Текст книги ""Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Дайре Грей

Глава10.

Белый Брод показался на исходе третьего дня пути. Сначала из-за леса выглянула колокольня – острая, как веретено, с тёмным крестом наверху. Потом потянулись поля, уже засеянные, с ровными рядами молодых всходов. Потом – первые дома: не приземистые, крытые соломой, как в Ольховке, а высокие, с тесовыми крышами и резными наличниками. А потом дорога влилась в широкий тракт, запруженный народом. Я никогда не видела столько людей в одном месте. Телеги скрипели колёсами, лошади фыркали и переступали с ноги на ногу, купцы кричали, крестьянки тащили корзины, дети шныряли между повозками. Пахло навозом, сеном, дымом, жареным мясом, пряностями – такой плотный, густой, многоголосый запах, что у меня закружилась голова. Воздух был тёплый, прогретый майским солнцем, и от земли поднимался влажный пар после недавнего дождя. – Ничего себе, – выдохнул Ивен, озираясь. Он сидел на передке телеги, вытянув шею, и глаза у него были как плошки. – Я такое только раз видел, – тихо сказал отец. – До войны. Когда ещё с ногами был. Рейн, сын старосты, правил коня уверенно, объезжая заторы. Он бывал на ярмарке не впервые и знал, куда ехать. Мы свернули с главного тракта на боковую улочку, потом ещё раз, и оказались на торговой площади – огромной, вымощенной бревенчатым настилом, уставленной рядами лавок, лотков, навесов и просто телег с товаром. – Нам туда, – Рейн показал кнутом в дальний конец площади. – Там места для приезжих. Кто первый встал, того и место. Но я знаю одно хорошее, у колодца. Мы протолкались через толпу и заняли место под старым раскидистым дубом, у самого колодца. Место и правда было хорошее – и вода рядом, и тень в жаркий полдень, и народу мимо ходит много. Ивен спрыгнул первым и начал распрягать коня. Отец, сидя в телеге, раскладывал товар – ложки, миски, лапти, свистульки. Я достала корзины с репой, мешок с горохом, вязку лука, мешочки с сушёными грибами и ягодами, пучки трав. – Красиво разложи, – прошептала Бриония, устраиваясь на ветке дуба надо мной. – Не как попало. Чтобы глаз цеплялся. Вон у соседа посмотри – у него репа рядками, как солдаты. И у тебя так же. Я оглянулась на соседнюю телегу. Там и правда товар был разложен с умом: горшки – по размеру, зерно – в мешочках с образцами сверху, зелень – пучками, перевязанными цветной ниткой. Я вздохнула и начала перекладывать репу ровными рядами, выставляя самые крупные напоказ. Лапти повесила на край телеги – они сразу привлекли внимание проходящей мимо женщины. Травяные сборы разложила на чистой тряпице и подписала каждый уголком: «от кашля», «от головы», «для сна», «для живота». Коряво, угольком, но разборчиво. – Уже лучше, – одобрила Бриония. – Теперь стой и улыбайся. Первые покупатели подошли ближе к полудню, когда схлынула утренняя суета. Но странное дело – шли они не только за товаром. Первым у нашей телеги остановился пожилой мужчина с окладистой бородой. Он долго вглядывался в отца, щуря подслеповатые глаза, а потом вдруг спросил: – Бран? Сын Ольховского мельника? Ты? Отец поднял голову от ложек и медленно кивнул. – Я. – Я ж тебя помню! – старик шагнул ближе. – Ты при Змеином Броде знамя удержал, когда всех положили. Мне кум рассказывал, он там был, рядом лежал. Ты ещё раненый был, а знамя не выпустил.Отец помолчал, потом отложил ложку. – Было такое, – сказал он тихо. – Давно. – Герой, – старик повернулся к своим спутникам. – Глядите, это ж Бран-знаменосец. Я думал, ты погиб. – Почти, – отец усмехнулся невесело и постучал костяшками пальцев по деревянной тележке. Старик купил три ложки и миску, хотя, кажется, они ему были не очень-то нужны. Но он заплатил полновесными медяками и долго тряс отцу руку. А за ним потянулись другие. К вечеру первого дня я поняла: люди идут не столько за репой или лаптями, сколько чтобы пожать руку Брану-знаменосцу, герою Змеиного Брода. Они вспоминали войну, называли имена, говорили о битвах. Отец отвечал скупо, но лицо его странно изменилось – будто он вспомнил, что когда-то был не только безногим резчиком, но и солдатом, которого уважали. Ивен сидел рядом и слушал, открыв рот. Кажется, он никогда не слышал этих историй – отец не рассказывал. – Ты знал? – спросила я тихо, когда покупатели схлынули. – Знал, что воевал, – ответил Ивен. – А про знамя – нет. Отец промолчал. Он гладил пальцем недоделанную свистульку и смотрел куда-то вдаль, за дуб, за площадь, за крыши домов. К вечеру плошка с деньгами потяжелела. Я пересчитала выручку, сидя в телеге и прикрывая медяки ладонью от чужих глаз. – Двадцать восемь медяков, – сказала я. – Это серебрушка и восемь сверху. Отец кивнул, но мысли его были далеко. Поздно вечером, когда площадь опустела и торговцы начали укладываться на ночлег, к нашей телеге подошёл мужчина – примерно отцовских лет, коренастый, с седыми висками и шрамом через левую бровь. Он шёл, чуть прихрамывая, и издалека махал рукой. – Бран! – крикнул он. – Точно ты! Мне кум сказал – Бран-знаменосец на ярмарке. Я не поверил. Отец поднял глаза – и вдруг улыбнулся. Первый раз за долгое время по-настоящему, широко. – Гарт, – сказал он. – Живой. – И ты живой, – Гарт подошёл, сгрёб отца в медвежьи объятия, приподняв с тележки. – Думал, не свидимся. Они обнялись. Я отошла в сторонку, оставив их вдвоём. Гарт оказался старым сослуживцем – они воевали вместе, лежали в одном лазарете. Он теперь жил в Белом Броде, держал кузницу. – Пойдём, – сказал Гарт отцу. – Тут таверна есть, «Золотая кружка». Пиво доброе, я угощаю. Посидим как люди. Сколько лет не виделись.Отец замялся, покосился на меня. – Иди, – сказала я. – Мы тут сами управимся. Ивен потом за тобой придёт. – Я сам дойду, – начал было отец, но я покачала головой. – Ивен придёт. И проводит. Не спорь. Отец улыбнулся и махнул Гарту. – Ладно. Уговорили. Они ушли в сгущающиеся сумерки, и я смотрела им вслед. Двое старых солдат – один на деревянной тележке, другой прихрамывая – катились к таверне, и в их голосах уже слышался смех. Ивен пошёл за отцом через пару часов. Я сидела у телеги, пересчитывала проданное и прислушивалась к ночным звукам – где-то пели, где-то спорили возчики, где-то ржала лошадь. Через полчаса Ивен вернулся, ведя отца под руку. Вид у Ивена был взъерошенный, на щеке краснела свежая ссадина, но он молчал. Отец, раскрасневшийся и слегка выпивший, улыбался виноватой улыбкой. – Дошли, – сказал он. – Дошли, – подтвердил Ивен, укладывая его в телегу. Позже я спросила у брата, что случилось. Он нехотя рассказал: когда он пришёл в таверну, какие-то местные парни начали смеяться над «безногим калекой». Ивен не стерпел. Слово за слово – и пришлось выйти на улицу, а там уж и до кулаков дошло. – Двоих разняли, – буркнул Ивен, трогая ссадину. – А третий убежал. Трусы. – Сильно досталось? – Мне – нет. Им – больше. Я вздохнула и дала ему тряпицу, смоченную водой. Он прижал к щеке и долго сидел молча. – Правильно сделал, – сказала я наконец. Ивен поднял глаза. – Правда? – Правда. Отца обижать нельзя. Он кивнул и, кажется, успокоился. На второй день торговля пошла бойчее. Лапти разобрали быстро – они были добротные, и те, кто не хотел тратить серебрушку на сапоги, брали наши. Травяные сборы ушли у пожилых. Репа и лук разошлись почти мгновенно. Горох взял мельник. Грибы и ягоды купила хозяйка постоялого двора. В перерыве между покупателями я прошлась по торговым рядам. Мне нужна была сеть – небольшая, для рыбной ловли. Ручей у Ольховки был полон рыбы, а мы до сих пор ловили её только руками, как медведи. Долго выбирала, пока не нашла подходящую – лёгкую, с мелкими ячейками, сплетённую из крепкой пеньковой нити. Торговец запросил три медяка. Я сторговалась за два с половиной. – Рыбу ловить будешь? – спросил продавец, заворачивая сеть. – Буду, – сказала я. – И детей научу. К вечеру второго дня плошка наша потяжелела до тридцати четырёх медяков. Третий день мы посвятили закупкам. Первым делом – инструменты. Лопата – три медяка. Я долго выбирала, пробовала рукоять, проверяла железо на звук – и нашла добротную, с кованым лезвием и гладким черенком. Серп – два медяка. Мотыга – одна, запасная, ещё два. Потом – одежда. Мы пошли в тканевый ряд, и там я зависла надолго. Простой серый лён, некрашеный, но крепкий – взяла отрез на три рубахи, четыре медяка. Шерсть на безрукавку отцу – ещё два. Нитки, иголки – ещё медяк. Тёплая шаль для Моры – я выбрала синюю, с простой вышивкой по краю, и не торговалась: два медяка.Соль – два медяка за меру. Гвозди – пригоршня за медяк. Два больших глиняных горшка для хранения зерна – три медяка. Когда я всё сложила в телегу и пересчитала остаток, в плошке осталось десять медяков. Полсеребрушки. – Хватит на кур через месяц, – сказала я, пряча плошку в поясной мешок. – И на семена, если что, – добавил Ивен. – И на соль, если кончится, – тихо сказал отец. Я сидела на краю телеги, смотрела на наши покупки – лопату, серп, мотыгу, ткань, шаль, соль, горшки, гвозди, сеть – и чувствовала, как внутри разливается спокойная, глубокая радость. Мы сделали это. Мы приехали на ярмарку с тем, что вырастили и сделали своими руками, и возвращались домой не с пустыми руками. У нас теперь есть инструменты. Есть одежда. Есть рыболовная сеть. Есть соль. Есть гвозди для крыши. Мы уже собирались в дорогу, когда к нашей телеге подошёл парень с птичьего ряда – тот самый, у которого мы не купили ничего, потому что цены были высоки. Вид у него был усталый и злой. В одной руке он держал клетку, в другой – объедок хлеба. – Эй, – окликнул он нас. – Петуха не надо? Забирайте за полмедяка. Я заглянула в клетку и обомлела. Петух был тощий до невозможности, облезлый, с голой шеей и потрёпанным гребнем. Одно перо в хвосте торчало криво, другое отсутствовало вовсе. Вид у него был совершенно несчастный – и одновременно гордый. Он держал голову высоко и смотрел на меня одним глазом (второй был прикрыт) с выражением глубокого презрения. – Зачем нам петух? – спросил Ивен. – А затем, что я его домой не повезу, – сказал парень зло. – Кур всех продали, этот остался. Тощий, никому не нужен. На суп пустить – мяса нет. А назад тащить – обуза. Заберите за полмедяка. Или просто так. Жалко птицу, если честно. Я присела перед клеткой. Петух скосил на меня здоровый глаз и издал звук – не кукареканье, а хриплое «кхе», как будто прочищал горло. – Ну и что мне с тобой делать? – спросила я его вслух. – Бери, – зашептала Бриония, возникая над моим плечом. – Смотри, какой красавец. Он будет будить тебя по утрам. – Красавец? – мысленно переспросила я. – Он харизматичный, – возразила Бриония. – И почти даром. Ты когда ещё такое найдёшь?– Ладно, – сказала я вслух, поднимаясь. – Забираю. Но за полмедяка ты мне ещё горсть зерна дашь, а то он до дому не дотянет. Парень с облегчением выдохнул, отсыпал зерна в тряпицу и вручил мне клетку. – Доброй тебе дороги, хозяйка. Имя ему дай, а то безымянный. Я понесла клетку к телеге. Петух внутри завозился и тихо кудахтнул. Кажется, он был рад, что его наконец забрали. – Ну вот, – сказала я, водружая клетку на телегу. – Теперь у нас есть птица. Ивен закатил глаза. – Ярмарка закончилась. Мы купили инструменты, ткань, соль. И петуха. Облезлого. – Нечаянно, – сказала я. – Всё теперь у нас есть, – засмеялся Ивен. – Лопата, серп, сеть и петух. Полный достаток. Отец заглянул в клетку и молча покачал головой. Но в глазах у него плясали смешинки. – Нечаянная покупка – тоже покупка, – сказал он. – Будет теперь птица. Через месяц ещё ярмарка, там и кур купим. – Через месяц купим, – сказала я, поправляя тряпицу на клетке. Петух, словно поняв, что речь о нём, открыл здоровый глаз и издал хриплое, но гордое «кукареку». Я рассмеялась. – Ну вот, – сказала Бриония, – а ты боялась, что не запоёт. Ещё как запоёт. Теперь будешь вставать с первой зарёй. – Я и так встаю рано. – Значит, с самой первой. С той, которую петухи видят, а люди – нет. На рассвете четвёртого дня мы тронулись в обратный путь. Телега теперь была загружена иначе: вместо мешков с репой и горохом – инструменты, ткань, соль, горшки, гвозди, сеть. Клетка с петухом стояла в углу, привязанная верёвкой к борту. Ивен правил конём, Рейн дремал на мешках. Отец сидел рядом со мной и смотрел на дорогу. Лицо его было спокойным. – Никогда не думал, что ещё раз на ярмарку съезжу, – сказал он. – Тем более – с товаром. – Это только начало, – сказала я. – Знаю, – он кивнул. – И знаю, что это ты. Ты всё изменила.Я не ответила. Я просто сидела и смотрела, как солнце поднимается над лесом, как дорога стелется под копыта коня, как ветер пахнет цветущей сиренью и близким летом. И думала о том, что впереди ещё много работы. Собрать второй урожай. Посадить третий. Ловить рыбу новой сетью. Починить крышу. Сделать запасы. А через месяц – снова ярмарка. И тогда, может быть, мы купим пару кур. И петуху не будет скучно. – Бриония, – позвала я мысленно. – М? – Спасибо. – За что? – фея, казалось, искренне удивилась. – За то, что осталась. Бриония помолчала. Потом я услышала тихое, довольное шуршание. – Пожалуйста, – сказала она. – Но самое интересное впереди.

Глава11.

Дорога домой началась с петушиного крика. Солнце ещё только показалось над лесом, а наша облезлая птица уже набрала воздуха в тощую грудь и выдала такое «кукареку», что Рейн спросонья чуть не выронил вожжи, а Ивен ударился головой о край телеги. – Чтоб тебя, – пробормотал он, потирая лоб. – И почему мы его купили? – Потому что он был дешёвый, – сказала я, поправляя тряпицу на клетке. – Очень дёшево, – подтвердил отец, и в его голосе мне послышалась усмешка. Петух, довольный произведённым эффектом, закрыл глаз и снова задремал. Кажется, свою утреннюю миссию он считал выполненной. Выезжали мы из Белого Брода неспешно. На выезде с ярмарочной площади стояла стража и сборщик податей – хмурый мужик в кожаном фартуке, с медной бляхой на груди. Он проверял телеги, считал товар, брал пошлину. – Что везёте? – спросил он, заглядывая в нашу телегу. – Инструмент купили, ткань, соль, – ответила я. – Товар свой продали, домой едем. Сборщик приподнял мешковину, осмотрел лопату, серп, мотыгу, пощупал отрез льна, кивнул на горшки. – С покупок пошлина – два медяка. Я развязала поясной мешочек и отсчитала два медяка. Мы специально отложили их с вечера – отец напомнил, что на выезде всегда берут налог. Сборщик ссыпал монеты в кожаный кошель и махнул рукой: – Проезжайте. Телега выкатилась за пределы ярмарочной площади. Белый Брод остался позади – с его шумом, пестротой, запахами жареного мяса и конского навоза, с его толпами и криками. Я сидела в телеге, привалившись спиной к мешку с новой лопатой, и чувствовала, как внутри медленно отпускает напряжение последних трёх дней. Бриония сидела у меня на плече, невидимая для всех, и расчёсывала волосы крохотным гребнем. – Хорошо, что ты петуха купила, – сказала она вдруг. – Ты же сама меня уговаривала. – Я не об этом. Хорошо, что ты его нечаянно купила. Это значит, что жизнь сама подбрасывает тебе подарки. Ты только не отказывайся. Я хмыкнула. Жизнь действительно подбрасывала подарки – то в виде мыльного корня, то в виде облезлого петуха. Но главным подарком была эта телега, везущая нас домой с инструментами, тканью и солью. К полудню мы остановились на привал у ручья. Распрягли коня, дали ему попить и пощипать траву. Я разломила краюху хлеба на четверых, достала горшочек с остатками козьего сыра, который нам дала Мора в дорогу. Ели молча, слушая, как журчит вода и как перекликаются птицы. Даже петух, которого мы выпустили из клетки поразмяться, не орал, а сосредоточенно клевал что-то в траве.До дома оставалось дня два пути. После привала Рейн тронул коня, и телега снова покатилась по тракту. Дорога здесь была хуже – колеи глубже, ухабы чаще. Нас то и дело подбрасывало на мешках, и я держалась за борт, чтобы не вывалиться. Ивен, сидевший на передке, хмурился и поглядывал на дорогу. – Осторожнее, – сказал он Рейну. – Тут булыжники торчат. – Вижу, – отозвался Рейн. – Объеду. Но один булыжник он всё-таки пропустил. Телега наскочила на него правым колесом – глухой, тяжёлый удар, от которого клацнули зубы. Конь всхрапнул, телега накренилась, и раздался громкий треск. Мы остановились. – Приехали, – мрачно сказал Ивен, спрыгивая на землю. Правое колесо треснуло. Обод разошёлся в двух местах, и несколько спиц вылетели из гнезда. Рейн, осмотрев повреждение, сплюнул в дорожную пыль. – Булыжник. Здоровый, чтоб его. Прямо под колесо ушёл. Чинить надо. – А запасное есть? – спросила я. – Откуда? Телега старая, запасного колеса у отца отродясь не было. Мы переглянулись. До дома ещё два дня пути. До ближайшей деревни, которую мы проехали утром, – несколько часов назад. Кругом лес, тракт пустой. – Чинить, – сказал отец. – Что умеем – то и чиним. Мы выгрузили покупки на обочину. Рейн и Ивен сняли колесо, осмотрели. Обод стянули верёвкой, которую я нашла в телеге. Спицы попытались вставить обратно, но они держались плохо. Отец, сидя на своей тележке, подсказывал и подавал инструменты – он знал толк в дереве. Я стояла рядом, чувствуя себя бесполезной, и думала о том, как глупо застрять посреди леса из-за булыжника. А потом я услышала шаги.Они приближались из леса – двое. Высокие, бородатые, в грязной драной одежде. У одного в руке была толстая суковатая палка, у другого – нечто вроде короткого ножа, похожего на заточенный обломок серпа. Они двигались быстро и молча, и лица у них были такие, что у меня сразу похолодело в животе. Не просто злые – отчаянные. Так выглядят люди, которым нечего терять. – Эй, – окликнул первый, тот, что с палкой. – Чего тут у вас? Ивен выпрямился. Рейн замер с молотком в руке. Отец медленно повернул голову. – Колесо чиним, – спокойно сказал он. – Езжайте своей дорогой, добрые люди. – Добрые, – второй хохотнул нехорошим смехом. – Мы-то добрые. А вы нам, может, поможете? Деньгами, едой. Мы тут недалеко остановились, в лесу. Нам бы на дорогу. Я почувствовала, как холод скручивается в животе в тугой узел. Эти двое были не просто нищими. Слишком грязные, слишком напряжённые, слишком быстро двигаются. Беглые. Точно беглые. – Денег нет, – сказал отец. – Сами с ярмарки, всё продали, купили инструмент. Вот, возьмите краюху хлеба, если голодны. Он достал остатки хлеба и протянул первому. Тот взял, но не ушёл. Вместо этого он обошёл телегу и заглянул в наши мешки. – Врёшь, старик. Вон у вас горшки, ткань. И лопата новая. Продадите – деньги будут. – Это не на продажу, – сказала я. – Это для хозяйства. Второй перевёл взгляд на меня. У него были светлые, почти бесцветные глаза, и смотрели они нехорошо – так смотрят на вещь, которую оценивают. – Девочка у вас бойкая. Ну, раз денег нет, тогда мы сами поищем. Он шагнул к телеге, и я поняла – сейчас всё случится. Сейчас они полезут, Ивен встанет на пути, Рейн замахнётся молотком, а дальше – нож и палка. И кровь. И всё, что мы везли домой с таким трудом, окажется в чужих руках. Страх ударил меня изнутри. Не обычный страх – животный, древний, который поднимается от земли и затопляет всё. Я не успела подумать. Не успела решить. Тело среагировало раньше разума. Я выбросила вперёд обе руки и закричала. Не слова – просто крик. Но вместе с криком из-под земли, прямо под ногами нападавших, вырвались корни. Толстые, бурые, стремительные – они пробили дёрн, как вода пробивает плотину, и взметнулись вверх. Каторжники не успели даже вскрикнуть. Лианы – а это были именно лианы, гибкие и невероятно прочные – обвили ноги первого, рванули его вниз, опрокинули навзничь и начали оплетать тело. Они действовали не как верёвки, а как живые существа – обхватывали, затягивались, спелёнывали руки вдоль туловища, прижимали колени к груди. Через несколько мгновений первый каторжник лежал на земле, похожий на мумию – только лицо оставалось открытым, и на нём застыл ужас.Второй попытался бежать. Он дёрнулся в сторону, к лесу, но лиана выстрелила из земли и захлестнула его лодыжку, потом вторую. Он рухнул лицом в грязь, и лианы тут же оплели его с головы до ног, так же туго и плотно, как первого. Я стояла с вытянутыми руками и не могла пошевелиться. Пальцы дрожали. Сила шла откуда-то из глубины, из земли под ногами, и я была не источником, а проводником. Земля услышала мой страх и ответила. На дороге наступила тишина. Слышно было только, как каторжники хрипят и пытаются освободиться, но лианы держали их крепче любой верёвки. Они были похожи на огромные зеленовато-бурые коконы, из которых торчали только головы. – Бриония, – прошептала я мысленно. – Молчи, – отозвалась фея. – Потом. Я медленно опустила руки. Рейн стоял с молотком, забыв его поднять. Ивен, бледный до синевы, смотрел на меня. Отец... Отец катился ко мне на своей тележке. Он не был испуган. Он смотрел на лианы, на спелёнутых каторжников, на меня – и на лице его было выражение, которое я не сразу поняла. Не страх. Не изумление. Узнавание. – Верба, – сказал он тихо. – Ты друид. Я опустила руки. Пальцы ещё дрожали. Я посмотрела на лианы, скрутившие беглых каторжников, и сама не могла поверить, что это сделала я. – Я не знаю, – проговорила я. – Я не хотела. Оно само... – Друид, – повторил Ивен, и в его голосе послышалась дрожь. Только теперь я поняла, что это не страх. Это восторг. – Как те, о которых рассказывали. – Да, – отец переглянулся с Рейном. – На войне я таких видел. Отец подкатился ближе. Он смотрел на лианы, и взгляд у него был не испуганный, а понимающий. – На войне с южными баронами, – сказал он, – у них были друиды. Они из земли корни поднимали, опутывали лошадей, останавливали целые отряды. Я сам видел, как один друид плёл лианы прямо из-под копыт. Мы тогда чудом ушли. А ещё были маги-огневики – те швырялись пламенем. И щитовики – могли прикрыть от стрел. Всякое было. Рейн, всё ещё сжимавший молоток, медленно кивнул. – Я не воевал, мал был. Но мужики в деревне рассказывали, – сказал он негромко. – Говорили, маги на войне страшное творили. И друиды, и огневики, и эти... как их... щитовики. Только я думал – брешут. А оно вон как. – Не брешут, – тихо сказал отец. – Я сам видел. А теперь и у нас свой есть. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела то, чего никогда не видела раньше. Гордость. Настоящую, спокойную гордость. – Свой, – подтвердил Рейн, опуская наконец молоток. – В Ольховке друида отродясь не было. А теперь есть. – Друид в деревне – это удача, – продолжал отец. – Им платят хорошо. За лечение полей, за отвод засухи, за то, чтобы земля родила. В Тарховке, говорят, жил друид – так он за один вызов серебрушку брал.– Серебрушку? – переспросил Ивен. – А то и две, – кивнул отец. – Если работа тяжёлая. Я стояла, чувствуя, как дрожь в пальцах постепенно утихает. Они не боялись. Они обрадовались. Они уже прикидывали, как мой дар может помочь семье. – Я не умею отводить засуху, – сказала я. – Научишься, – спокойно ответил отец. – Раз дар есть – научишься. Каторжники на земле завозились, и один из них прохрипел что-то неразборчивое. Я подошла к ним. Лианы держали крепко, как канаты. Оба пленника были спелёнуты так плотно, что могли только дышать и хлопать глазами. – Мы едем домой, – сказала я. – В Ольховку. Там вас сдадим старосте. Если будете вести себя тихо – останетесь живы. Если нет – повезём как есть, связанными. До самого старосты. Первый каторжник что-то пробурчал. Второй молча отвернулся. Они больше не выглядели опасными. Мы погрузили пленников в телегу, привязав их к борту для верности. Лианы я не убирала – они держали крепче любой верёвки, да я и не знала, как их убрать. Бриония молчала, и я не спрашивала. Колесо починили кое-как – стянули обод верёвкой, вставили спицы, укрепили гвоздями из наших покупок. Телега скрипела, но катилась. До вечера мы ехали молча. Каждый думал о своём. Я – о том, что только что произошло и что теперь будет. Ивен – о том, что его сестра оказалась друидом. Отец, наверное, – о том, как изменится наша жизнь. Рейн время от времени косился на меня через плечо и качал головой, словно не веря своим глазам. Когда солнце начало клониться к закату, мы остановились на ночлег у небольшого озерца. Развели костёр, разогрели остатки похлёбки. Пленникам тоже дали по ложке – не умирать же им с голоду. Я сидела у огня, обхватив колени, и смотрела, как пламя лижет сухие ветки. Отец подкатился ближе. – Ты как? – спросил он тихо. – Хорошо, – ответила я. – Даже не ожидала, что хорошо. – Дар выплеснулся, – сказал он. – Я такое видел. У друидов на войне так же бывало – в бою из них сила сама шла, без заклинаний. Это пройдёт.– Ты не боишься меня? Отец усмехнулся. – Ты моя дочь. Чего мне бояться? Я горжусь. Я почувствовала, как к горлу подступает комок, и отвернулась к огню. Ночью, когда все уснули – Ивен у костра, Рейн в телеге, отец на своей тележке, – Бриония выбралась из моего платка и села на колено. – Поговорим? – спросила она. – Поговорим, – согласилась я. – Ты использовала сильную сторону дара. Лианы из земли. Это не просто усиление роста – это призыв. Ты позвала растение, которое не было посеяно. Оно пришло из земли по твоему зову. – Я не звала. Оно само. – Конечно, само. Потому что ты испугалась. Сильный испуг – сильный выплеск. Дар сработал на пределе. Но теперь ты знаешь, что так можно. – Это плохо? – Это хорошо, – Бриония покачала головой. – Ты защитила семью. Ты не позволила их убить или ограбить. И теперь они знают, кто ты. И они не испугались. Они обрадовались. Я промолчала. Это правда – они обрадовались. Отец смотрел на меня с гордостью. Ивен – с восторгом. Никто не шарахнулся, никто не назвал ведьмой. Они сказали: «друид». И это слово прозвучало как обещание лучшей жизни. – Что теперь? – спросила я. – Теперь ты вернёшься домой и будешь жить дальше, – сказала Бриония. – Сажать репу, лечить травы, будить петуха. Но ещё – учиться. Твой дар только начал раскрываться. И то, что случилось сегодня, – это лишь первый шаг. – Первый шаг к чему? – К тому, чтобы стать настоящим друидом. Не просто девочкой, которая чувствует землю. А тем, кто с ней говорит. Я подняла голову и посмотрела на небо. Звёзды здесь были чужие, незнакомые – но светили так же ярко, как дома. И где-то там, за лесом, в двух днях пути, нас ждала Ольховка. Наш дом. Наш огород. Наша новая жизнь. – Бриония, – позвала я. – М? – А когда я стану «настоящим друидом», я смогу вырастить живой дом? Фея замерла. Потом медленно повернула голову и посмотрела на меня долгим, странно серьёзным взглядом. – Откуда ты знаешь про живые дома?– Слышала где-то, – я пожала плечами. – Слышала она, – пробормотала Бриония. – Ладно. Да, сможешь. Когда-нибудь. Но сначала научись хотя бы лианы не от страха вызывать, а по желанию. А то напугала всех. И меня заодно. – Ты же вроде бы ничего не боишься. – Я притворяюсь, – сказала Бриония. – А теперь спи. Завтра ещё ехать. Она забралась в мой платок, повозилась там, устраиваясь, и затихла. Я откинулась на мешок с тканью и закрыла глаза. Завтра – снова в дорогу. А послезавтра – дом. И начнётся новая глава. Не просто выживание. А жизнь – с даром, с надеждой, с верой в то, что всё получится. Петух, сидевший в клетке у костра, открыл глаз, посмотрел на меня и тихо кудахтнул. Кажется, он был согласен.