утро восемнадцатого марта будет другим: станция, поезд из Москвы, Артур с Бэлой на перроне, разговор с тётей Марусей о второй половине дома. План из десяти пунктов впервые перестанет быть строчками в книжке.

Сегодняшний день закрылся не приказом и не записью.

Закрылся стихом про снег у школьной парты.

Глава 2

Курский вокзал в пять утра выглядел так, будто его забыли закрыть на ночь. Мокрый снег, чёрный асфальт, фонари над колоннами, пар изо рта у двух женщин в платках, ждавших того же поезда, что и я. Дежурный по вокзалу прошёл мимо в синей шинели, не проверяя на перроне никого: председателей колхозов в области он знал в лицо, и для проверки билетов у него были менее заметные люди.

Я приехал на «Волге» правления один. Лёша болел уже третий день, и я решил не тянуть с водителем сюда; забирать друга, у которого жена после инфаркта, – задача, в которой постороннее лицо ни к чему. Не из недоверия. Просто гость не должен был выйти из вагона и сразу увидеть незнакомое лицо.

Ночной московский, шедший дальше на юг, остановился в пять ноль семь. Я знал расписание наизусть: за две недели, прошедшие с Артурова звонка, я его прочитал, наверное, раз тридцать. У меня и без того было ощущение пустого места в плане года, на котором стояла его строка, ничем пока не закрытая.

Из третьего вагона вышла проводница в форменной шинели. Сразу за ней – Артур.

Он постарел. Это первое, что я подумал, и тут же приказал себе подумать о другом. Человеку нельзя смотреть на друга и в первые секунды видеть в нём возраст. Артур помог Бэле спуститься со ступеньки. Не подал руку – встал плечом и придержал локтем; жест был отработанный, не суетливый. Бэла спустилась так, будто ступенек не было: ровно, прямо, без помощи. Помощь приняла одной точкой – локтём.

– Дорохов.

– Артур.

Я подошёл, забрал у него один чемодан, большой, тяжёлый. Второй, поменьше, держала Бэла. Я к ней протянул руку, не задерживая взгляда дольше необходимого, чтобы жест не превратился в осмотр.

– Бэла Гургеновна. Дайте мне.

Она отдала. Без улыбки и без возражения. Шаль на плечах серая, плотная, концы обмотаны вокруг шеи дважды. Под шалью тёмное пальто. Кисти рук длинные, белые на холоде.

– Здравствуйте, Павел Васильевич.

– Здравствуйте.

Я повёл их по перрону медленно. Не нарочито, а так, как идёт человек, у которого время есть. Артур шагал рядом со мной и чуть впереди Бэлы, на полшага. Это было не из охраны, просто привычное расположение. Как у тренера у спортсмена, который вернулся после травмы.

«Волга» стояла за вокзалом, на пятачке для служебных. Я открыл правую заднюю дверь, Артур усадил Бэлу. Она села без помощи; шаль поправила сама. Артур обошёл машину, сел впереди.

– Как доехали.

– Хорошо. – Артур говорил коротко. – Бэла спала.

– Я не спала, – отозвалась Бэла с заднего сиденья. – Я думала, что я сплю. Это разные вещи.

– Дома вас ждёт чай, – перевёл я. – И Валентина.

Бэла встретила мой взгляд в зеркале. Глаза были тёмные, чуть впалые; от инфаркта в ней осталась эта тень, будто кто-то за её плечом стоит и тихо напоминает, что нужно беречь. Она его, видимо, не слушалась.

– Спасибо, Павел Васильевич.

Я завёл машину. До Рассветово два часа по такой погоде.

Дорога шла через предместья Курска, потом через выезд, потом через поля. В марте поля выглядят ничьими: снег уже сел, потемнел; обочина мокрая. «Волга» шла ровно. Артур молчал, смотрел вперёд. Иногда оборачивался, проверял Бэлу. Бэла глядела в окно.

– Дорохов. – Артур произнёс это тихо, чтобы не было слышно сзади; в машине это всё равно было слышно, но мы оба сделали вид, что нет. – Я приехал не на две недели.

– Я знаю.

– Я приехал, чтобы посмотреть.

– Я знаю.

– И Бэла приехала, чтобы её посмотрело это место.

– Понял.

– И я не хочу, чтобы ты меня уговаривал.

– Не буду.

Артур не отозвался с минуту. Потом:

– Я думал, ты будешь.

– Я тебе скажу один раз. Ты мне нужен. Не как сотрудник, как ты сам. А ехать или нет, твоё решение.

Он согласился: не словом, коротким движением головы; на этом разговор у нас закрылся, и до Рассветово мы ехали без слов. Бэла на заднем сиденье то ли спала, то ли смотрела в окно. Я в зеркале проверил один раз. Глаза были открыты.

Валентина встретила нас на крыльце. Не на пороге, на крыльце; стояла без пальто, в косынке, руки сложены на груди, как стоят, когда ждут давно. У неё этот жест шёл с Мишкиных младших классов: так она встречала всех, кого считала своими.

– Заходите.

Бэла поднялась по трём ступеням сама. Мы с Артуром шли за ней; я нёс оба чемодана. Валентина приняла Бэлу в сенях, за плечи, коротко; Бэла оттаяла на ровно одну секунду больше, чем требовалось приличием, и я это засёк.

– Проходите, Бэла Гургеновна.

– Бэла. Просто Бэла.

– Тогда – Валентина.

В кухне горел верхний свет. На столе лежала белая скатерть. Валентина с вечера подняла из погреба три банки: смородиновое варенье, грушевое и айвовое, это уже её, пара лет лежит, сама делала. Посередине каравай хлеба, накрытый полотенцем; рядом масло в широкой тарелке, наше, утреннее.

Бэла села на свободный стул, у окна. Не там, куда бы я её посадил, у окна, лицом к двери, спиной к плите. Я сообразил позднее: она искала угол, где тепло и где видно, кто входит. Это была привычка не больного человека, а профессионального жителя коммунальной квартиры.

Артур сел напротив. Я у двери.

Валентина разлила чай. Не спросила, какой, налила всем «индийского со слоном», который мы с прошлого ноября берегли на гостей. Бэла приняла чашку, отпила. Произнесла после тишины, без напряжения:

– Хороший.

– Ты не пей быстро. Дам тебе хлеба с маслом. С дороги нужно солёное.

Бэла опустила взгляд на стол. На хлеб. На полотенце. На форточку, которую Валентина в этот момент открыла, чтобы пар от чайника ушёл наружу. На ряд оконных горшков (алоэ, герань, фиалка), расставленных не для красоты, а для того, чтобы зимой в кухне был кислород. На банки с вареньем. На скатерть. На угол, куда Валентина бросила школьный портфель с тетрадями шестого «Б». Глаза её двигались по комнате не как у гостьи, а как у человека, который проверяет, где у этой кухни тепло, где сквозит, где стоит чайник, как открывается форточка, как пахнет хлеб. Ничего она при этом не говорила.

Я это поймал и тут же отвернулся в сторону. Не потому, что неважно. Потому, что Артур сидел напротив, и ему этого видеть пока не нужно.

– Бэла, – Валентина опустилась на стул напротив, – ты ешь. У нас с дороги едят. Потом отдыхаешь. К обеду встанешь, и если захочешь, пойдём, посмотрю тебе школу. Через двор.

– Захочу.

– Мишкина комната ваша. На сегодня. – Валентина перевела взгляд на Артура. – Я там постелила; шкаф пустой, можете повесить, если что мнётся. У Кати её, у нас с Павлом наша; коридор общий, ванная справа.

– Валюш, – Бэла улыбнулась чуть-чуть, в первый раз с вокзала, – я понимаю.

Валентина не уточнила, что значит «на сегодня», и Артур не уточнил. Я тоже. У нас в семье в таких случаях не разъясняют, поскольку разъяснение лишает гостя свободы передумать.

Артур смотрел в стол. Не ел. Бэла отломила корочку, положила в рот, прожевала, отпила чая. Глаза у неё были тёмные, и я видел, как из них уходит дорога.

– Артур.

– Что.

– Поешь.

Он отломил корочку. Поел.

– Я вам не говорил, – обратился он к Валентине, – но Бэла очень хорошо печёт хлеб. Лучше, чем все армянские старухи, которых я знаю.

– Я с ней посижу за тестом, – отозвалась Валентина. – Если она мне покажет.

– Покажу. – Бэла положила ладонь на стол. – Только мука у вас другая. Курская мука крепче, чем московская. Тесто на курской встаёт не так. Я это пойму за два раза.

Валентина встретила мой взгляд поверх чашки. У нас был свой телеграф: у неё этот взгляд означал «друг твой нам подходит». Только это был не комплимент Артуру; это было решение по Бэле. Бэла его сама не знала; Валентина уже знала.

Я допил чай. Поднялся. Сказал, что у меня в правлении бумаги, я зайду через час; Артуру отдыхать. Артур поднял глаза. Сначала на Бэлу, потом на меня.

– Я с тобой.

– Артур.

– Я с тобой. Бэла поспит.

Бэла повернулась к Валентине. Валентина к Бэле. Между ними произошло то, что мужчинам в комнате было видно, но не предназначалось. Бэла повела плечом, мол, идите. Валентина встала, забрала её пустую чашку.

– Идите. Мы тут разберёмся.

Перед уходом я занёс чемоданы в Мишкину комнату. Валентина её с вечера прибрала: радиодетали и тетради со стола сложила в картонную коробку под кровать, паяльник убрала на полку, кровать застелила свежим, на стул положила чистое полотенце. Гостевая на один приезд, без переездного следа.

В правлении у меня бумаги: формула, существующая независимо от того, есть ли бумаги. У Артура была своя похожая в Москве: «зайду в отдел». Мы оба ею пользовались, когда нужно было дать кому-то поспать или подумать.

Мы вышли из дома. На улице рассвело: серое мартовское утро, чёрная грязь на дороге. Артур поднял воротник пальто. Шёл рядом, на полшага сзади, теперь уже моя территория, не его.

– Дом крепкий. – Он оглянулся. – Каменный. Я помнил, что вы перестраивались в семьдесят девятом. Не запоминал, что так серьёзно.

– Газ провели в восьмидесятом. Водопровод в восемьдесят первом.

– Лучше, чем у меня в Москве.

– У тебя в Москве Москва.

– Это да. – Артур шагнул через лужу. – Только Москва, это адрес, а не дом.

Я промолчал. До правления три минуты пешком, через клуб. По дороге нам встретились двое мужиков из второй бригады; один поднял шапку, второй нет, у второго руки были заняты ведром. Оба оглядели Артура без удивления: деревня, видимо, успела за неделю передать друг другу, что председатель ждёт гостя из Москвы. Иначе была бы иная реакция.

В правлении было тепло. Зинаида Фёдоровна сидела за своим столом, в очках, с вырезкой из «Известий» под локтем; она читала «Известия» каждое утро между девятью и десятью, и это было её время, в которое к ней не входили без необходимости. Я вошёл с Артуром.

– Зинаида Фёдоровна. Это Артур Гургенович Мкртчан, мой друг из Москвы.

Она сняла очки. Поднялась со стула – не «встала», а именно поднялась; в её сторону это было серьёзнее «Известий». Артур шагнул, протянул руку.

– Очень приятно.

– Очень приятно, Артур Гургенович. Мне о вас Павел Васильевич рассказывал – много и хорошо.

– Это потому что не всё знает.

– Ну, – Зинаида Фёдоровна позволила себе короткую улыбку, – у нас у всех так.

Артур усмехнулся. Между ними проскочило короткое профессиональное узнавание: бухгалтер деревенского колхоза и бывший начальник отдела московского снабженческого. Они узнали друг друга по типу. Я смотрел на это с двух сторон. С одной – как муж бухгалтера: с уважением. С другой – как председатель, прикинувший: если Артур сюда переедет, у Зинаиды Фёдоровны появится с кем говорить на её языке. Этого собеседника в правлении у неё не было.

– Я ещё на ферму. – Я обернулся к ней. – Через час вернёмся.

– Хорошо. Бумаги по семенам у вас на столе.

Мы вышли. Артур, пока мы шли коридором правления к выходу, обронил тихо:

– Дорохов. Бухгалтер у тебя – золото.

– Знаю.

– Я её в Москве – на отдел поставил бы.

– Ты её мне не уведёшь.

– Не уведу.

По дороге к ферме мы зашли в магазин: правление и магазин у нас на одной улице, и не зайти в свой магазин, ведя городского, я не мог. Магазин был наш, «Рассветовский»: молоко, творог, сметана, хлеб, мука, овощи с погреба, варенье в банках с этикетками от руки. Артур остановился у прилавка, постоял секунд десять. Потом обронил тихо:

– Дорохов. У тебя этикетка с печатью санэпидстанции.

– Да.

– И срок указан правильно. Не «годен до 1990 года», как у нас в Москве на лотке у метро.

– Это одна из причин, по которой я хочу второй магазин в районе.

– Уже второй?

– На осень. Через Медведева.

Артур пробежал взглядом по полкам ещё раз, как пробегают по бухгалтерскому отчёту, проверяя, сходится ли. Сошлось. Мы вышли.

Ферма стояла на восточной стороне деревни, за ручьём. Мы шли по разъезженной дороге; ботинки у Артура были городские, и я заметил, что он идёт аккуратно, ставя ногу на сухие пятна. К концу зимы он усвоит, что это бесполезно.

В коровнике пахло молоком, силосом и навозом одновременно, без победы какого-то одного запаха. Антонина стояла у весов, в ватнике, с папкой; разговаривала с двумя доярками. Увидев меня, договорила фразу до точки и только потом подошла.

– Палваслич.

– Антонина Сергеевна. Это Артур Гургенович.

– Здравствуйте. – Она протянула руку, короткую, твёрдую. – Антонина.

– Артур.

– Палваслич, у меня вопрос к Вам по второй линии. Не сейчас, после обеда. Срочности нет, разговор есть.

– Зайду в три.

– Зайду. – Она поправила папку под локтём, обернулась к Артуру. – Городскому у нас показывают что: коровник, телятник, маслобойню, цех творога. Что Вам, Артур Гургенович, интересно?

– Всё.

– Всё много. Начнём с творога.

Мы пошли в цех. Цех был пристройкой с белыми стенами; в углу стоял большой бак, над ним тёплый пар; за столом работница перебирала творог, отжимая. Антонина показала Артуру линию: от приёма молока до фасовки в банку. Артур слушал, лишних вопросов не задавал; иногда переспрашивал по делу: про объёмы, про сбыт, про сертификацию. Это были его вопросы, не дружеские. Антонина отвечала точно и без украшений.

Когда мы выходили, Антонина протянула мне банку творога, литровую, накрытую пергаментом и обвязанную бечевой.

– Гостье.

Я взял банку. Артур перевёл взгляд с банки на Антонину.

– Спасибо.

– Не за что. – Антонина не улыбнулась. – Бэле Гургеновне передайте: у нас творог жирный. После инфаркта два раза в неделю по сто грамм. Чаще нельзя. Я Варвару спрошу, у нас в фельдшерском пункте.

Артур замер на полсекунды. Потом обронил:

– Откуда Вы знаете.

– Палваслич сказал. Чтобы я Варвару подняла, если что.

Артур кивнул один раз. Не в ответ, в подтверждение себе чего-то.

На выходе из коровника, у весов, нам встретился Кузьмич. Шёл с другой стороны, в кепке, с папкой; в правой руке свёрток, пакет с гайками, наверное. Увидев меня, остановился. Кепку поправил. Артура оглядел внимательно, без неприязни, оценивающе.

– Палваслич.

– Сергей Кузьмич. Это Артур.

– Артур, – повторил Кузьмич. И – Артуру: – Гость ваш городской. Ну, посмотрит, увидит.

– Увижу.

– Видеть половина дела. Понимать вторая.

Кузьмич надел кепку плотнее, пошёл дальше: у него в эти часы был обход полей, и его не задерживали без причины.

Артур посмотрел ему вслед.

– Это кто.

– Кузьмич. Бригадир. Лучший наш человек.

– Я понял. – Артур помолчал секунду. – У него мера.

– Есть.

К ужину Бэла встала. Я зашёл с поля в шесть; Артур всё ещё ходил со мной, мы с фермы перешли на склады, оттуда в магазин, оттуда вернулись в правление, где Артур пролистал книги по поставкам и за час задал больше профессиональных вопросов, чем у меня бывает на квартальной проверке. К пяти у него стали уставать ботинки, и я отвёл его домой.

Дома пахло жареным луком и пирожками. Валентина с Бэлой стояли у плиты: Бэла в фартуке Валентины (в красную клеточку, с прожжённым углом), Валентина рядом, с миской теста. Тесто белое, мягкое; Бэла ладонями опускала шарики в муку, выкладывала на доску.

– Хлеб? – спросил я.

– Лепёшки. – Бэла сосредоточенно отламывала от теста очередной шарик. – Армянские. К Валиному борщу.

Валентина обернулась. Раскрасневшаяся, с прядью волос над лбом.

– Паш, мой руки. Артур – туда же. И позови Катю – она с подружкой во дворе. Скажи, что ужин.

Я вышел во двор, позвал Катю. Она пришла – в куртке, с холодными щеками, с книгой под мышкой (Грин, «Бегущая по волнам», её сегодняшнее литкружковое). Бэлу впервые увидела в сенях, остановилась, поздоровалась тихо, прошла в комнату.

Сели за стол вчетвером: Валентина, я, Артур, Бэла. Катя села позже, у неё своя процедура: вымыть руки, переодеться, причесаться, и только после, за стол. Борщ Валентина варила с утра, отстоявшийся; сметаны положила Артуру и Бэле сама, не спрашивая. Лепёшки лежали на полотенце посередине, тёплые. Каравай резала тонкими кусками, у Валентины это был жест почти ритуальный.

После борща Валентина с Катей унесли тарелки. Бэла поднялась, чтобы помочь; Валентина усадила её обратно, «вы гостья, и сегодня я не уступаю». Бэла улыбнулась. Они с Катей ушли на кухню; через дверь было слышно, как Валентина что-то спрашивает у Бэлы про Ереван и какие там школы.

Мы с Артуром остались за столом.

Я налил ему чай. Себе тоже. Поставил между нами тарелку с куском пирога: Валентина утром испекла, на всякий случай, к нашему позднему разговору.

– Дорохов.

– Да.

– Ты хочешь, чтобы я тебе работал.

Я не торопился отвечать. Не потому что искал слов; слов у меня было достаточно. Я искал, какие из них Артур услышит правильно.

– Я хочу, чтобы ты жил.

Кусок пирога в его пальцах остался нетронутым. Артур долго смотрел на скатерть.

– Это лозунг.

– Это правда.

– Дорохов. – Он положил пирог на тарелку. – Ты меня не уговаривал на вокзале и не уговариваешь сейчас. Это правильно. Только я тебе скажу так: ты меня всё равно зовёшь. Не словами, а тем, что я приехал и увидел. У тебя бухгалтер Зинаида Фёдоровна, у тебя бригадир Кузьмич, у тебя завфермой Антонина. У тебя в правлении пахнет работой, а не аппаратом. Это соблазн.

– Не соблазн. Возможность.

– Возможность для тебя, ты их сюда привёл. А для меня соблазн, потому что я привык, что таких людей вокруг меня нет.

– Артур.

– Да.

– Я тебе должность под меня не предлагаю. Формально назовём как угодно – хоть консультант, хоть никак. Смысл один: ты рядом, но не подо мной. Ездишь, как тебе нужно. Кабинет в правлении найдём; комната для Бэлы – где ей дышится. Это не вакансия. Это под тебя.

– А если я приеду – и не справлюсь.

– Не справишься чего.

– Жить здесь. Я в деревне был два раза в жизни – у бабки в Армении в детстве и в командировке в Тамбовскую область в семьдесят шестом. Москва – мой воздух. Я не знаю, как мне будет здесь к ноябрю.

– Узнаешь к ноябрю.

– А Бэла.

– Бэла, – отозвался я ровно, – лучше тебя знает, как ей будет. Спроси у неё.

Артур не ответил. Смотрел на тарелку, на нетронутый кусок пирога; за дверью на кухне Валентина рассмеялась чему-то, что сказала Бэла.

– Дорохов. – Он поднял глаза. – Ты понимаешь, чего ты от меня просишь.

– Понимаю.

– Я бросаю отдел, в котором меня держали девятнадцать лет.

– Тебя не держали девятнадцать лет. Тебя девятнадцать лет туда возвращали. А полгода назад выкинули.

– Не выкинули. Понизили.

– Артур. Не для меня, для себя скажи правду. Из этого понижения наверх дороги нет.

Он отозвался не сразу. Помешал ложкой чай, хотя сахар в нём растворился ещё пять минут назад.

– Дорохов, – выговорил он наконец. – Ты прав. Только мне это услышать было нужно от тебя, а не от себя. С собой я об этом уже год говорю.

– Я знаю.

– Откуда.

– Я тебя девять лет знаю.

Он усмехнулся. Не тёпло, устало, на одну секунду. Потом отпил чая.

– Я подумаю, – произнёс он. – Две недели.

– Подумай.

– Дорохов. Если я скажу да, ты меня не пожалеешь.

– Я и сейчас не жалею.

На кухне зазвенел чайник: Валентина или Бэла поставили новый. Артур обернул голову на звук. Лицо у него было такое, как у человека, который делает шаг через порог и одновременно ещё его не сделал. Я знал это лицо: оно бывает у людей, переезжающих не в другой город, а в другую жизнь, и я видел его в зеркале. Только не у себя в восемьдесят четвёртом, а намного раньше и далеко отсюда.

Я ничего не добавил. Чай в наших чашках остыл.

Утром я вёз Артура в Курск. У него там были дела на день: банк, пара кабинетов, какие-то его старые завязки. Бэла оставалась у нас до вечера; таскать её по вокзалам и кабинетам было незачем. Вечером Валентина привезёт её прямо к московскому, и они с Артуром уедут в Москву вместе.

Это решение приняли вечером, тихо, без меня. Я узнал утром, когда Бэла вышла к завтраку без шали, в одном платье, с прибранными волосами; Валентина накрывала ей у окна. Артур уже был в пальто.

– Дорохов. Бэла полежит у вас. Вечером Валентина её привезёт к поезду.

– Хорошо.

– Я её таскать по Курску не хочу. У меня там на день – банк, два кабинета. Закрою и встречу её на вокзале.

– Понял.

Я не уточнил у Бэлы, согласна ли она. У неё было лицо человека, который ничего не объясняет: она хотела ещё посидеть в этом доме. Валентина у плиты глянула на меня, у неё свой телеграф, я уже говорил; на этот раз он передавал «не вмешивайся, я поняла».

Завтрак был короткий. Бэла ела медленно, отламывая хлеб, она теперь ела медленно всегда, это осталось после больницы, и за это время каждый кусок становился вкуснее, чем был. Артур пил чай стоя, не садился.

В девять я вышел с ним к «Волге». Машину к дому подал сам, снова без водителя. Лёша болел, и я понял, что и завтра поведу сам. У меня это вдруг стало знаком: Курск, Рассвет и обратно, мой маршрут, не Лёшин.

Артур поставил чемодан в багажник. Один большой; маленький, Бэлин, остался в доме.

Я обернулся к крыльцу.

Бэла стояла на верхней ступеньке, у перил. Без шали, в одной кофте; ей было холодно, но она не уходила. Валентина у двери рядом, с её шалью в руках; держала, не накидывала; ждала, пока Бэла обернётся. Между ними было расстояние в полшага. И между ними был ещё один разговор, не вполне законченный.

Они переглянулись. Не больше; это всё, что я заметил.

Артур пошёл к крыльцу. Поднялся, обнял Бэлу: коротко, обеими руками, головой к её виску. Произнёс ей одно слово по-армянски, тихо. Бэла ответила, тоже одно слово, тоже по-армянски. Я не стал прислушиваться, поскольку эти слова в нашем доме никому не предназначались.

Артур спустился. Подошёл ко мне. Протянул руку.

– Дорохов.

– Артур.

– Спасибо твоей жене.

– Скажу.

– И за всё.

– Не за что.

Он обернулся ещё раз, не к крыльцу, в другую сторону. На восточный край деревни, туда, где за крышами стоял коровник. Стоял, глядел секунд пять. Лицо у него было такое же, как вчера за столом, когда зазвенел чайник.

Потом сел в «Волгу» с моей стороны, на пассажирское, впервые сел не сзади, как полагается гостю, а вперёд, как местный. Может быть, вышло случайно. Может быть, нет.

Я завёл машину.

Бэла на крыльце уже была в шали: Валентина накрыла ей плечи. Кофту Бэла оставила на себе; шаль приняла. Кисти на перилах оставались белыми от холода, длинные.

Артур опустил стекло.

– До встречи, Дорохов.