Текст книги ""Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Дайре Грей

Соавторы: Олег Ростов,Михаил Беляев,,Виктория Крафт,Влад Радин,Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 347 (всего у книги 353 страниц)

Глава 7

Гостиница «Курск», ресторан, вечер вторника 4 сентября. Бордовые скатерти. Хрустальная люстра, плотно увешанная пылью; за пять лет, что я её видел, никто, видимо, ни разу не поднимал стремянку. В углу – вокально-инструментальный ансамбль: скрипка, баян, ритм-гитара. Без пения. По вторникам пения не положено.

Стрельников ждал у окна. Серый костюм, галстук в косую полоску, седина в висках в этом году видна без подсветки. На столике две минералки, графин водки «для отчётности» (его собственное определение, я слышал его в марте) и закрытая записная книжка, у которой рабочая страница угадывалась по едва заметному загибу.

Он жестом указал на стул, и я сел напротив. Официант, тот же, что в марте, узнал меня и поздоровался глазами, не голосом, потом ловко поставил приборы. Меню Стрельников отодвинул и заказал за двоих: двойную солянку, бефстроганов, без водки. Я добавил минералку. Официант ушёл.

– Поздравляю. Тридцать три и одна. Лидер области. Дымов мне положил справку.

– Спасибо.

– Не мне спасибо. Дымов хорошо считает и хорошо строит в график. Мне нужно поднять Вас в Москву на этой неделе. По молочной переработке и зерну. Хочу свериться по формулировкам.

Я кивнул и достал свою рабочую тетрадь. Стрельников начал диктовать, а я писал короткими кустами, как привык: «коэф. молокоотдачи», «приращение по сети», «удельная себестоимость по творогу». В голове сам собой сложился привычный переговорный счёт: спорить не о праве собственности на цифры, а о том, кто ими пользуется. Ничего нового; меняется только водка вместо кофе. Внутри этой мысли я приписал, ниже строчки про творог: «Стрельников берёт наш отчёт в работу, но не пишет его. Считать соответственно.»

– Цифры – Ваши, формулировки – мои, – закрыл свою книжку Стрельников. – Не наоборот.

– Понимаю.

– И ещё. Вторая точка торговли, у Медведева. Открытие – когда?

– На этой декаде. Двадцать второго планируем, в субботу.

– Райпо жалуется. У меня лежит письмо.

– Ожидаемо.

Стрельников чуть отодвинул графин, как будто этим жестом отодвигал и письмо.

– Я положу его под сукно. Дорохов, я Вас прикрываю по нескольким линиям одновременно. Просто – для Вашего понимания.

– Понял, Валерий Иваныч.

– Хорошо, что понял.

Он впервые за вечер позволил себе не-улыбку, тонкую, как на квитанции, и сказал, что в Москве я заеду к нему, по пятнадцать минут на каждый из вопросов. Принесли солянку. Дальше говорили о погоде, о пшеницах нового сорта, о том, что в Курске наконец-то достроили объездную: мирные темы взрослых людей, у которых всё уже сказано. Когда я выходил в приёмную и закрывал за собой дубовую дверь, в голову уложилась короткая строчка, которую я записал уже у машины: «он положит письмо под сукно – но не выкинет». Между «прикрыл» и «прикрою» – разница в одну букву и три месяца.

Лёша ждал у «Волги». Пять часов до Рассветова, степь по левому окну, поля по правому, в небе высокая перистая решётка предосенней погоды. Я задремал, и мне снилось ничего.

В правлении, в пятницу 7 сентября, мы собрали короткий совет. Артур сидел напротив, в свитере (начало сентября в Курской – ещё не свитер по погоде, но Артур мёрзнет с июля, не отвыкший от московской квартиры с центральным). Антонина устроилась на табурете у двери, в белом халате, который снимать перед каждой встречей в правлении она перестала с весны: халат был знаком, что её можно вернуть на ферму одной репликой. Зинаида Фёдоровна заняла приставной столик с папкой «М-2».

Я начал с санстанции. Зинаида Фёдоровна положила папку на стол и сообщила, что разрешение получено вторничной датой, подпись Кисляковой. Артур усмехнулся в свитер: вывеску завезли, но не ту – «Магазин № 2 ОРС колхоза 'Рассвет"». Проблема – слова «ОРС». У нас не ОРС, у нас внутренняя торговая сеть. Лёха снимает к завтра, перевешивают.

– Лиза?

Антонина впервые подала голос. Молодая, двадцать два, из Кузнецовки, тётка её на ферме шестой год, считает быстро, с людьми спокойно.

– Спокойно сейчас и нужно, – заметил я. – Жалоба райпо?

– У Стрельникова, – ответил Артур. – Под сукно. Пока.

– Медведев?

– Будет в субботу к десяти. С самим райповским, Кулаковым. Выпьет с ним чаю и отпустит назад.

Я закрыл записи. Антонина пошла, как и пришла, к ферме. Артур остался.

– Дорохов. Ты вообще понимаешь, что это уже не магазин в правлении.

– Понимаю.

– Это сеть.

– Слово ещё рано. Я бы сказал – две точки.

– Считай как хочешь. По существу – сеть.

Я не возразил. Если Артур считает по существу, спорить с ним по словам – терять время.

В среду 12-го, ближе к обеду, в правление зашёл Кулаков, начальник райпо соседнего района Медведева. Высокий, грузноватый, портфель из коричневого кожзама. Пиджак сидит хорошо, но через плечи видно: в этом пиджаке на рыбалку он тоже ездит. Со мной по фамилии и на «Вы». С Зинаидой Фёдоровной кивок без взгляда.

– Дорохов. У Вас, я смотрю, аппетиты.

– У меня – план.

– И в плане – у нас торговля.

– У Вас – государственная. У нас – наша.

– Это слова. На прилавке будут смотреть в одну витрину.

– На прилавке у Вас водка, конфеты, консервы, тушёнка. У нас масло, творог, сметана, варенец, колбаса. Товарные группы не пересекаются. Хотите – подпишем разделение ассортимента. Я готов сегодня.

Кулаков сделал паузу – единственную за встречу. Перебрал лежащие на столе бумаги взглядом, не руками, и обнаружил, что наверху лежит копия справки Дымова. Узнал шапку обкома. Узнал размашистую дымовскую подпись.

– Хорошо. Готовьте лист.

– Зинаида Фёдоровна заготовила.

Лист лежал в её папке третьим сверху. Кулаков прочитал, поправил две запятые ручкой и расписался. Жесты у него были экономные, как у человека, привыкшего переписывать торговые накладные двадцать пять лет подряд. Расписался, встал, пожал мне руку коротко, без давления.

– Дорохов. Вы у Стрельникова, что, любимчик?

– Я у Стрельникова – отчётность.

Он ушёл. Зинаида Фёдоровна положила лист в третью сверху прозрачную обложку и проговорила, не поднимая глаз:

– Это надолго. Лет на пять минимум.

Я ничего не ответил, но про себя запомнил. У Зинаиды Фёдоровны прогноз на пять лет – это её прогноз; у меня к нему был только один вопрос – не сорвётся ли она в какую-нибудь сторону раньше, чем эти пять лет истекут. Сама она в подобных случаях давала мне ровно то выражение лица, которое означало: всё будет, Павел Васильевич.

В субботу 22 сентября, в восемь утра, я подъехал к магазину на УАЗике. Артур был там с шести: разгрузка с двух машин, плюс вывеска, плюс Лиза в новом белом халате. Вывеска нормальная: «Магазин № 2. Колхоз 'Рассвет"», белый по тёмно-синему, без словосочетания «ОРС».

Райцентр у Медведева тихий. Площадь, райисполком, три магазина, гостиница «Колос» в три этажа, базар по выходным, дом культуры. Наш магазин на боковой улочке, в пяти минутах от базара. Бывшее помещение приёмного пункта Заготзерно, отремонтировано колхозом за три месяца лета. Стены – побелка, пол – линолеум, прилавок деревянный, со стеклянной витриной, два холодильника «Орск-3» за прилавком и в углу. Вкусно пахло свежей краской и сосной (Лёхины стеллажи), а через открытую дверь подсобки тянуло хлебом – Антонина с раннего утра выложила на полку первую партию чёрного из «Рассвета», и хлеб ещё дышал.

Медведев приехал на «Волге» в двадцать минут десятого. Невысокий, плотный, в кепке. Кепка не Кузьмичева, но похожая: серая, с коротким козырьком. Поздоровался сухо, по-деловому, по фамилии. «Открываем», сказал я. «Открываем», подтвердил он.

Народу к десяти набралось десятка три. Деревенские женщины из соседних сёл, пара бабушек с сумками-кошёлками, мужики у крыльца стояли курили, на нас не смотрели, но стояли. Лиза в халате, белая повязка на волосах, перед ней бумажная лента поперёк двери. Антонина справа, Артур слева, Медведев у крыльца.

Я сказал три фразы. Магазин совместный. Молочные и мясные продукты – из «Рассвета». Цены ниже государственных на колбасу копеек на восемьдесят, на масло – на двадцать. Не поздравлял, не благодарил. Лиза разрезала ленту ножницами. Замок щёлкнул.

Первой вошла маленькая старушка в платке и очках. Платок серый, очки толстые, в роговой оправе семидесятых. Купила двести граммов масла, пачку творога, бутылку варенца. Аккуратно уложила в кошёлку. Потом стала у двери, вгляделась в масло на витрине, и у неё медленно осело лицо.

– Сынок, – обратилась она к Лизе. – А такое масло у нас в магазине последний раз продавали в семьдесят пятом году. Я почему запомнила: у меня в семьдесят пятом муж умер, и я после поминок пришла в магазин и не понимала, кому такое масло теперь покупать. А потом масло пропало.

Лиза за прилавком не знала, что сказать. Антонина за моим плечом не знала. Я тоже не знал.

– Спасибо, – добавила старушка, ни к кому конкретно. – Я первую купила. Это значит, мне.

И вышла. Очередь сдвинулась.

Я простоял у двери ещё минут двадцать. За это время два мужика из соседнего села купили колбасы по полкило (один уточнил, скоро ли будет полукопчёная, и я переадресовал к Антонине, та сказала – «к ноябрьским»), женщина с двумя детьми – варенца и творога, девочка лет восьми взяла лимонад «Колокольчик». Лимонада в нашем магазине вообще не должно было быть, но Артур, как выяснилось, ночью договорился с курским пищекомбинатом, на пять ящиков, для антуража. Лиза справлялась. Один раз ошиблась в копейках и поправилась сама, не покраснев и не залюбезничав, что для девочки двадцати двух лет в первый рабочий день – оценка профессиональная. Антонина из-за её плеча тихо считала вслух, переводя на килограммовые цены, чтобы Лиза слышала в дополнение к собственному счёту: это продержалось минут десять, потом Антонина перестала, потому что Лиза уже выходила на ритм. Мужик с авоськой, последним в первой волне очереди, попросил «полкило колбасы и буханку чёрного, как в детстве». Получил, что просил, и ушёл, не закрывая авоську, держа её на отлёте, как держат вещь, которую нельзя помять.

В десять пятьдесят к магазину подъехала тёмно-зелёная «Волга». Без шашечек, без знаков, тёмно-зелёная. Из неё вышел человек в светло-сером плаще, среднего роста, лет тридцати пяти. Без портфеля. Под мышкой обыкновенная картонная папка.

Артур встретился со мной взглядом. У Артура были свои воспоминания о людях со светло-серыми плащами и картонными папками: семьдесят восьмой, ОБХСС, служебная проверка, два месяца допросов, штраф, понижение, после которого прежней карьеры уже не было. Я понимал. Шагнул вперёд, навстречу.

– Дорохов. Председатель.

– Селезнёв, ОБХСС, область.

Лет тридцать пять, лицо спокойное, без украшений. Поздоровались сдержанно.

– Открытие сегодня?

– Сегодня.

– У Вас все документы в одном месте?

– У продавщицы под прилавком – основные. Полный комплект со мной, в УАЗике.

– Покажете в магазине. Зачем выходить.

Он зашёл. Народ расступился спокойно, без испуга, но расступился: у советского человека на светло-серый плащ с папкой рефлекс простой – не дёргаться, дать пройти, отвернуться.

В магазине Селезнёв проверял неторопливо. Лицензия санстанции, накладные, ценники, чек первой покупки, кассовая лента, инвентаризационный лист. Спрашивал коротко, по делу, ни одного личного вопроса. Открыл холодильник, сверил этикетки на пачках творога. Обошёл колбасу. Обошёл масло. На лимонад только глянул, не спросил откуда: то ли заметил, то ли хорошо умел не замечать.

Закрыл папку.

– Поздравляю. У Вас всё в порядке.

– Спасибо.

– Вы знаете, что я спрашивал на прошлой неделе у Стрельникова, ехать сюда или нет.

Это была не вопросительная, а утвердительная интонация.

– Стрельников ответил: ехать. «Чтобы у нас с самого начала было чисто.»

– Понятно.

– У меня к Вам нет претензий. Творог у Вас какой жирности?

– Девять и восемнадцать.

– Девятипроцентный – продайте мне триста граммов. Жене на завтрак.

Лиза взвесила. Обычная советская сцена с одним поправочным коэффициентом: ОБХСС покупает творог, как обычный покупатель, и платит за него, как обычный покупатель. Я сам бы не поверил, если бы мне рассказали об этом в восемьдесят первом. В восемьдесят четвёртом я уже почти верил.

Селезнёв вышел, сел в свою тёмно-зелёную «Волгу» и уехал. Артур тихо, чтобы только я услышал, признался, что лет шесть не видел такой проверки.

– Ты шесть лет не работал в системе.

– Я и сейчас не работаю.

– Работаешь, Артур.

Он не ответил. Когда мы вышли на крыльцо, прибавил, ещё тише:

– Дорохов, второй магазин – это уже система. Третий когда?

– Не сейчас. Когда появится нормальная форма под отдельную торговлю и переработку, тогда сразу третий. И четвёртый, по логике сети.

– А когда появится?

– Не раньше чем через пару лет.

Артур глянул на меня так, как смотрят на человека, который называет дату в будущем времени с твёрдостью человека, говорящего о прошлом. Не отвечать в таких случаях я научился раньше, чем переехал в восемьдесят четвёртый.

К полудню в магазин вошёл триста двадцать восьмой покупатель за два с половиной часа. Лиза держалась. Медведев допивал второй стакан чая в подсобке вместе с Кулаковым; они, насколько я расслышал из-за фанерной перегородки, обсуждали поголовье у Кулакова и засуху восемьдесят первого. Старая советская техника гладкого расхождения с потенциальным антагонистом – общее воспоминание о трудностях; у них про засуху, у нас в восемьдесят четвёртом ещё не было общих трудностей.

Я уехал в Рассветово в час дня. Лёша по дороге не проронил ни слова. Он умел.

В пятницу 19 октября, поздним вечером, у меня в кабинете зазвонил телефон. Долго звонил, я был во дворе у машины. Зашёл, поднял.

– Дорохов.

– Стрельников. Не рано?

– Поздно. Но слушаю.

– Дорохов. По второму магазину у меня к Вам ничего. Цифры пошли хорошие. Пять тысяч оборота за первую неделю, девять за вторую, семь за третью. Антонина считает, к декабрю выйдете на стабильные восемь–девять тысяч в неделю.

– Считаем то же самое.

– Кулаков уехал к матери в Орёл. Заявление на меня забрал.

– Этого не знал.

– Теперь знаете.

Стрельников выдержал паузу не дольше, чем нужно было, чтобы я её отметил.

– Дорохов. Я Вас прикрыл по двум линиям. По письму. И по Селезнёву: я ему сам сказал ехать к Вам в день открытия, не неделей позже.

– Я понял в субботу.

– Я просто хочу, чтобы Вы это помнили.

– Помню, Валерий Иваныч.

– Хорошо.

Он положил трубку.

Я остался у стола. Окно выходило на площадь, площадь была пуста; одинокий фонарь у клуба, пёс лежал под фонарём, ни машин, ни людей. Раскрыл рабочую тетрадь на странице со справкой по магазину. Над цифрами оборота, ровно над «18.09 – 26.09: 5 121 ₽», вписал простым карандашом одну строку: «прикрытие – оплачено наполовину».

Половину второй половины я уже видел. В подсобке у Артура висел плакат «Не курить!», нарисованный Лёхой ещё в марте; рядом, под плакатом, висела Артурова отдельная книжка в кожаной обложке, в которой он вёл свою ведомость: что и кому сделал и что и кому ещё должен. У меня была своя такая ведомость. У Стрельникова – своя. Через четыре года, когда пойдут первые проверки кооперативов, ведомости рассыплются на стол одну за другой и совпадут: кто-то по фамилиям, кто-то по подписям, кто-то по почерку. В восемьдесят восьмом одна такая книжка, не Артурова, чужая, будет лежать на столе у следователя тяжелее живого человека. Я это знал; знание лежало во мне ровно, без беспокойства, как лежит запасной ключ в верхнем ящике стола.

В восемьдесят четвёртом скамьи ещё не было. Был блокнот, был магазин, был оборот в пять тысяч за первую неделю и девять за вторую.

«Прикрытие оплачено наполовину», подчеркнул я. Вторую половину обозначил пунктиром, для себя.

В пятницу 9 ноября, в восемь вечера, дома у Дороховых пили чай. Я, Валентина, Катя. Бэла приходила раньше, оставила плетёную корзинку с хлебом: Бэлин субботний хлеб задержался на пятницу, потому что в Кузнецовке у тётки случился юбилей и Бэла пекла на два дома. Корзинка стояла на углу стола и пахла так, как пахнет только хлеб, у которого хозяйка действительно знает, чего она от него хочет.

Катя сидела с раскрытой тетрадкой по литературе. Ей пятнадцать; в этом году школьная программа сдвинулась с Пушкина на Лермонтова, и Катя ходит в школу с лермонтовским полупрофилем – слегка наклонённая голова, как у человека, который слушает не учителя, а ветер за окном. Я её таким помнил с тринадцати, но в этом году профиль набрал толщины.

– Папа.

– Что, Катюш.

– Тебе понравится одна мысль. Не из Лермонтова, из Цветаевой.

– Слушаю.

– У неё там, кажется, так: когда слушаешь по-настоящему, не торгуешься.

Валентина у плиты опустила полотенце. Я отодвинул от себя тетрадь. Катя смотрела в свою.

– Это к чему?

– К тебе, – ответила Катя. – Ты сегодня вечером три раза согласно покивал телефону, а потом сказал маме две фразы. Я наблюдала. Ты торгуешься. А Цветаева, кажется, имела в виду как раз обратное.

– Ты её правильно поняла.

– Я её всегда понимаю. Только тебе не всегда удаётся.

– Знаю.

Валентина поставила чайник на стол.

– Катюш, – пообещал я. – Папа сегодня до девяти ещё немножко поторгуется. А с девяти, обещаю, не буду.

– До завтра?

– До завтра.

Она улыбнулась. Я смотрел на неё и снова ловил себя на том, что не успеваю привыкать: пятнадцать лет, серьёзный профиль, тетрадка с Цветаевой, светло-русая косичка, две маминых жилки за ухом. Завтра ей будет шестнадцать; послезавтра – восемнадцать; в восемьдесят восьмом она будет студенткой первого курса, в её университете на стенах ещё будут висеть советские портреты, а воздух уже не будет советский. В этом моём знании сегодня не было тяжести. Только тёплое, ровное, как Бэлин хлеб у локтя.

Валентина разлила чай.

– Паш.

– Да, Валь.

– Хлеб у Бэлы сегодня хороший.

– Я заметил.

– Ты ничего не заметил. Ты пришёл с уличного холода и сел работать.

– А ты?

– А я заметила, – она впервые за вечер встретилась со мной глазами. – И тебе говорю: хлеб хороший.

Я отломил кусок. Корка мягко хрустнула, мякиш отдавался свежий и тёплый, как будто Бэла не в три часа дня его пекла, а час назад. Валентина была права в обоих смыслах: и про хлеб, и про то, что я не заметил.

Внутри у меня щёлкнул калькулятор. Магазин № 2 открыт. Оборот растёт. Селезнёв съел триста граммов творога. Стрельников прикрыл наполовину. Кулаков уехал в Орёл. Лиза справляется. Артур спрашивает «третий когда» с шестимесячным опережением графика. Зинаида Фёдоровна даёт прогноз на пять лет. Валентина заметила хлеб. Катя заметила, что я не заметил.

«Рассвет», вторая точка работает. Декабрь – план на третью отложить до восемьдесят шестого. Сейчас не дёргать. Это я записал уже не в тетрадь, а у себя в голове, потому что слово маме я только что дал и нарушать его при Кате было бы неправильно.

– Валь.

– Что.

– С девяти не торгуюсь. Слово.

– Слово, – повторила она серьёзно, – прошу занести в протокол.

– Заносится, – отозвалась Катя, не поднимая глаз от тетради. – В семейный.

– В семейный, – подтвердила Валентина.

Катя засмеялась первой, Валентина следом. Я смеялся последним, как и полагается председателю в собственной кухне, и это был тот единственный регламент, который меня в этом сентябре, октябре и ноябре полностью устраивал.

Глава 8

Тётя Маруся умерла в ночь на пятое декабря.

Известие принесла Валентина. Я уже сидел в правлении – самое начало седьмого, ещё чёрное за окном, ещё не протоплено как следует. Валентина пришла без шапки, в платке поверх волос, перебежала через двор и через площадь, как ходят, когда нет времени даже на пуговицу.

– Паш. Тётя Маруся.

Я закрыл папку.

– Когда?

– Соседка зашла поднять её к шести. Печь у Маруси третий день не топлена была, дрова не носит уже, ходила к Анне Игнатьевне обогреться. Сегодня не пришла. Анна Игнатьевна сама пошла. Не отвечает.

Я снял с вешалки пальто. Подержал секунду в руке. Дом тёти Маруси стоял у поворота на Кузнецовку – маленький, в три окна, под старой жестяной крышей, с осевшим за лето крыльцом. Я в нём был последний раз летом, по делу с водопроводом – он у неё не работал шестой год, она носила воду из колонки, говорила, что уже привыкла.

Валентина смотрела на меня. Я смотрел в окно и про себя считал, кто из старых остался. Дед Никита. Бабка Шура у южного края. Антонина-старшая, мать нашей Антонины. Ещё двое-трое.

– Я с тобой, – сказала Валентина.

– У тебя сегодня смена.

– Я зашла предупредить директора.

Тут она вспомнила, что директор школы – она сама, и улыбнулась чуть – тонко, как улыбаются, когда смешно по-настоящему мало. Я подал ей пальто.

В сенях у Маруси пахло холодным деревом и керосином. Анна Игнатьевна стояла у двери в комнату, в шали поверх двух платков, и тихо плакала – без голоса, как плачут женщины, которые в этой жизни плакали уже много раз и научились не отнимать у других ничего лишнего. Маруся лежала на кровати в красном углу, под образом Николая Чудотворца, который у неё стоял на полочке столько лет, сколько я её знал. Лицо – ровное. Платок свернулся набок, открыл серые волосы.

– Я, – сказала Анна Игнатьевна, – за фельдшером уже посылала. Варвара придёт, обмоем.

– Я зайду в правление, попрошу Лёху насчёт гроба, – сказал я. – К Зинаиде Фёдоровне насчёт справки. Похоронят на кладбище к субботе.

Валентина встала на колени у кровати. Положила руку Марусе на руку – поверх старого тонкого одеяла, выглаженного на сгибах. Ничего не сказала. Я постоял у двери, дождался, когда она поднимется, и мы вышли.

На улице рассветало. Снег лежал по краям дороги тёмными гребнями, не свежий, а тот декабрьский, ноздреватый, который к Новому году сметает следующая метель. В правлении уже горело в одном окне – Зинаида Фёдоровна, как всегда, приходила в без четверти семь, читать сводки до планёрки.

– Палваслич.

Кузьмич стоял у входа в правление, в кепке, без перчаток. В руке – варежка, держит, как держат шапку у церкви.

– Я слышал. От Анны.

– Я туда уже сходил.

Кузьмич стоял там же. Не сразу заговорил.

– Вот так, Палваслич. Поколение уходит.

– Да.

– На фотографии в школьном альбоме – она у меня в третьем ряду, четвёртая слева. Мы тридцать пятого выпуска. Семь человек осталось. До этого утра было восемь.

Я тронул его за плечо и пошёл к двери. Кузьмич за мной не пошёл – он, я знал, сейчас постоит ещё с полминуты на крыльце, поправит кепку, развернётся и пойдёт к Анне Игнатьевне.

Хоронили в субботу, восьмого. Народу пришло много – Маруся в селе была своя, без родни, но своя. Гроб несли четверо, Лёха в первой паре. Земля под кладбищенским углом промёрзла, копали два дня – Семёныч с двумя мужиками, ломом. Священника не было. Нина, парторг и по совместительству человек, который у нас зимой всегда отвечал за траурные слова, прочитала со слуха две короткие строчки и закрыла свою тёмную тетрадь. Я бросил горсть. Валентина бросила вторую. Кузьмич не бросал – он стоял с краю, кепку держал в руке, и в этом тоже была у него своя точность.

После кладбища мы вернулись домой пешком. Снег пошёл, мелкий и сухой, такой, что не лепится в варежку.

– Дом её, – сказала Валентина, – пустой стоять не должен.

– Не будет.

Валентина бросила на меня взгляд сбоку. Поняла, не переспросила.

Артур и Бэла зашли вечером. Бэла принесла хлеб и баночку чего-то армянского, пахнущего черносливом и ещё чем-то незнакомым. Артур сел за кухонный стол, расстегнул свой московский свитер – он ходил в нём с июля, мёрз даже на нашей семидесятиградусной батарее.

– Дорохов, – сказал он. – Я слышал. Соболезную.

– Спасибо.

– У неё дом – какой?

– Три окна. Печь голландка, в порядке. Крыша – на след год просится. Полы целые. Воду надо завести.

Артур обернулся к Бэле. Бэла встретила мой взгляд и медленно сомкнула веки – не торопясь, потому что в их жизни уже всё основное случилось, и торопиться больше не из чего.

– Воду я заведу, – сказал Артур. – Мужикам Лёхиным закажу. К весне.

– До весны можно колонкой. Маруся ходила.

– Бэле колонкой нельзя.

Я этого ждал – не сегодня, не на сороковой день, но ждал. Сказал:

– Договоримся в марте, после сороковин. По-человечески.

Артур согласился – без слов, одним движением плеч. Бэла подвинула ко мне баночку – потому что слова в этой ситуации были не её и не на её русском. Я взял ложку. Чёрнослив, орех, ещё что-то, такая густота, что ложка стояла. И где-то в этом – соль.

– Хорошо, – сказал я.

Партсобрание было назначено на двенадцатое декабря, среду, после планёрки. Передача бригадирства Кузьмича Андрею.

Технически Андрей звено водил уже полгода. С августа Кузьмич ему передал «Аврору» жестом, в кабине комбайна, и с тех пор Андрей вёл – сначала по подсказке, потом без неё. Но в правлении это не было оформлено. Бумага лежала в папке у Зинаиды Фёдоровны, не подписанная – ждали зимы, чтобы по уму, не на бегу.

Партсобрание у нас в правлении было в большом кабинете. Длинный стол, накрытый зелёным сукном с пятнами от чернил, графин с водой посредине, портрет на стене – уже третий за два года. Я постоянно ловил себя на том, что не могу запомнить, в каком повороте у Черненко голова. У Брежнева помнил. У Андропова помнил. У этого нет.

Нина открыла собрание. Я сидел справа, как полагается председателю колхоза при парторге. Кузьмич – прямо напротив меня. Андрей – рядом с Кузьмичом, на полстула отодвинутый, как сидят, когда чувствуют, что им рано.

– Товарищи, – сказала Нина. – По первому вопросу. О формальном утверждении товарища Кузьмичёва Андрея Михайловича в должности бригадира первой полеводческой бригады. С освобождением товарища Кузьмичёва Михаила… – она запнулась на отчестве, как все мы запинались, потому что Кузьмича по отчеству не знали уже лет двадцать, – Михаила Степановича, в связи с переходом на работу мастера-наставника.

Кузьмич едва опустил подбородок. Это был его знак: не «согласен», а «продолжай».

– Прошу высказываться, – сказала Нина.

Высказывалась Антонина – ровно как Антонина: «Андрея знаю с детства, голова у него своя, рука у него отцовская, нечего тянуть». Высказывался Крюков – высказывался долго, потому что у Крюкова коротко вообще не получается; снял очки, протёр, надел; сказал, что по агротехнике у Андрея за лето было два самостоятельных решения по азоту, оба правильные, и если будет третье такое же, то Крюков на пенсию пойдёт раньше, чем хотел.

Андрей сидел и держал руки на коленях. Лицо у него за лето стало суше – не старше, собраннее. После армии он сидел ровно – это у него осталось.

– У товарища Кузьмичёва, – сказала Нина. – Слово.

Кузьмич встал. Кепку он перед собранием снял, как всегда – не клал на стол, держал на колене. Сейчас взял её в руку.

– Товарищи. – Он откашлялся. – Я тридцать два года в бригаде. Восемнадцать из них бригадиром. Считаю, что Андрей пришёл вовремя. Я ему этим летом отдал «Аврору». И в августе он на ней показал, что земля ему отвечает.

Сказал это и приостановился. Не для эффекта – чтобы вспомнить дальше.

– Мне моё уже отдало. Я ему не мешаю. Если спросит – отвечу. Если не спросит – не лезу. В этом и весь договор.

Сел. Кепку положил на колено.

Голосование было формальное. Все за, никто против, никто воздержался. Зинаида Фёдоровна с одного конца стола протянула Андрею папку – не торжественно, по-рабочему. Андрей встал, расписался. Сел.

– Андрей Михайлович, – сказал я. – Зимняя ремонтная программа твоя. Доклад через неделю. По тракторам, по комбайнам, по току, по складу. На столе у Зинаиды Фёдоровны.

Андрей выдержал мой взгляд. Принял слова. Сел на полстула вперёд.

Дальше пошёл второй вопрос: о магазине номер два, отчёт за ноябрь. Лиза справлялась; оборот восемь триста в неделю, к декабрю Антонина обещала вытянуть до девяти. Я слушал вполуха, потому что в правлении уже всё это было сложено, и думал не про оборот, а про то, как Андрей выйдет к нам через неделю с программой. У него было три варианта: по-кузьмичёвски, по списку, спокойно. По-крюковски, обстоятельно, с оговорками. По-своему. Я хотел третий. Но не сказал бы ему этого вслух – потому что иначе третий не получится.

После собрания Кузьмич вышел в коридор, надел кепку и пошёл к себе. Не стал задерживаться.

Андрей задержался. Постоял у двери кабинета – не входя.

– Павел Васильевич.

– Заходи.

Он вошёл, сел на край стула. Руки опять на коленях.

– По программе. Я хочу… я думал. Не как обычно зимой делаем, по очереди. А разом, к январю, по двум тракторам параллельно. Митрич с Гришей – на «Кировец», Лёня с Серёгой – на МТЗ.

– Запас деталей?

– У Артура спросил. Артур говорит – к Новому году будет.

Я задержал взгляд. Андрей опустил глаза в стол. Он впервые в жизни заходил в этот кабинет как бригадир, не как помощник.

– Делай, – сказал я. – В следующую среду на разводе, не на собрании. По-рабочему.

Он встал. Опустил голову – коротким армейским движением. Вышел.

Я записал в блокнот: «Андрей – параллельно, два трактора, к январю». Подчеркнул. Подумал и подчеркнул второй раз.

Восемнадцатого декабря, во вторник, я был в Курске.

Стрельников приехал из Москвы накануне. Звонок был от его секретарши – короткий, как у его секретарши всегда: «Валерий Иванович приглашает в восемь, гостиница 'Курск", тот же ресторан».

Тот же ресторан. Тот же столик, как я понял, входя в зал в семь пятьдесят пять и видя Стрельникова уже сидящим: в сером костюме, без галстука, как ходят в конце недели, хотя сегодня был вторник; у Стрельникова галстук был по настроению. Тот же официант, узнал меня глазами, как в сентябре, не голосом. Та же люстра – та же пыль на ней; в декабре её не вытирали с осени. Бордовые скатерти – те же. ВИА в углу не играл; по вторникам здесь обходились без музыки.

– Дорохов.

– Валерий Иваныч.

Сел. Официант положил передо мной меню – для проформы, потому что Стрельников всегда заказывал на двоих, не открывая меню.

– Двойную солянку, – сказал Стрельников. – Бефстроганов. И графин, для отчётности.

Официант принял заказ беззвучно, не записывая.

Графин «для отчётности» – это была его, стрельниковская, формула. Графин ставился на стол и не разливался. По бумагам где-то могло быть, что мы пили, но мы не пили; у нас обоих с водкой за работой свои отношения, и мы оба про это давно знали друг про друга.

– По уборке отчитались хорошо, – сказал он. – В Москве слышал отзывы.

– Спасибо.

– По магазину номер два – Кулаков? – Он спросил это так, как будто и не помнил толком, кто такой Кулаков; но он помнил.

– В Орле, у матери. Заявление снято.

– Ну вот. Ну вот, Дорохов.

Принесли солянку. Двойную – действительно двойную, с лимоном, с маслинами и с тремя видами мяса. Я ел медленно. Стрельников ел быстро и аккуратно, как человек, у которого ужин – функция, а не удовольствие.

Он положил ложку. Промокнул губы салфеткой. И только тогда – после того, как обед формально прошёл первое блюдо, – сказал то, ради чего и звал.