Текст книги ""Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Дайре Грей

Глава 6

Уборку мы начали третьего августа, в пятницу, и Крюков, как обычно, первое слово сказал на утреннем разводе сам – не дожидаясь моего. Он стоял у крыльца правления, в выцветшей светлой рубахе, с приколотым к нагрудному карману нашим списком полей по очерёдности, и уже надевал свои старые круглые очки, чтобы прочитать вслух.

– Поле семь – пшеница, озимая «Мироновская», по плану тридцать два, мы в неё верим на тридцать четыре. Поле двенадцать – следом, наша обычная «Безостая», план тридцать. Поле четырнадцать – Кузьмичу, последнее по графику, по сорту – «Аврора», в этом году ставлю тридцать пять минимум. Дальше – двадцать первое, ячмень, оно у нас отдельным циклом. Если не подведёт техника, всё закроем за восемнадцать дней. Если повезёт с погодой – в шестнадцать. Если подведёт и то и другое – в двадцать пять, и я не Крюков, а тётя Шура из райисполкома. Начинаем.

Бригадиры разошлись. Я постоял ещё минуту во дворе. Утро было сухое, стрекозиное, без облака – какое нам сейчас и нужно. Кузьмич свою кепку держал на затылке, что у него означало «ещё не решил», но не для меня; для бригады. Андрей – рядом с Кузьмичом, на полшага сзади, стоял ровно, без лишнего движения, и всё, что он не сказал за последний месяц вслух, говорило в его молчании: «я за этой кепкой».

Артур приехал во двор минут через десять, на нашем втором УАЗике, который он у Лёхи договорился держать на эту неделю под себя. Папка под мышкой, в свободной руке – список колонок горючего по нашим бригадам. Со снабжением мы вышли на уборку чисто, дизель в Льгов поступил восемнадцатого июля, как обещал Тараканов, и я на этой колонке – как и на двадцати тоннах сверх разнарядки – не стоял ни одной минуты. Стоял Артур.

– Дорохов, – сказал он, не здороваясь, – твоя задача на сегодня – не мешать. У меня по всем четырём колоннам график до восемнадцатого, я его вечером тебе на стол положу. Тебе на полях – только когда позовут, и не для звонка.

– Принято.

– Кузьмич свою «Ниву» взял со склада уже?

– С утра.

– Хорошо.

Он сел в машину, тронул, поднял пыль и уехал в сторону Льговского поворота – туда, где у нас стояла центральная заправочная точка для уборочной. Я остался у правления. Из окна Зинаиды Фёдоровны слышалось, как трещат деревянные счёты – она готовила формы по выработке для тока. На дороге к ферме медленно прошла Антонина с двумя бидонами; ферма во время уборки работала на той же смене, что и поле, плюс ещё одна – для тех, кто возвращался поздно. Это был наш шестой такой август, и каждое утро в первый день у меня был один и тот же короткий внутренний жест: проверка, что всё лежит на своих местах. Лежало.

* * *

Первые пять дней прошли так, как должны проходить первые пять дней хорошей уборки: тихо. Это самый обманчивый период – когда ничего не ломается, и каждый бригадир выходит на свои контрольные цифры, и на току у Митрича пшеница идёт ровным потоком, и Зинаида Фёдоровна к концу третьего дня уже считает накладные не пальцем по строке, а беглым взглядом сверху вниз. В такие дни председателю особенно полезно молчать. Я молчал.

На ток к Митричу я заехал утром девятого, в четверг. У него стоял обычный уборочный шум: вентиляторы сушильной установки, скребки норий, перекличка двух мужиков на эстакаде. Митрич, в брезентовом фартуке и с алюминиевым черпаком на длинной ручке, по очереди сыпал в мерные ёмкости с разных партий, проверял на влажность по своему ручному прибору, который он привёз ещё в семьдесят девятом и берёг как родного, и записывал цифры огрызком карандаша на дощечке. Меня он не сразу заметил; когда заметил, не оборвал работу.

– Палваслич, по полю семь – четырнадцать целых две влажности. По двенадцатому – четырнадцать ровно. Сушим минимально, экономим солярку. По плану в норму.

– Принято.

– На ферму у Антонины вчера ушло два центнера фуражного из вторичной очистки. Списывать?

– Списывай. Я подпишу к вечеру.

Антонину я встретил у самого выхода с тока. Она пришла за тем же фуражом – проконтролировать, чтобы не подмешали зерноотходов с грязью; знала Митрича пятый год, доверяла ему по работе, не доверяла по характеру. Они тихо ругались на эстакаде; Митрич доказывал, что если уж списали как фураж, то значит фураж, а не отборное; Антонина возражала, что фураж бывает разный, и от качества сейчас зависит, насколько у неё корова в декабре сядет в удои. Я в эту перепалку не входил. Сел в УАЗик и поехал к Кузьмичу.

На восьмой день, в пятницу десятого августа, я выехал к Кузьмичу на поле двенадцать, где его бригада добивала «Безостую». Было около одиннадцати; солнце уже ставило высокую тень от комбайна на стерню, и в воздухе стояла та особая августовская пыль, в которой пахнет хлебом, маслом и горячим металлом. Кузьмич сидел в тени собственной «Нивы» – комбайн он не глушил, он просто отодвинулся на пять минут. У ног стояла фляжка. Кепка была сдвинута на бок, на угол гумна, что у него означало «всё идёт по плану, но я устал больше обычного».

– Палваслич, – окликнул он меня, увидев. – Прокатишься со мной по краю?

– Прокачусь.

Я залез в кабину к нему, и мы пошли по краю поля, медленно, на третьей. Кузьмич держал руль одной рукой, другой иногда поправлял рычаг жатки. Шум стоял такой, что говорить можно было только в самое ухо. Он не говорил. Я тоже. Минут десять мы молча ехали; он смотрел вперёд и одновременно – куда-то на свою кепку в зеркале заднего вида. Потом, не оборачиваясь, не снижая громкости моторного шума, в самое ухо мне сказал:

– Палваслич, я к зиме думаю, как Андрея на бригаду ставить.

Я не сразу ответил. Не потому, что не ждал – ждал, всё последнее лето. А потому, что Кузьмич сказал это первым. И сказал он это первым у себя в комбайне, на ходу, с шумом, который заглушал и мой ответ, и моё лицо.

– К зиме, – отозвался я не сразу.

– К зиме. Уборка эта – моя. Дальше – он.

– Согласен.

– Вот и хорошо.

Он чуть прибавил ход, я вылез на краю, у обочины, и проводил его взглядом до следующего загона. Жатка резала ровно, копилка ссыпала зерно в накопительный бункер плотным сухим ручьём. Кузьмич в кабине сидел прямо. Со стороны это всё выглядело как обычная уборка обычной бригады, хорошо отлаженной и не первый год работающей вместе. Со стороны.

* * *

Поле четырнадцать у Кузьмича началось семнадцатого. Мы вышли на него последним из его клина: «Аврора», сорок гектаров, ровный, чистый массив, без блюдец, без сорной полосы по краю – два года с ним работали именно затем, чтобы здесь взять рекорд. Брал Кузьмич «Аврору» в третий раз: в восемьдесят втором сделал тридцать четыре, в восемьдесят третьем – тридцать пять и две, в этом году по всем нашим прикидкам – на тридцать шесть.

Семнадцатого вышли в семь утра. Было прохладно, до комбайна Кузьмич пешком прошёл от трассы по стерне предыдущего поля – метров четыреста; я подвёз его на УАЗике, но он за пятьдесят шагов до техники попросил остановить, вышел и дальше пошёл сам. Я видел, как он шёл: не быстрее обычного, но и не медленнее; кепка ровно. Андрей уже был у комбайна – проверял жатку, что-то говорил с механиком Митричем. При появлении Кузьмича он молча отошёл на шаг, и Кузьмич молча кивнул.

Жатву Кузьмич вёл сам. Я к нему в кабину больше не лез – не хотел отбирать ни одной минуты этого поля. Стоял с Крюковым у УАЗика, у дороги, и мы оба считали по часам и по бункерам.

К полудню стало ясно: идёт лучше, чем тридцать шесть.

В час Кузьмич сделал первую разгрузку в бортовой ЗИЛ, Митрич с током замерил по объёму и весу – и побежал к нам с бумажкой. Бумажка была короткая. По первой трети поля Митрич вывел проекцию: тридцать семь с половиной центнеров на гектар, если темп не упадёт.

Крюков снял очки, протёр их подолом рубахи, надел.

– Палваслич. Похоже, у нас сегодня – другой Кузьмич.

– Похоже.

– Если он будет держать темп до конца – это рекорд области.

– Если будет.

– Будет.

Темп Кузьмич держал. К пяти вечера он закрыл поле. Среднее по контрольным замерам Митрича – тридцать семь и две. Личный рекорд. Областной рекорд по «Авроре» в этом году – точно. Возможно – рекорд не только по «Авроре».

Кузьмич выехал из последнего загона, заглушил двигатель и из кабины долго не выходил. Минут пять. Потом вышел, не торопясь. По стерне дошёл до края поля, до маленького пенька от старого вяза, сел на этот пенёк и снял кепку. Положил её рядом, на стерню. Митрич, не дожидаясь моего слова, развернулся и ушёл. Крюков ушёл следом. Андрей остался у комбайна, на расстоянии метров тридцати, не подходил.

Я подошёл.

Сел рядом, на землю, не на пенёк. Травы я под собой не примял, потому что её там и не было. Кузьмич смотрел не на поле, а на свою кепку, лежащую рядом. Молчал. Я молчал тоже. Стало слышно, как далеко за лесом гудит чужая техника – у соседей, у Хрящевских, тоже шла уборка, и шла, по слухам, средне.

Минут через три Кузьмич сказал:

– Палваслич. Я свой потолок взял. Дальше – не я. Дальше – Андрей.

– Я понял.

– Ты не сразу понял?

– Не сразу. Я ждал, когда ты сам.

– Вот сам.

Он надел кепку. Не на угол гумна, не на затылок, а ровно – как надевают её редко, обычно в дни тоже отдельные, и я вспомнил, что видел этот ровный угол у него только дважды за пять лет. В январе восемьдесят третьего, когда мне вручили орден, и в апреле этого года, когда он впервые увидел в правлении новорожденную Лену Фроловых.

– Палваслич, – сказал он, – Андрея ты не торопи. Он у меня учится не на рекорд. Он у меня учится не падать.

– Не буду торопить.

– Хорошо.

Кузьмич встал. Я тоже встал. Андрей у комбайна повернулся к нам – и, увидев, что Кузьмич идёт в его сторону, шагнул навстречу. Но не больше, чем на шаг. Кузьмич остановился метрах в десяти, кивнул ему – и Андрей понял, что подойти ему нужно самому. Подошёл.

Что они сказали друг другу, я не услышал. Кузьмич держал руку на капоте комбайна, Андрей стоял лицом к нему. Минут пять. Потом Кузьмич сделал короткий жест в сторону кабины – как «садись» – и пошёл к своей «Ниве». Не оборачиваясь. Андрей постоял ещё с полминуты, открыл дверь, забрался в кабину Кузьмичёва комбайна и сел в его кресло, в первый раз. Поправил зеркало под себя.

В этот момент я услышал в себе – не на словах, на уровне звука – короткий внутренний щелчок, тот же, что в первый день уборки, у крыльца правления: проверка, что всё лежит на своих местах. На этот раз ответ был другой. Что-то одно с одного места только что переехало на другое – навсегда – и старое место теперь стояло пустым.

Домой я в тот вечер вернулся в десятом часу, позже обычного. Валентина уже легла Катю и сидела на кухне с тетрадями восьмого класса по литературе – у неё в этом году было два восьмых, и оба, по её словам, чем хуже занимались, тем выразительнее писали в сочинениях. Когда я вошёл, она оторвалась от красной ручки, посмотрела на меня внимательнее, чем обычно, и убрала тетрадь в сторону.

– Паш. Что у вас?

– Кузьмич взял тридцать семь и две.

– Личный?

– Личный.

Валентина встала и поставила на огонь чайник. Это был её жест на новости такого порядка: не комментарий, а действие, и в этом действии было больше понимания, чем в любых словах. У нас за шестнадцать лет так выработалось: новости, которые с цифрой, она запивает чаем; новости с именами – не запивает.

– Он тебе сказал то, что я думаю, что он тебе сказал? – спросила она, доставая из шкафа две чашки.

– Сказал.

– И ты согласился.

– И я согласился.

Она поставила чашки на стол, насыпала заварки, подождала. Чайник засвистел тихо, по-старому – мы с ним жили шестой год, как с третьим членом семьи. Она налила.

– Кузьмичу сколько?

– Пятьдесят шесть.

– Молодой ещё.

– Молодой. Только в комбайне после двенадцати часов на жаре пятьдесят шесть это уже не молодой.

Валентина помолчала. Потом, не глядя на меня:

– Андрею ты бригаду доверишь.

– С зимы.

– Хорошо. Он этого ждал.

– Я знаю.

– И ты этого ждал.

– Я тоже.

Она пододвинула мне чашку. Сама пить не стала – отнесла свою на подоконник, к открытой форточке; ночь за окном пахла сухой стернёй и далёким костром где-то за полями. Я сидел и пил чай, и думал, что у меня жена, которая по двум фразам считывает всю архитектуру моего рабочего дня, и считывает её точнее, чем я бы расписал её на бумаге; и эта способность жены – единственная вещь в моей жизни, на которую за шесть лет я так и не научился реагировать без короткой внутренней благодарности.

* * *

С Андреем я отдельно поговорил на следующий день, восемнадцатого, у себя в правлении. Ради разговора закрыл дверь и сказал Зинаиде Фёдоровне ни с чем не входить. Она кивнула, ничего не спросила.

Андрей сел напротив. Сел ровно – после армии он всегда садился ровно, как будто не до конца разрешал себе расслабиться даже в гражданском кресле. Лицо у него за лето стало суше; не старше – собраннее. Двадцать четыре года.

– Андрей, – начал я, – ты понимаешь, что Кузьмич решил.

– Понимаю.

– Бригадирство – твоё. С зимы. Технически – со снега; формально – на партсобрании в декабре оформим.

– Палваслич. – Он помолчал. – У меня восемь классов.

– У тебя – Кузьмич. Это побольше десяти классов. И год до института – ты к лету сдашь экстерном за десятый.

– Я думал об этом. Сомова в институте – она же помогает с заочным?

– Она. Я с ней свяжусь сам, скажу, что у нас на следующий год есть твой экстерн.

– Палваслич. Если я не вытяну.

– Вытянешь. Не вытянешь – на одном поле, не на бригаде. Бригаду я тебе даю не потому, что ты молодой. Я тебе её даю, потому что её даёт тебе Кузьмич. У меня лично – другие критерии, но в этом случае мои критерии – после его.

Он помолчал ещё. Глядя не на меня, а на стену за моим плечом, на портрет Черненко – четвёртый портрет за полтора года. Я заметил, что Андрей на этот портрет смотрит дольше, чем на меня; и подумал, что у этого портрета на стене нет привычки задерживаться надолго.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я согласен.

– Тогда так. До декабря – ты второй у Кузьмича на каждом поле. Ездишь с ним, делаешь, как он, и спрашиваешь, чего не понял. Документы – через Зинаиду Фёдоровну. С зимы – самостоятельные планёрки. С весны – твоя посевная.

– Принял.

Он встал. У двери обернулся:

– Палваслич, я Кузьмичу ничего не должен говорить?

– Не должен. Он уже всё сказал.

* * *

Среднее по «Рассвету» по итогам уборки получилось тридцать три и одна центнера с гектара. Это было на полтора центнера выше прошлого года и на два – выше плана. Зинаида Фёдоровна положила мне на стол сводку двадцать восьмого августа, ровно, без комментариев. Я расписался и отдал назад. Она унесла, я остался один, придвинул к себе блокнот и под колонкой «уборка-84» записал три строки. Кузьмич – тридцать семь и две (личный пик). Среднее – тридцать три и одна. Передача бригадирства – декабрь.

После сводки я сел подсчитать в голове. Шесть лет назад, когда я сюда пришёл, средняя урожайность по «Рассвету» была восемнадцать. Не двадцать, не двадцать с половиной – восемнадцать ровно. За шесть лет – почти вдвое. Если бы я это писал в отчёте для всесоюзного журнала, я бы сейчас, конечно, начал считать с базы тысяча девятьсот семьдесят восьмого, прикрутил бы коэффициент компании, добавил бы графу «факторы устойчивости» – и получился бы хороший отчёт. Без отчёта это были просто цифры в моём блокноте. И ещё – лица, по которым эти цифры распределялись. Кузьмич, Антонина, Крюков, Митрич, Зинаида Фёдоровна, Лёха, Андрей; теперь – Артур.

В этой части у меня в голове уже шёл свой счёт, и идти он начинал ещё раньше восемьдесят четвёртого – с того дня, когда я в первый раз открыл глаза в этом теле. Шесть лет. Это была не моя цифра, и никакой блокнот её не умещал. Я закрыл свой и убрал в стол.

* * *

Дымов приехал в «Рассвет» тридцатого августа, в четверг, без предупреждения – что у него было в духе. Серая обкомовская «Волга» экономического отдела въехала во двор после полудня, Дымов вышел один, без папки, без водителя в форме, в обычном сером костюме без галстука. В правлении сел напротив, отказался от чая, попросил воды.

– Павел Васильевич, – сказал он, отпив, – я к Вам с двумя предметами. Один – мой, второй – Стрельникова.

– Слушаю.

– Мой первый. Сводка по уборке. У Вас тридцать три и одна. По области средняя – двадцать шесть. У Хрящевского кустового объединения – двадцать три. У Тополева – тридцать. У Медведева – двадцать восемь. По нашей сети из четырёх вы первые, причём с отрывом. По области в целом «Рассвет» снова – лидер. Моё первое – поздравляю, неофициально.

– Спасибо.

– Второе. – Он отпил ещё. – Стрельников Вас в Курск зовёт. Примерно на третий-четвёртый сентября. Точное число будет в понедельник. Неофициальный разговор, у него в кабинете. Он отчитывается о Вашем хозяйстве в Москве, и хочет с Вами обсудить, как это формулировать.

– Какое Москве дело до моего хозяйства?

– Большое. – Дымов помолчал. – Вы в этом году – единственное хозяйство в области, которое, на их сегодняшний внутренний счёт, можно показывать в Москву как «работает по новым принципам и даёт результат». Сейчас в Москве идёт пересмотр того, как говорить про сельское хозяйство. Вы – удобный пример.

Я мысленно перевёл «удобный пример» в свой собственный язык. Для Стрельникова это означало: я могу показать тебя начальству и набрать очков. Для Москвы – у нас есть один живой случай, к которому можно прикладывать любые аккуратные слова, и слова не отвалятся. Для меня – увеличение видимости, что в наших обстоятельствах не всегда плюс.

– Алексей Петрович, – отозвался я, – а у Вас у самого по моему хозяйству – какой второй смысл? Вы у меня не в первый раз. Я по Вам уже учусь читать.

Дымов чуть улыбнулся одним углом рта.

– Второй смысл такой. Если Вас в Москве станут показывать слишком часто, у Вас здесь, в области, появятся новые любители. Со Стрельниковым у Вас сейчас – нейтралитет. С его замами – пока никак. Но если Москва начнёт о Вас думать, кто-то из его замов задумается о Вас тоже. И не в Вашу пользу.

– Кто-то конкретный?

– Фамилий пока не называю. Люди в обкоме двигаются. Не все будут смотреть на Вас глазами Стрельникова. Я Вам это говорю заранее – и официально не говорил.

– Принял. Что советуете на встречу со Стрельниковым?

– Слушать. Соглашаться формулировать с ним. Дать ему то, что он хочет, чтобы повезти в Москву. Цифры – пусть берёт. Имена – лучше без Ваших.

– Понятно.

Он встал. У двери, надевая шляпу – одну из тех серых, в каких в обкоме ходят мужики между сорока и пятидесятью, – обернулся:

– Павел Васильевич. Когда Стрельников Вам позвонит сам – а он позвонит, ему понадобится ещё что-нибудь Ваше до встречи, – отвечайте коротко. Не давайте ему по телефону ничего сверх того, что он сам спросит.

– Спасибо, Алексей Петрович.

– Не за что. Вы у меня в области – самая хорошая сводка за этот август. Я Вас берегу.

Он ушёл. Серая «Волга» вышла со двора и развернулась на дороге к Льгову.

* * *

Стрельников позвонил в понедельник, третьего сентября, в половине одиннадцатого утра. Его звонки я уже узнавал по задержке: сначала щёлкал коммутатор, потом в трубке появлялось приглушённое дыхание приёмной, и только потом – голос. На этот раз я снял трубку до того, как телефонистка успела сказать «Валерий Иванович».

– Дорохов, – представился я.

– Дорохов, добрый день. Стрельников.

– Добрый день, Валерий Иванович.

– У Вас по уборке – тридцать три и одна. Я правильно посмотрел сводку?

– Правильно.

– Хорошо. Я в среду в Москву везу справку по области. Хочу с Вами до отъезда переговорить. Завтра, во вторник, в шесть вечера, у меня в кабинете. Сможете?

– Смогу.

– Я Вам коротко скажу заранее, чтобы Вы подумали. Я отчитываюсь о Вашем хозяйстве как о примере новых форм организации труда. Цифры дадим Ваши, формулировки – мои. Хочу, чтобы Вы со мной их сверили.

– Принято.

– И ещё, Дорохов. – Он помолчал. На том конце было слышно, как кто-то у него в приёмной приглушённо разговаривает по второй линии. – Я Вас знаю не первый год. Я Вам поэтому говорю: Москва сейчас – это уже не та Москва, в которой мы с Вами начинали. Имена пошли новые. Старая моя графа – там – слабее. Так что осторожно. Я отчитаюсь – хорошо. Но дальше Вас могут начать слушать те, кто Вас не я. И к ним у меня ходов – нет.

Я понял, о ком он. И понял, что он сам пока ещё не понимает, кто из этих новых лиц через год будет сидеть на каком этаже. Я знал. Не вслух.

– Понял, Валерий Иванович, – сказал я.

– До завтра, Дорохов.

– До завтра.

Связь оборвалась. Я положил трубку и постоял у стола. За окном Зинаида Фёдоровна, не торопясь, развешивала по гвоздю на крыльце старую кошёлку для зерновых проб, чтобы просохла к завтрашнему дню. Над двором поднималась обычная сентябрьская пыль – не уже августовская, тяжёлая, а уже лёгкая, поднятая первыми утренними заморозками. До открытия второго магазина у нас оставалось две недели.