Текст книги ""Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Дайре Грей

Соавторы: Олег Ростов,Михаил Беляев,,Виктория Крафт,Влад Радин,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 344 (всего у книги 353 страниц)

Глава 4

В купе пахло угольной пылью и яблоками. Яблоки наши, последние из подвала, Антонина уложила их в плетёную корзинку: «На дорогу, Валюш. Дорога это всегда долго». Угольная пыль общесоюзная, бесплатная, к ней привыкаешь.

Валентина сидела у окна, в сером шерстяном костюме, который надевала в редких случаях. По её лицу шло то выражение, которого я не видел с прошлой осени: смесь сосредоточенности и лёгкого, едва различимого недоумения. Она ехала со мной впервые за столько лет, что я перестал считать. Поезд Курск – Минеральные Воды шёл вторые сутки.

– Паш, – сказала она, не отворачиваясь от окна. – Почему май?

– Праздники. У школы каникулы. У колхоза пауза между посевной и сенокосом. Пять дней свободны.

– Я не про это.

Я знал, про что она. Поставил стакан в подстаканнике на середину столика. Чай уже остыл, пора было звать проводника.

– Кравченко позвал ещё в феврале. Я тянул. Если не сейчас, то осенью, и осенью он же занят, а я занят. Окно здесь.

– Окно, – повторила она. – У тебя теперь всё по окнам.

Это была не претензия. Это была формулировка, после которой обычно следовало уточнение: Валя училка по призванию, любит ясность.

– Ты до Ставрополья ездил один. До Москвы один. До Кравченко в прошлом году собирался один. – Она наконец повернулась. – Что я делаю в этой поездке?

Хороший вопрос. У меня было два ответа: правильный и удобный. Удобный: «отдыхаешь, развеешься». Правильный: «мне нужно, чтобы ты увидела». Семейный кризис декабря 83-го мы разобрали словами, и слова сделали своё; но слова без картинок забываются.

– Ты ни разу не была на юге, – ответил я. – Лоза сейчас только раскрывается. И там Татьяна, жена Кравченко. Учитель. Историк.

– Историк, – Валентина задумалась. – Это уже теплее.

Поезд качнуло на стрелке. Стакан в подстаканнике звякнул. За окном пошла Воронежская область: лесополосы, поля, мелкие железнодорожные станции, где никто не выходит. Я в этой стране шесть лет; до сих пор удивляюсь, как мало в ней меняется пейзажа от Курска до Кавказа. Поля да лесополосы, поля да лесополосы. Одна и та же страна, размноженная до горизонта.

– Расскажи про Кравченко, – попросила Валентина. – Не в двух словах.

Я подвинулся ближе, отодвинул корзинку.

– Николай Трофимович. Пятьдесят пять. Директор совхоза «Путь Ильича», Минераловодский район. Совхоз больше нашего раза в полтора. Виноградники, гектаров четыреста. Плодовый сад, молочное стадо. Знаешь, что у них в зерне? Слабее нашего. Но в общей стоимости продукции одни из лучших в Ставрополье.

– Потому что виноград.

– Потому что виноград и яблоки. Удельная стоимость. С гектара виноградника, как с десяти гектаров пшеницы.

Она выдержала.

– А зачем тебе Кравченко?

Я выдохнул. Вот это и был главный вопрос, который она везла с собой от Курска.

– Затем же, зачем мне Корытин и Левин. Только Корытин это Москва, а Кравченко юг. Юг там другая школа управления. Они там лет на пять впереди нас по хозрасчёту. И…

Я задержался на полслове. Внутри сидела фраза, которую я не имел права говорить даже Валентине: и через год там, в Ставрополье, начнёт вырубаться виноградник, потому что Москва решит, что страна слишком пьёт. Эти четыреста гектаров пойдут под топор и под бульдозер. Я знаю это с точностью до месяца. И я еду к Кравченко в том числе для того, чтобы он, когда придёт постановление, помнил, что у него есть курский знакомый, который тоже не в восторге от идеи.

– … и мне нужно, чтобы у меня был друг на юге, – закончил я.

– Друг. Не партнёр.

– Партнёр это для обкома. Друг это для Кравченко.

Валентина потянулась к корзинке и взяла яблоко. Вытерла его рукавом, как Катя.

– Хорошо, – она прикусила. – Друг я понимаю.

Дальше мы держали тишину час. В купе вошёл проводник, забрал стаканы, принёс новые. За окном начиналась Ростовская степь.

– Паш, – окликнула Валентина, когда уже стемнело, – а Катя у мамы?

– У мамы.

– Не позвонит, если что.

– Позвонит. У мамы телефон. Зинаида Фёдоровна обещала проследить.

Она поправила воротник. Потом, выждав, добавила:

– Ты ведь знал, что я буду спрашивать.

– Знал.

– И всё равно ничего не подготовил.

– Подготовил, – отозвался я. – Просто не выстреливаю заготовками. Это не партсобрание.

Она впервые за день улыбнулась короткой, школьной улыбкой, какой улыбалась двадцать лет назад, когда я отвечал на её вопросы по русскому языку и попадал не во все.

– Ладно, – сказала она. – Спать.

* * *

Минводы встретили нас тёплым, влажным ветром и тем особым кавказским светом, какого нет нигде севернее Воронежа. Я сошёл на платформу первым, подал Валентине руку. Она ступила, оглядела вокзал, низкое, белёное, с лепниной по карнизу здание, и тихо проговорила:

– Боже мой.

От Валентины я такого почти не слышал. Отметил.

Кравченко стоял у машины, не «Волги», как у нас, а серого «Москвича-комби», такого же запылённого, как у нас. Хороший знак: председатель совхоза, который не выписал себе автомобиль чином повыше. Загорелое лицо, светлая кепка, усы. В одной руке букет нарциссов, явно домашних.

– Палыч! – крикнул он через площадь. – Ну наконец-то!

Подошёл, обнял. Передал букет Валентине.

– Валентина Андреевна, добро пожаловать в Ставрополье. У нас май, у нас солнце, у нас Татьяна стол накрывает третий час. Если опоздаете, она нас обоих не простит.

Валентина приняла нарциссы, чуть растерянно. Кравченко протянул ей руку, помог сесть в машину. Я сел сзади.

– Едем не на совхоз, – обернулся он через плечо. – Сначала домой. Татьяна сказала: «Привезёшь людей с поезда, сразу за стол». А завтра на виноградник.

– Завтра на виноградник, – повторил я, чтобы запомнить порядок.

– И послезавтра, и послепослезавтра. Виноградник у нас главная религия, после семьи.

Он засмеялся, негромко. Машина выехала с привокзальной площади и пошла по улице, обсаженной тополями. Тополя стояли в молодой листве; на лобовое стекло липла мелкая пыльца и дорожная влага. Дворники Кравченко включил, потом выключил.

– Бесполезно, – сказал он.

* * *

Виноградники начинались за окраиной села: широкими ровными рядами, на склонах, уходящих к горизонту. На самом горизонте, в дымке, стоял двугорбый профиль Бештау. За ним угадывался Эльбрус, но я не был уверен, что вижу его в самом деле, или мне кажется.

На винограднике нас встретил молодой агроном, лет двадцати восьми, худощавый, в кепке набекрень, в синем рабочем костюме. Армянин, по лицу видно. Звали его Ашот.

– Николай Трофимович, – обратился он к Кравченко по-деловому, – на седьмом участке хлороз. Похоже, питание просело. Железо или вода, пока не пойму.

– Думай, – ответил Кравченко. – К пятнице план. С расчётом по гектару.

– Сделаю.

Ашот повернулся ко мне, протянул руку. Рукопожатие у него было крепкое, как у Артура; ритм речи тоже похожий, с лёгкой инверсией.

– Павел Васильевич. Я слышал. У вас в Курской области молокопровод и колбасный цех.

– И ещё дозревочные камеры на сыр. Скоро.

– Сыр это серьёзно. У нас нет сыра. У нас зато масло. Сыр пробуем третий год, не получается.

– Закваска?

– Закваска. И температура. И дисциплина. Особенно последнее.

– А что у вас по молочному стаду? – спросил я, потому что разговор о сыре сам уходил туда.

– Триста двадцать голов. Удои ниже ваших. У нас климат: лето сухое, корма с осени слабее. Но мы не доим в рекорд. Мы доим в стабильность. Знаете формулу: лучше двенадцать литров каждый день, чем восемнадцать в среду и шесть в четверг.

– Знаю.

Ашот достал из кармана сложенный вчетверо листок: ведомость по бригаде. Цифры по доярке, по корове, по неделе. Аккуратно, в две колонки. Я просмотрел.

– У вас третья бригада по жирности сильнее нашей. Зоя?

– Зоя.

– Жир от люцерны, – кивнул Ашот. – У вас её мало.

– У нас её мало, – согласился я.

Я посмотрел на Ашота и почему-то подумал об Артуре. Не возрастом – ритмом. Та же собранность, та же привычка держать в голове не одну цифру, а всю цепочку. Через десять лет этот молодой человек, может быть, будет директором совхоза вместо Кравченко. А может, переедет в Москву, и его перемелет так же, как Артура. Невозможно угадать заранее.

– Знаете, – сказал я Кравченко, когда мы отошли от Ашота, – у меня в «Рассвете» друг почти такой же. Тоже армянин. Только постарше.

– И тоже из Москвы?

– Был. Сейчас переезжает к нам в деревню.

Кравченко глянул на меня внимательно.

– В нашем деле такие переезды против ветра. Зачем человеку из Москвы в деревню?

– Затем, что в Москве с ним обошлись плохо. А деревня простит.

– Деревня, – медленно повторил Кравченко, – простит, если заслужит. Если придёт работать, простит. Если придёт прятаться, нет.

Это была правильная формулировка. Я её запомнил.

Мы пошли вдоль ряда. Виноградная лоза была невысокая, ещё в розоватых почках; кое-где уже выпустила первые зелёные листья. Кравченко шёл медленно, ощупывал лозу.

– Хороший май. Мокрый. Грозы ночные, тёплые. Если июнь не подведёт, будет урожай как в семьдесят восьмом.

– А если подведёт?

– Если подведёт, будет как в восемьдесят первом. Тоже жить можно.

Он помолчал. Потом, не глядя на меня:

– Я слышу слухи. Про новую кампанию. По водке.

Внутренне я подобрался. Корпоративная привычка: когда собеседник заходит издалека, слушать, что он не сказал.

– Какие слухи?

– Говорят, готовят постановление. Жёсткое. Цены поднимут, продажу ограничат. И главное, будут давить виноделие. Нашего товарища спрашивают: «Зачем стране столько вина?»

Я сделал вид, что обдумываю. Внутри привычно щёлкнул управленческий счётчик, но здесь он был бесполезен. Здесь нужно было ровно столько, сколько мог сказать председатель курского колхоза, который иногда ездит в Москву и слышит обрывки.

– Николай Трофимович, я не в том кругу, чтобы знать точно. Но воздух, да. Воздух такой. Меньше продавать. Больше учить не пить.

– Учить не пить, – повторил Кравченко. – Это же лозу под топор.

– В нашей истории такое бывало.

Он остановился, оглядел ряды, уходящие к горизонту.

– Знаешь, я в этом совхозе четырнадцать лет. Виноградник не пшеница. Виноградник это двадцать лет до полного урожая. Сорт, схема посадки, орошение. Если срубишь, потом не восстановишь. Не за два года, не за пять. Никогда.

– Знаю.

– И всё же, будут?

Я выдохнул.

– Если будет постановление, разница будет не между «выполнить» и «не выполнить». Разница будет между теми, кто станет рубить живое, и теми, кто сначала прочитает каждую строчку, каждое приложение и каждую методику учёта.

Кравченко долго разглядывал меня. Потом наклонил голову, медленно, как человек, который принял решение, но решения не сообщает.

– Спасибо. Я понял.

Мы пошли дальше. Ашот ждал нас у трактора: у него были вопросы по гербицидам.

* * *

Валентина шла позади, метров в пяти. Я видел её краем глаза. Не отставала, не скучала, не смотрела по сторонам туристкой. Слушала. И не слова – слова она и в Курске слышала. Интонацию.

Позже, к вечеру, когда мы переодевались у Кравченко перед ужином, она негромко скажет, поправляя воротник:

– Ты с ним разговариваешь как с Кузьмичом.

– С Кравченко?

– С Кравченко. Как со своим.

И я пойму, что она увидела то, чего я ей словами не объяснял уже шесть лет: что у меня есть «свои» и «не свои», и география тут ни при чём. Ставропольский Кравченко – свой. А первый секретарь обкома в Курске, чью фамилию я дома не люблю произносить, нет. И что эта карта «своих» больше, чем ей казалось. И, кажется, расширяется.

* * *

Дом Кравченко стоял на тихой улице в селе, в десяти километрах от совхозной конторы. Каменный, под черепицей, с виноградной лозой у крыльца. Татьяна вышла встречать на крыльцо: невысокая, седеющая, в темно-синем платье; передник снять не успела.

– Валентина Андреевна! Наконец-то. Николай меня извёл: «Зайдут, зайдут». – Она обняла Валентину, как давнюю знакомую. – Устали?

– Устала.

– Значит, сначала за стол. Потом спать. Утром гулять.

В доме пахло мясом, тёплым хлебом и чем-то пряным, чего я не сразу узнал, кинзой. Стол в гостиной был накрыт на пятерых: четыре места уже заняты приборами, одно стояло в стороне, отдельно.

– Пятый? – спросил я у Кравченко.

– Заглянет к чаю. Старый знакомый из Ставрополя. Я тебе говорил, Иван Сергеевич.

Не говорил. Но это было из тех формулировок, на которые не возражают.

Сели. Татьяна подала суп: харчо, остро, как полагается. Валентина ела медленно, осторожно. Кравченко наливал, рассказывал про Ашота, про винодельческий цех, про племянника, который этой осенью идёт в военное училище. Татьяна вставляла учительские уточнения: «Не 'в этом году", а 'с осени"». Похоже на наш с Валентиной вечерний ритм, только зеркально.

– Валентина Андреевна, – обратилась Татьяна к жене через стол, – у вас в школе в этом году какие выпускники?

– Двадцать три человека.

– У нас восемнадцать. И из этих восемнадцати в институт собираются четверо. Остальные в техникум, в армию, замуж. Вы это видите как директор: толкает тех, кого не надо толкать?

Валентина не ответила сразу. Положила ложку.

– Я директор шесть лет. Сначала казалось, что толкает. Сейчас думаю иначе. У детей есть своё дно понимания, ниже которого они не опускаются. Если ребёнок может выдержать институт, он туда уйдёт. Если не может, мы только сделаем ему хуже, заставив поступить.

– Школа учит, а жизнь сортирует, – вставил Кравченко.

– Школа тоже сортирует, – уточнила Татьяна. – Просто аккуратнее.

Валентина впервые за вечер посмотрела на меня так, как смотрела дома. Без вопроса, спокойно. Я понял: ей с Татьяной интереснее, чем со мной.

– Николай, – обратилась Татьяна к мужу, – у вас опять рюмки на столе пустые. Это неприлично.

Кравченко налил. Где-то в коридоре часы пробили девять.

К чаю явился Иван Сергеевич.

Высокий, худой, в сером костюме: таких костюмов в провинции не носят, слишком хорошо сшит. Седые волосы, очки в тонкой оправе, лицо узкое, глаза внимательные. Я бы дал ему пятьдесят пять, но мог ошибиться: такие лица возраст скрадывают.

– Дорохов. Очень рад. Николай Трофимович много о Вас рассказывал.

Голос негромкий, академический, но с южным «г», мягким, не украинским, ставропольским.

– Иван Сергеевич. Взаимно.

Сели за стол. Татьяна налила чай. Кравченко поставил бутылку: не водки, домашнего, виноградного. Налил по половине стопки. Поднял.

– За встречу.

Мы выпили. Иван Сергеевич выпил до половины, аккуратно, поставил.

– Павел Васильевич, – заговорил он, – Николай Трофимович говорит, у Вас в «Рассвете» хозрасчётный эксперимент пятый год.

– Шестой.

– Шестой. Простите. И что, окупает себя?

Я уже понял, к чему мы идём. Это был не разговор с гостем. Это был разговор с проверяющим, но не из тех, кто пишет акт, а из тех, кто уносит в голове.

– Окупает. По прибыли на гектар: в три раза выше среднеобластного. По себестоимости молока: пятнадцать копеек литр против двадцати двух. По заработку колхозника: на сорок процентов выше среднего по району.

– И как у вас с трудовой дисциплиной?

– Лучше, чем было до эксперимента. Хуже, чем хотелось бы.

Иван Сергеевич чуть улыбнулся. У него была хорошая улыбка, короткая, по делу.

– Прямой ответ. Это я ценю.

– Меня учили: отчёт требует формы, разговор требует смысла. Путать невыгодно.

– Кто учил?

– Жизнь. И один секретарь обкома, который попросил не называть его фамилию.

Кравченко усмехнулся. Татьяна разлила чай по второму разу. Валентина сидела, опустив глаза в чашку, и поняла раньше меня, что это уже не ужин.

– Павел Васильевич, – продолжил Иван Сергеевич, – главный вопрос. Вы свою модель считаете тиражируемой?

Внутри у меня щёлкнуло. Это был ровно тот вопрос, ради которого я просидел три зимы над расчётами.

– Тиражируемой да. С оговоркой.

– Какой?

– Тиражируется не модель. Тиражируется условие, при котором модель работает. Если есть председатель, который понимает, что главный ресурс не земля и не техника, а человек, модель пойдёт. Если нет, не пойдёт никакая модель.

– То есть кадры.

– То есть кадры. Старая истина.

Иван Сергеевич выждал. Отпил чай не торопясь, как человек, для которого пауза была частью профессии.

– Дорохов, – наконец произнёс он, и я отметил, что он перешёл на фамилию: это не от неуважения, это от профессиональной привычки. – Ваше имя здесь уже звучало.

– Здесь это где?

Иван Сергеевич не сразу ответил.

– В разговорах, куда случайные фамилии не попадают. Михаил Сергеевич интересовался: кто в Курской области так упрямо считает себестоимость.

В комнате стало тише на полтона. Татьяна не подняла глаз от своей чашки. Кравченко разглядывал ножку бокала. Валентина не понимала, кто такой Михаил Сергеевич; я понимал слишком хорошо.

Я опустил голову. Коротко.

– Передайте, благодарен за внимание.

– Передам. – Иван Сергеевич снова улыбнулся, на полтона теплее. – У нас впереди длинная дорога, Дорохов. На длинной дороге особенно ценятся те, кто умеет считать и не врать в разговоре. Не пропадайте.

Он встал, поблагодарил Татьяну, пожал руку Кравченко. Мне отдельно, чуть дольше задержав ладонь.

– До свидания, Дорохов.

– До свидания.

Дверь за ним закрылась. Татьяна выдохнула, как будто всё это время держала дыхание. Кравченко снова налил по половине.

– Палыч, – спросил он, – ты понял, кто это был?

– Кажется, понял.

– И я кажется. – Он усмехнулся. – Будем пить за то, чего не было.

– Будем.

Мы выпили. Валентина наконец подняла глаза. В них было то особое выражение, которого я давно у неё не видел: ровное, спокойное, без вопросов. Она поняла больше, чем я ей рассказал в поезде.

* * *

Утром Татьяна повела Валентину в сад показывать яблони. Я остался на кухне с Кравченко, мы пили кофе из маленьких чашек.

– Спасибо, что приехал, – начал он.

– Спасибо, что позвал.

– Когда в следующий раз звони ты. У нас в августе виноград созревает. К этому времени, может, и поговорим о другом.

– О каком другом?

– О том, что будет, если постановление выйдет. У меня есть план. Хочу с тобой обсудить.

– План на бумаге или в голове?

– Пока в голове. На бумаге держать опасно.

Я прихлебнул кофе. Маленький, чёрный, как у Артура дома. Разница в одном: у Артура из джезвы, у Кравченко из эмалированного ковшика.

– Я вот что хотел спросить. – Кравченко поставил чашку. – У вас зерно, у меня виноград. Разные культуры, разные циклы. Но я слежу за вашими цифрами. Антонина у вас держит надой через жирность. Это работает потому, что у вас порода и кормовая база совпали. У меня бы не получилось.

– Почему?

– Жара. Наша корова даёт меньше, но молоко с другим белком. Если я начну гнать жирность, я выжму животное за два сезона. У нас рекорды живут год. У вас, в чернозёмной полосе, пять лет. Это не школа управления, это климат.

Я отметил. У меня в голове это всегда было записано иначе: «Антонина – система». А Кравченко поправил: «Антонина – система плюс земля». Простая мысль, но я её сам бы не сформулировал.

– Спасибо, Николай Трофимович. Это я возьму.

– Берите. У нас тут много чего лежит, что в Курске не пригодится. И наоборот. Поэтому мы с вами сейчас и пьём кофе.

– Обсудим в августе, – сказал Кравченко медленно. – Если слухи станут бумагой.

– Тогда и будем читать бумагу. Не слухи.

В саду Валентина смеялась, я слышал через открытое окно. Татьяна что-то рассказывала, Валентина переспрашивала. Странный звук: Валин смех в чужом саду. По радио в углу кухни диктор бубнил что-то про Олимпиаду в Лос-Анджелесе, международную обстановку и спортивную честь страны. Кравченко поморщился, выключил.

– Не до них сейчас, – буркнул он.

Когда мы вышли из дома, Татьяна обняла Валентину на прощание и тихо, чтобы я едва расслышал, проговорила:

– Валентина Андреевна. Ваш муж – настоящий. Не отдавайте его никому. Берегите.

Валентина обняла её в ответ. Молча.

* * *

В обратном поезде купе пахло углем и яблоками: другими яблоками, ставропольскими, прошлогодними, в плетёной корзинке, которую Татьяна дала на дорогу. За окном проходили те же лесополосы, та же страна. Мы с Валентиной сидели друг напротив друга, у окна, и пили чай.

– Паш, – начала она. – Михаил Сергеевич – это который?

Я смотрел в окно дольше, чем нужно.

– Один из тех, про кого в газетах пишут не каждый день, но в кабинетах слушают внимательно.

– Высоко?

– Достаточно.

Она поставила стакан. Потом снова взяла, обхватила его двумя руками, как Катя кружку с молоком.

– И он спрашивал твоё имя.

– Спрашивал. Через своих.

– Паш.

– Что, Валь?

Она держала стакан и смотрела в окно. Поезд качался на стыках. За окном начиналась Ростовская область, обратная, та же.

– Я с тобой.

Я не сразу понял, что она ответила на вопрос, который я не задавал. Потом понял.

Подвинул чай ближе к ней. Подстаканник звякнул. На стекле, в розоватом вечернем свете, отражались наши лица: два усталых, немолодых лица, которые ехали из Ставрополья в Курск, от новых своих к старым.

– Я знаю, Валь, – отозвался я. – Я знаю.