Текст книги ""Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Дайре Грей

Глава2.

Проснулась я от холода. Не от того бодрящего холодка, который заставляет глубже зарыться в одеяло и улыбнуться тому, что вставать ещё рано. От холода, который пробирается в кости, как вода в старую лодку, – медленно, неумолимо, до дрожи. Нос замёрз первым. Я сунула его под одеяло, но одеяло было тонким и кусачим, а от подушки тянуло затхлой соломой. Я открыла глаза. В очаге ещё теплились угли – тусклые, подёрнутые серым пеплом, как старая кожа. Мора уже возилась у огня, её силуэт вырисовывался на фоне красноватого свечения – худая спина, острые лопатки под серой тканью, быстрые, скупые движения. Она подкладывала хворост, и ветки потрескивали, нехотя занимаясь пламенем. Дым поднимался к закопчённым балкам и уходил в дыру под крышей. Я села. Голова слегка кружилась, но слабость уже не была такой всепоглощающей, как накануне. Тело слушалось лучше. Я спустила ноги с топчана и поставила их на земляной пол – холод моментально обжёг пятки, и я невольно поджала пальцы. – Проснулась? – Мора обернулась. – Сиди пока. Сейчас кашу будем есть. Каша. Я внутренне приготовилась к чему-то горячему и сытному. Организм требовал топлива – молодой, выздоравливающий, он гудел от голода, как пустой улей. Я накинула на плечи колючее одеяло и пересела на лавку, поджав под себя ноги. Пол был ледяной, несмотря на лето – земля в доме хранила ночную прохладу, и я вдруг поняла, что ходить босиком здесь не признак бедности, а просто норма.Мора сняла с огня чугунок и разлила его содержимое по глиняным мискам. Дети уже собирались – Тим вынырнул откуда-то из угла, где спал на соломе, Рута выползла из-под лавки, протирая глаза. Ивен вошёл с улицы, принеся с собой запах утренней сырости и свежего навоза. Лиски не было – позже я узнала, что она уже ушла к соседям помогать с уборкой. Мне досталась миска. Я заглянула внутрь. Это была не каша в моём понимании – скорее мутная жижа из разваренного зерна, напоминающего полбу, но темнее и мельче. Ни масла, ни соли, ни даже намёка на молоко. Я зачерпнула ложкой – деревянной, грубо вырезанной, с неровным краем, который царапал губу, – и попробовала. Вкус был... никакой. Прессный, чуть кисловатый, с лёгкой горчинкой в послевкусии. Зёрна разварились плохо, попадались твёрдые крупинки. Но я ела. Медленно, тщательно пережёвывая, потому что знала: голодному человеку нельзя глотать быстро – не насытишься. Я видела, как Тим вылизал свою миску до блеска, как Рута собрала крошки со стола и отправила их в рот. Ивен ел молча, глядя в одну точку перед собой. Мора свою миску поставила на край стола нетронутой. Я заметила это и хотела спросить, но что-то меня остановило. Потом, когда дети разбежались, я увидела, как она доела остатки из их мисок – буквально по ложке с каждой. Сердце сжалось. Эта женщина не доедала уже, наверное, много лет. После завтрака я попыталась осмотреться. Дом был мал – одна комната, совмещавшая кухню, спальню и мастерскую отца. У стены напротив очага стоял его рабочий угол: низкий верстак, на котором лежали деревянные заготовки, и корзина с готовыми изделиями – ложками, мисками, свистульками. В углу – груда сухого хвороста и несколько поленьев. Под потолком – пучки трав, связки лука, какая-то сушёная ботва. Мебель – стол, лавки, топчан. Всё грубое, тёмное, пахнущее старым деревом и дымом.У двери висела одежда. Я подошла ближе. Рубахи из той же серой некрашеной ткани, что и на мне – грубой, с неровными швами, кое-где заштопанными так часто, что штопка накладывалась на штопку. Штаны с заплатами на коленях. Верхняя безрукавка из овчины – жёсткая, со следами линьки, с проплешинами на боках. Я потрогала её и ощутила под пальцами сухую, почти картонную текстуру – овчину плохо выделали, и она задубела от времени и сырости. Никакой обуви – только у двери стояли деревянные колодки на верёвочных завязках, грубые, тяжёлые на вид. – Это отцовы, – сказала Мора, заметив мой взгляд. – Ему без надобности, а мы босиком. Летом-то ничего, земля тёплая. Я кивнула, но внутри что-то зашевелилось. Пятнадцать лет – и ни одной пары обуви. Зимой, наверное, сидят по дому. Или обматывают ноги тряпками, как я когда-то читала в книгах по этнографии. После завтрака Мора собрала корзину грязного белья. Я вызвалась помочь. Она посмотрела на меня с сомнением – видимо, прежняя Верба не горела желанием участвовать в стирке, – но спорить не стала. Мы вышли на улицу. Река была в пятнадцати минутах ходьбы – узкая, быстрая, зажатая между глинистыми берегами. Вода была такой прозрачной, что я видела каждый камешек на дне, каждый пучок водорослей, колышущийся на течении. Но когда я опустила в неё руку, у меня перехватило дыхание. Холодная. Не просто прохладная – ледяная, как талая вода в апреле. Пальцы заломило сразу, кожа покраснела и сморщилась. – Ничего, – сказала Мора, заметив моё выражение лица. – Привыкнешь.Стирали мы песком. Обычным речным песком, который Мора зачерпнула со дна и высыпала на мокрую ткань. Она тёрла рубаху о плоский камень, пересыпая её песком, и я видела, как грубая ткань выдерживает это испытание – не расползается, но становится тоньше с каждой стиркой. Я попробовала повторить её движения. Руки сразу замёрзли до локтей, пальцы потеряли чувствительность, песок царапал кожу, сдирая верхний слой. Через десять минут ладони горели, а бельё всё ещё было серым. – Долго ещё? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал от холода. – До полудня управимся, – ответила Мора. – Если не отвлекаться. До полудня. Я стиснула зубы и продолжила тереть. В какой-то момент я поймала себя на том, что смотрю на эту сцену со стороны – как женщина, привыкшая к стиральной машине и горячей воде, стоит по колено в ледяной реке и трёт бельё песком, – и вдруг расхохоталась. – Ты чего? – Мора подняла голову. – Ничего, – ответила я, отсмеиваясь. – Просто подумала: вот это я попала. Мора не поняла, но на всякий случай улыбнулась. Улыбка у неё была робкая, неуверенная – видимо, улыбаться она отвыкла. К полудню мы закончили. Бельё развесили на кустах у воды – пусть сохнет на ветру. Руки у меня были красные и саднили, но я чувствовала странное удовлетворение. Работа была сделана. Настоящая, простая работа, результат которой виден сразу. В этом было что-то правильное. На обратном пути я оглядывалась по сторонам. Деревня Ольховка оказалась маленькой – несколько домов, разбросанных вдоль просёлочной дороги, окружённых лесом. Дома были такими же приземистыми и серыми, как наш, с соломенными крышами и покосившимися заборами. У одного из домов я заметила кузницу – горн дымил, и оттуда доносились ритмичные удары молота. У другого – колодец с журавлём, вокруг которого толпились женщины с вёдрами. Дорога была неровной, в глубоких колеях, заполненных мутной водой после недавнего дождя.Климат здесь был... странный. Лето, но воздух пах осенью. Сырой, прохладный, с постоянным ветром, который дул с леса и приносил запах хвои и мокрой коры. Солнце показывалось редко, чаще небо затягивали низкие серые облака. Я подумала о вегетационном периоде, о сумме активных температур, о том, сколько здесь может вызревать культур, – и остановила себя. Рано. Сначала надо понять, как прожить здесь и сейчас. Дома меня ждало новое испытание – одежда. Моя собственная рубаха, которую я носила с момента пробуждения, провоняла потом и болезнью. Мора выдала мне другую – из того же сундука у стены, такую же серую и грубую, но хотя бы сухую. Я переоделась за печкой, стараясь не думать о том, когда в последний раз мылась. С мылом здесь, судя по всему, было туго – я не заметила ничего похожего ни у очага, ни в корзине с хозяйственными припасами. Штаны оказались коротковаты, рубаха – широкой в плечах, с чужого плеча, наверное Ивенова. Ткань пахла дымом и сушёными травами – местный аналог кондиционера. Я затянула пояс потуже, подвернула рукава и вышла к очагу. – Ничего, – сказала Мора, оглядев меня. – Сойдёт. Тим, игравший на полу с деревянной свистулькой, поднял голову и заявил: – Верба как пугало. Только красивое. Я хмыкнула. Комплимент был сомнительный, но я приняла его.День потянулся медленно и монотонно. Я помогала Море перебирать крупу – отделять камешки и чёрные зёрна от хороших. Пальцы быстро запомнили движение, и я погрузилась в медитативное состояние, слушая, как Тим насвистывает что-то на своей свистульке, как Рута возится с куклой из соломы, как Ивен колет дрова во дворе – глухие удары топора, треск поленьев, его ровное дыхание. Запахи сменяли друг друга: дым, сухая трава, древесная стружка, подгоревшая каша, холодная земля. Голод вернулся быстро. После водянистой каши на завтрак живот уже к полудню прилип к спине. На обед Мора сварила похлёбку из каких-то кореньев с добавлением горсти той же крупы. На поверхности плавали редкие капли жира – наверное, весь имевшийся в доме. Я съела свою порцию, чувствуя, как тепло разливается по телу, и тут же поняла, что этого недостаточно. Недостаточно для растущего организма, для выздоровления, для работы. Мы все не доедали. И это было не временное обстоятельство – это было состояние. Вечером, когда за окном сгустились сумерки и Мора зажгла лучину, я села на лавку и попыталась подвести итоги дня. Итак. Мы бедны. Очень бедны. Еды не хватает, одежды не хватает, инструментов нет – я заметила во дворе только старую мотыгу с щербатым лезвием и топор, которым Ивен колол дрова. И ещё нож у отца, которым он резал дерево. Никакой лопаты, никаких граблей, никакой пилы. Зимой здесь, судя по климату, холодно и снежно – к зиме надо готовиться, но с тем, что есть, не подготовишься. Что у нас есть? Отец режет ложки и миски, мать ведёт хозяйство, старший брат работает на износ, младшие помогают по мере сил. И я. Пятнадцатилетняя девочка, которая раньше «ничего не умела», а теперь ещё и память потеряла. Я не могу просто взять и начать раздавать агрономические советы – это вызовет подозрения. Но я могу начать с малого. С чего? С того, что умею. С наблюдения. С вопросов. – Матушка, – позвала я. Мора обернулась. – А чем вы вообще землю копаете? Я видела мотыгу. И всё? – А что ещё надо? – удивилась Мора. – Мотыгой копаем, руками выбираем. Лопату у кузнеца заказать – это деньги. А у нас их нет.– А у кого в деревне есть лопата? – У кузнеца, – ответил Ивен от двери. Он вошёл с охапкой дров и теперь складывал их у очага. – И у старосты. Ещё у мельника, но тот чужой не даст. А что? – Просто спросила, – сказала я. Но внутри уже крутился план. Если нельзя купить – можно одолжить. Если нельзя одолжить – можно обменять. Отец режет дерево. Деревянные ложки – это товар. Может быть, в деревне есть кто-то, кому нужны ложки, а у него есть лишний инструмент? Или можно найти другой способ. Я вспомнила, как мы в институте делали простейшие инструменты из того, что было под рукой: затачивали палки, использовали кости, плели корзины. Здесь, в этом мире, люди должны знать такие вещи – они живут в условиях, где каждый гвоздь на вес золота. Надо только спросить. Но это завтра. А сегодня я сидела у очага, смотрела в огонь и слушала, как за стенами воет ветер. Мои руки всё ещё пахли рекой – холодной, чистой, живой. Ноги замёрзли, несмотря на близость огня. Где-то в углу опять что-то шуршало, но я уже не боялась. Пусть шуршит. Я здесь чужая, но это не значит, что я беспомощная. Я агроном. Я умею ждать, наблюдать и делать выводы. И я обязательно придумаю, как нам выбраться из этой ямы. С этими мыслями я уснула – крепко, без снов, под тихое потрескивание очага и ровное дыхание спящих. Наутро предстояло много дел. Для начала – понять, где брать еду, пока огород не вскопан и не засеян. А для этого нужно было выйти за пределы дома и посмотреть, что растёт вокруг. Грибы? Ягоды? Съедобные травы? Всё это было в моей голове, упакованное где-то между курсом ботаники и многолетним опытом полевых экспедиций. Оставалось только применить. И ещё этот шорох. Я готова была поклясться, что он не прекратился, а просто затаился – и ждал.

Глава 3.

Проснулась я оттого, что в нос набилась труха. Я чихнула – громко, отчаянно, всем телом, – и Тим, спавший на своей лежанке у стены, подскочил как ужаленный. – Что? Что такое? Пожар? – Хуже, – мрачно сказала я, вытаскивая из волос соломинку. – Подушка. Тим уставился на меня мутными со сна глазами, ничего не понял и рухнул обратно на свою подстилку. А я села на топчане, пощупала то, на чём спала, и тяжело вздохнула. Это была не подушка. Это был мешок с лежалой соломой, которая за несколько лет превратилась в спрессованную, колючую массу с душком погреба и старой пыли. Неудивительно, что каждое утро я чувствовала себя так, будто меня всю ночь молотили цепом. Я потянулась, разминая затёкшую шею, и огляделась. Очаг уже потрескивал – Мора, как всегда, встала первой и возилась с огнём. Её худая спина в сером застиранном платье мелькала на фоне красноватых углей. Пахло дымом и разогретой глиной. С улицы тянуло холодной сыростью – лето летом, а утра здесь были зябкие, как октябрьские. – Мора, – позвала я, спуская ноги на ледяной земляной пол и тут же поджимая пальцы. – А давно мы солому в постелях меняли? Мора выпрямилась и удивлённо посмотрела на меня через плечо. На лбу у неё уже блестели капельки пота от жара очага. – Давно. Ещё до твоей болезни. А что? – Она мёртвая, – сказала я. – Слежалась, труха одна. И пахнет сыростью. Ты понюхай. Мора недоверчиво подошла к Тимовой лежанке – мальчишка уже снова задремал, свернувшись калачиком, – наклонилась и втянула воздух. Потом поморщилась. – Пахнет, – признала она. – Но где ж свежую взять? Косить некому. Ивен один не разорвётся, а серпа у нас всё равно нет. – Серпа нет, – согласилась я. – А руки есть. Я нарву. – Руками? – Мора недоверчиво хмыкнула. – Много ты нарвёшь? – Нарву, – упрямо повторила я. – Тим мне поможет. Правда, Тим?Тим, который притворялся спящим, немедленно открыл глаза и закивал с энтузиазмом. Ему, похоже, надоело кашлять по ночам от трухи не меньше, чем мне. После завтрака – всё той же водянистой каши из разваренного зерна, пресной до тоски, – я взяла корзину и нож и отправилась в лес. Ивен увязался за мной: сказал, что ему всё равно надо хворост собирать, да и за мной, «беспамятной», присмотреть не помешает. Я не спорила. В конце концов, я и правда ещё плохо знала этот лес, а одной ходить по незнакомой чаще – удовольствие сомнительное. Лес встретил нас запахом мокрой коры и хвои. Под ногами пружинил ковёр из опавшей листвы и мха – я ступала босиком и каждой клеточкой кожи ощущала холодную, влажную, живую землю. Это было удивительное чувство: не просто идти по лесу, а чувствовать его подошвами, читать его поверхность, как слепой читает шрифт. Здесь – мягкий мох, там – скользкая глина, дальше – россыпь сосновых иголок, колючих и сухих. Мои старые ноги, привыкшие к асфальту и сапогам, такого не знали. Я крутила головой, выхватывая взглядом знакомые и незнакомые растения. Папоротник-орляк – съедобный, но уже отошёл. Крапива – двудомная и глухая, обе годятся в суп. Щавель – мелковат, но несколько листиков я сорвала и сунула в корзину. Подберёзовики – один, второй, третий, с коричневыми шляпками, влажными от росы. Я срезала их ножом, стараясь не повредить грибницу, и вдыхала их сырой, плотный, чуть сладковатый запах. Ивен шёл впереди и изредка оглядывался. Видимо, ждал, что я начну хватать поганки или спотыкаться о корни. Но я не спотыкалась. Я чувствовала лес – не мистически, а вполне конкретно, как агроном чувствует поле: по составу трав, по цвету мха, по тому, как деревья тянутся к свету. Это было моё, родное, понятное. – Смотри, – Ивен присел у трухлявого пня и показал на семейство опят. – Эти бери, хорошие.Я присела рядом и аккуратно срезала грибы. Пальцы у меня уже были в земле, под ногти набилась прелая листва, и от этого было удивительно хорошо – как будто я наконец занялась настоящим делом. – Ты откуда знаешь, какие грибы брать? – спросил Ивен. – Раньше ты их путала. Вечно то мухомор принесёшь, то поганку. – Горячка, – сказала я, не моргнув глазом. – После неё, говорят, люди меняются. Может, мне грибное знание передалось от какой-нибудь бабки-травницы. Ивен хмыкнул, но промолчал. Потом я увидела то, от чего сердце забилось быстрее. На небольшой поляне, в тени старых елей, росли кустики с жёсткими тёмно-зелёными листьями и мелкими белыми цветками. Я присела на корточки и осторожно выкопала одно растение ножом. Корень был толстый, мясистый, светло-коричневый снаружи и белый внутри. Я отломила кусочек, растёрла между пальцами, понюхала. Запах слабый, травянистый, но когда я капнула на него водой из фляги и растёрла снова, между пальцами заскользила чуть пенящаяся, мыльная масса. Мыльный корень. Или что-то очень на него похожее. – Что это? – Ивен наклонился рядом. – Мыло, – сказала я. – Точнее, почти. Если отварить – будет пениться. Можно руки мыть, лицо, посуду. Лучше, чем песок. – Из корня? – Из корня. Ивен снова хмыкнул – у него это, кажется, был универсальный ответ на все мои странности. Но помогать набрать корней не отказался. Мы накопали целую кучу, стараясь оставить часть растений нетронутыми, и двинулись обратно. Корзина к тому времени уже оттягивала руки, и я чувствовала, как молодые мышцы гудят от приятной усталости.По дороге домой я заметила ещё кое-что. Дикий лук – мелкий, но душистый. Ромашка – пригодится от простуды. И молодая крапива, которую я нарезала побольше. Всё это богатство отправилось в корзину, и к дому я подходила с чувством, близким к ликованию. Не хлебом единым жив человек – особенно если хлеба пока нет. Дома меня встретили как героя. Мора заглянула в корзину и ахнула: – Верба, ты где столько набрала? И что это за корни? – Сейчас покажу. Я высыпала добычу на стол и первым делом отложила грибы и зелень – Море на обед. Потом взялась за мыльный корень. Тщательно промыла его в ведре с холодной водой, очистила от земли и нарезала тонкими ломтиками. Дети облепили стол, как воробьи, и следили за каждым моим движением. – Варить будем? – спросил Тим, заглядывая в чугунок. – Варить, – подтвердила я. – Только не суп. Мыло. – Мыло? – Рута недоверчиво сморщила нос. —Что это из корней? – Из корней. Вот увидишь. Я залила нарезанные корни водой и поставила чугунок на огонь. Когда вода закипела, по дому поплыл травянистый запах – с лёгкой горчинкой, не противный, но необычный. Я помешивала отвар ложкой, и постепенно вода начала мутнеть, а на поверхности появилась слабая пена. Через полчаса я сняла чугунок с огня, процедила отвар через чистую тряпку и набрала полную миску мутноватой, пахнущей лесом жидкости. – И что теперь? – спросила Мора, подходя ближе. – Теперь моем руки. Давай сюда свои. Мора нерешительно протянула ладони – шершавые, в трещинах, с тёмными ободками въевшейся грязи вокруг ногтей. Я зачерпнула отвар, растёрла между её ладоней – и появилась пена. Лёгкая, скользкая, чуть зеленоватая. Мора смотрела на свои руки, как на чудо. Грязь отходила, вода в миске темнела, а кожа становилась чистой – впервые за долгое время по-настоящему чистой. – Чудеса... – прошептала она. – Не чудеса, а мыльный корень, – сказала я. – В лесу растёт. Теперь будем им мыться. И посуду мыть. Руки хотя бы.Тим, разумеется, тут же сунул свои лапы в миску. За ним – Рута. Даже Ивен, который старательно делал вид, что ему это неинтересно, подошёл и молча ополоснул руки. Вода после него стала почти чёрной – бедный парень целыми днями таскал дрова и копался в земле. – Смотри, – Тим показал мне свои мокрые ладони. – Они скрипят! – Это хорошо, – засмеялась я. – Значит, чистые. Вечером того же дня, управившись с ужином, я села у очага и задумалась. Мыльный корень – это здорово. Но одежду им не отстирать. Для стирки нужно что-то посильнее. И я знала что. Щёлок. Обычный древесный щёлок, который варили ещё мои предки в русских деревнях. Я помнила, как бабушка рассказывала: брали золу из печи, заливали кипятком, настаивали – и получалась щелочная вода, которая разъедала жир и грязь. Никакой магии – чистая химия, доступная любой крестьянке с печью. А золы у нас сколько угодно. На следующее утро я взялась за дело. Сначала аккуратно выгребла золу из очага – самую верхнюю, самую чистую, без углей и крупных кусков. Зола была лёгкая, почти невесомая, серо-пушистая, и пахла холодным костром – сухой, минеральный запах, от которого щипало в носу. Я завязала лицо тряпкой, чтобы не вдыхать едкую пыль, и просеяла золу через старую тряпицу. – Что ты опять затеяла? – спросила Мора. Она уже привыкла, что от меня в любой момент можно ожидать чего-то странного. – Щёлок, – ответила я. – Для стирки. Чтобы не руки в кровь о песок, а как люди. Я вскипятила воду в чугунке и медленно, тонкой струйкой залила золу. Она зашипела, и по комнате поплыл влажный, щелочной, чуть едкий запах. Я помешивала смесь ложкой, наблюдая, как вода темнеет, становясь мутно-серой, а потом накрыла миску чистой тряпкой и оставила настаиваться. – И долго теперь? – спросил Тим. Он крутился рядом, пытаясь засунуть нос в миску, и я легонько шлёпнула его по макушке. – Несколько часов. Лучше до завтра. Будет крепче. Но уже к вечеру я не выдержала. Жидкость отстоялась, стала почти прозрачной, с желтоватым оттенком. Я осторожно слила верхний слой в другую посудину и попробовала пальцем – скользкая, мыльная на ощупь. Получилось.Для пробы я взяла старую тряпку, которой Мора вытирала стол, – серую, засаленную, с въевшимися пятнами от похлёбки. Окунула в щёлок, потёрла между костяшками пальцев – и грязь начала отходить. Не так быстро, как от стирального порошка из моего мира, но гораздо, гораздо лучше, чем от холодной речной воды или песка. Я тёрла и тёрла, чувствуя, как щёлочь слегка пощипывает кожу, и ткань постепенно светлела. – Работает, – сказала я вслух. – Мора, смотри. Мора подошла, потрогала мокрую тряпку, посмотрела на свои пальцы – чистые, без серого налёта. На лице её медленно расцвела улыбка – одна из тех редких улыбок, от которых вокруг глаз собираются морщинки, а в самих глазах появляется что-то светлое. – Из золы... – прошептала она. – Надо же. Всю жизнь золу выбрасывали, а тут... – А тут такая штука, – кивнула я. – Теперь стирать будем. Завтра покажу, как с кипячением. После ужина я взялась за то, с чего, собственно, начался мой день – за солому. Мора выделила мне старую мешковину, и мы с Тимом отправились на ближний луг. Серпа у нас не было, поэтому я рвала траву руками – выбирала самую мягкую, самую сухую, без колючек и репьёв. Пальцы быстро покрылись мелкими порезами от осоки, но я не обращала внимания. Тим бегал вокруг, таскал мне охапки тимофеевки и пырея, и через час мы вернулись домой с целой горой пахучей, ещё тёплой от солнца травы. – Теперь её надо высушить, – сказала я, раскладывая траву тонким слоем у очага. – Чтобы не прела. Мора кивнула. Она уже не спорила, не задавала лишних вопросов – просто смотрела и запоминала. Ивен помог мне вытряхнуть старую солому из Тимовой лежанки и моего топчана. Труха полетела во все стороны, Тим чихал, Рута смеялась – поднялась весёлая кутерьма, какой этот дом, наверное, не видел давно.Когда новая трава подсохла и мы набили ею постели, я легла на топчан и замерла от удовольствия. Пахло лугом, летом, мёдом. Солома была мягкой, упругой, она не кололась, а обнимала – и я вдруг почувствовала, как сильно устала за эти дни, и какое это счастье – просто лечь на чистую, свежую постель. – Ну как? – спросила Мора. – Как на перине, – честно ответила я. Тим уже спал, зарывшись носом в траву. Рута устроилась рядом с матерью, свернувшись клубочком. Ивен сидел у двери и, кажется, впервые за долгое время не хмурился. – Верба, – позвал он тихо. – А? – Ты правда после горячки другая стала. Я сначала думал – притворяешься. А теперь... – он замолчал, подбирая слова. – Ты как будто старше. И умнее. И знаешь всё. Я усмехнулась про себя. Если бы ты знал, Ивен, насколько старше. Но вслух сказала другое: – Горячка разная бывает. Иногда она ломает, а иногда... прочищает мозги. Ивен кивнул – кажется, объяснение его устроило. Я закрыла глаза и стала слушать, как потрескивает очаг, как дышат спящие, как шуршит за стеной ветер. А потом – уже знакомый тихий шорох. Кто-то крался в соломе, перебирал лапками, возился. Я улыбнулась. – Доброй ночи, – прошептала я. Шорох на секунду затих, а потом возобновился – как будто невидимый квартирант ответил мне тем же. Засыпала я с чувством тихой, спокойной радости. День прошёл не зря. У нас теперь есть мыльный корень и щёлок – а значит, чистое тело и чистая одежда. У нас есть свежая солома в постелях – а значит, здоровый сон без кашля. У нас есть грибы и травы – а значит, завтрашний обед будет чуть сытнее. Я ещё не знала, какие трудности ждут впереди. Но здесь, в темноте бедного покосившегося дома, на подушке из луговой травы, я чувствовала себя почти счастливо.