Текст книги ""Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Дайре Грей

Глава 11

Семнадцатого мая, в пятницу, Нина положила мне на стол свежий номер «Правды» – сложенный пополам, первой полосой вверх. Не сказала ничего. Села напротив, открыла свою тетрадь, посмотрела в окно. На улице была та осторожная весенняя тёплынь, когда уже не топят, но печь ещё даёт остаточное; в правлении пахло согревшимся за зиму деревом и пыльной краской батарей.

Заголовки я прочитал сразу. На первой полосе – разом два текста. Постановление Центрального Комитета «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма», семь мая. Под ним – Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с пьянством», шестнадцатое мая. Полоса тяжёлая, набрана крупно, словно редактор тоже понимал – это не очередное постановление, это смена линии.

Я прочитал всё. Подзаголовки, врезку, перечень мер. Цены. Сокращение торговых точек. Ограничение времени продажи. Лечебно-трудовые профилактории. Ответственность парторганизаций. Указ – короче, жёстче, по абзацам распределённый.

– Видела? – спросил я.

– Прочитала по дороге. – Нина перелистнула в тетради три листа назад, нашла нужное. – У меня к Вам, Павел Васильевич, во вторник партсобрание. Я перенесла повестку с уборочной подготовки. Будет – это.

– Правильно.

– Я уже выписала формулировки. – Она показала тетрадь. На странице – её ровный, без наклона, почерк партработницы; в столбик выписано шесть пунктов. – Зачитаю. Обсудим. Запишу решение. Вы – закроете.

– Не «закрою». – Я смотрел на её страницу. – Запишем: «Колхоз 'Рассвет" выполняет не менее ста десяти процентов мероприятий по постановлению». Сухо и без обсуждения.

Нина посмотрела поверх очков.

– Сто десять – это неправда.

– Сто десять – это формула. – Я отодвинул газету. – Антонина уже придерживает водку в обоих магазинах. Артур пересобирает выручку. Семёныч получит работу. Всё остальное – для протокола.

Она держала карандаш над страницей так, как держат врачебный шприц. Подумала. Записала. Дописала ещё одну строчку – той же ровной рукой.

– Тогда так: «Не менее ста десяти процентов мероприятий по линии постановления». Это юридически прочнее.

– Согласен.

Она ушла в свой угол правления, к себе. Я сидел ещё с минуту с газетой на столе. На третьей полосе, мельком, был набран репортаж «с мест»: где-то под Ставрополем уже шла «беседа с активом», на одном из заводов в Подмосковье – собрание по поддержке постановления. Газеты всегда успевают раньше деревень. В «Рассвете» документ дойдёт до конкретного человека только во вторник вечером, когда после партсобрания мужики разойдутся курить во двор и кто-нибудь – Митрич, скорее всего, – проворчит: «Это они от нас опять спасаются, а не нас спасают».

В одиннадцать позвонил Артур. Из своего нового кабинета в новом старом доме – с месяц как у них с Бэлой стоял в горнице телефон, прокинутый по старой Марусиной линии, которую полгода никто не использовал.

– Видел?

– Видел.

– Считаю.

– Считай.

Он положил трубку без прощания – у нас с весны, после моего возврата из Москвы, наладился короткий деловой режим, в котором каждое лишнее слово казалось лишним.

Я остался в кабинете. Подвинул к себе блокнот, открыл на чистой странице. Написал по-старому, мелким почерком, левее середины: «запас в дорогу – закладывать самим». Подчеркнул один раз. Это был не план – это был внутренний рефрен, с которым я возвращался из Москвы в апреле и с которым, видимо, предстояло ещё прожить год-полтора. Под рефреном поставил дату: семнадцатое мая, пятница.

Подумал – и, по старой привычке считать в чужой системе координат, добавил во внутреннем регистре: «это не разовая строка в отчёте – это вычет из всей экономики деревни на ближайшие два года». Я её, конечно, не записал.

Партсобрание во вторник, двадцать первого, прошло коротко. В красном уголке было душно, окна на уличную сторону открыли только наполовину – Нина не любила сквозняка над протоколом. Народу было человек сорок, как всегда. В первом ряду – Антонина и Зинаида Фёдоровна; у задней стены – Лёха с Фроловой стороны, Митрич со своей бригадой; у косяка, как уже стало привычно, – Кузьмич, кепка в руке, спиной к доске.

Нина зачитала пакет. Не своими словами, а как было – сухо, по абзацам. В её исполнении такие тексты всегда теряли половину пафоса; она прочитывала их так, как агроном читает сводку по влажности зерна. Ровно, без интонации, с правильными паузами.

Когда она закончила, в красном уголке несколько секунд была та особая советская тишина, в которой каждый соображает: что отсюда касается лично него.

Кузьмич повёл плечом. Сделал полшага от косяка вперёд. Кепку держал в руке.

– Палваслич. – Он не повернулся к Нине, говорил мне, через зал. – У нас и так почти не пили на работе. А что дома – то дома.

В первом ряду Антонина коротко двинула головой – не Кузьмичу, а вглубь себя, в свой собственный план.

– Михаил Степанович, – отозвалась Нина, – это для протокола важно. Давайте я запишу как Вашу формулу.

– Запиши, – сказал Кузьмич. – Только если без «формулы». А просто.

Я встал.

– Записываем так. Колхоз «Рассвет» по итогам обсуждения постановления Центрального Комитета и Указа Президиума принял решение: выполнять не менее ста десяти процентов мероприятий по линии постановления. Меры: сокращение алкогольного ассортимента в магазинах колхоза; усиление дисциплины на рабочих местах; разъяснительная работа в бригадах. Ответственный – председатель парторганизации товарищ Самойлова.

Нина писала. Я смотрел не на неё – на Митрича. У него на лбу собиралась короткая морщина, такая, какая бывает у человека, у которого вертится язык.

Он не выдержал.

– Павел Васильевич, – Митрич произнёс «Васильевич» через короткое деревенское «Сильич», по-своему, – а свадьбы как? У Зуевых в субботу – сватовство.

В зале коротко засмеялись – без злости, по-домашнему.

– Свадьбы – это семейное, – сказал я. – Колхоз свадьбы не справляет. Колхоз справляет план.

– А магазин?

– Магазин работает по правилам. Что есть на полках – то и продаёт. Что не есть – того не продаёт.

– Так водка-то будет?

Я выждал секунду. Митрич – мужик не злой; он просто говорил то, что вертелось в зале у каждого пятого.

– Будет, – сказал я. – В пределах, которые установит Указ Президиума. По времени и по объёмам. Лизе на втором магазине я Антонину пришлю – отдельно объяснить, как считать. У Зуевых на сватовство – кто хочет, тот сам и решает, что подавать. Это к колхозу не относится.

– Понятно, – сказал Митрич, и в его «понятно» было то же, что у всех мужиков в зале: понятно, что обсуждаем мы одно, а делать будем другое; и понятно, что председатель об этом догадывается; и понятно, что нам это и нужно.

Кузьмич надел кепку. Это у него было сигналом – не «домой», а «закрыли».

Нина дописала строчку. Подняла голову.

– Голосуем.

Все подняли руки. Никто не воздержался – это был такой пункт, по которому в одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом году воздержавшихся не бывало.

В понедельник, двадцать седьмого, Артур пришёл в правление с двумя тонкими папками. Серая – сводка по магазину № 1, тому, что в правлении. Синяя – по магазину № 2. Он положил их параллельно, как кладёт хирург инструмент перед операцией.

– Дорохов. По первому – потеря восемь процентов выручки. По второму – восемнадцать.

– Откуда восемнадцать?

– Райцентр. У нас там покупают приезжие из соседних деревень. У них магазинов три на район, водку режут везде; к нам потянутся за остатками. Первые две недели обороты ещё подскочат – на ажиотаже. Потом – провал. Восемнадцать процентов – это к августу.

– Что компенсируем?

– По молочной линии – творог девятипроцентный, который мы держали в запасе с зимы. Антонина даст плюс пятнадцать процентов поставок. По хлебной – в магазине номер два можно поставить отдельную полку с мукой и крупой собственного помола. Маржа маленькая, но объёмами вытянем. Сметана – плюс восемь. – Он перевернул лист. – Не хватает четырёх.

– Чем закроешь?

– Сухим вином. – Артур сделал паузу. – Пока «пока». Венгерское по моим старым каналам встало – там, в Москве, тоже теперь осторожны, людей предупредили. Плодово-ягодное – остаётся. Через курский плодокомбинат, по обычным договорным накладным. Это по-прежнему алкоголь, но он не входит в красный список под прямой контроль. Будет работать, пока не закроют отдельным решением.

– А его закроют?

– Не сразу. Но к концу года, я думаю, дойдут.

Я смотрел на синюю папку. Внутри сидела простая мысль, та самая, которая в Москве у Левина прозвучала шестой раз за вечер: «любая живая форма требует времени, в которое её не дёргают». Здесь, в правлении, к двадцать седьмому мая, форма уже дёргалась.

– Хорошо, – сказал я. – На полку сухого вина – поставь Бэлу.

Артур поднял голову.

– Зачем?

– Она – единственный человек в «Рассвете», кто отличает «Цинандали» от «Алазани» на слух. Лизе там не разобраться, у тебя – другое в это время. Бэла дважды в неделю, по два часа, в магазине номер два – не торгует, а консультирует. Деревня к ней привыкнет быстрее, чем кажется.

– Бэле, – Артур сделал короткую паузу, на той самой формуле, которая у нас в декабре стала рабочей, – Бэле – нельзя тяжёлое. Это лёгкое. Дважды в неделю – потянет.

– Спасибо.

– И ещё. – Он закрыл серую папку. – Дорохов, я тебе скажу честно. Восемнадцать процентов мы перекроем – наполовину, не полностью. Считай, что десять всё равно сядут. На годовой результат это даст минус четыре по чистой прибыли магазина номер два. Это много.

– Знаю.

– Это к запасу в дорогу, о котором ты говорил в апреле?

– Это – он самый.

В пятницу, тридцать первого, я зашёл к Семёнычу на ферму. В изоляторе нового коровника пахло дезинфекцией и кошачьей едой; кот Тимофей лежал на стопке журналов отёла, на верхнем – приоткрытая страница за прошлую среду. Семёныч сидел за столом, разбирал шприцы. Перед ним стояла кружка чёрного чая, давно остывшая.

– Павел Васильевич, – он не поднял головы. – Я Вас ждал.

– Откуда знал?

– Слышал в зале на собрании. – Он отложил шприц, протёр руки полотенцем. – У меня там, у косяка, племянница сидит – Танька, доярка-сменщица. Передала: «Дядя Сергей, председатель всё через сто десять провёл, а Митрич про свадьбу спрашивал». Я сразу понял – будет ко мне разговор.

– Будет.

Он посмотрел на меня – спокойно, без ожидания. Семёныч был трезвым уже шестой год. Жена у него умерла пять лет назад – не «ушла», а умерла, он на этом всегда настаивал. С тех пор он жил один, держал кота, разговаривал с коровами. В деревне его уважали, как уважают человека, который однажды сам себя достал из ямы и больше туда не падал.

– Сергей Иванович, – я сел на табурет напротив, – у тебя будет ещё одна работа. Не вторая ставка – общественная нагрузка. Я её перед Ниной проведу как «по линии безопасности».

– Безопасность – это пожарная или какая?

– Какая будет нужна. – Я смотрел на Тимофея; он один глаз приоткрыл, оценил меня, закрыл обратно. – Если у кого во дворе появится аппарат – а появится, – я хочу, чтобы первым его смотрел не участковый, а ты. Ты – ветеринар. Ты понимаешь, как должна работать перегонка. Ты её посмотришь – не на предмет «есть/нет», а на предмет «как сделано». Чтобы человек, когда его сосед или внук это попробует, не помер от метилового. У нас в деревне за два месяца этих аппаратов поставят столько, что запретить их – невозможно. А в районе уже на четверг пятый случай отравления. Я в «Заре» посчитал.

Семёныч долго молчал. Положил полотенце ровно, сложив пополам.

– Павел Васильевич, я ветеринар, не самогонный инспектор.

– Ты не инспектор. Ты – тот, кто ходит по дворам и смотрит, чтобы наши не помёрли. Это – твоя профессия. Только теперь к скоту добавятся – мужики.

Он коротко усмехнулся, без злости. Это был тот семёнычевский смешок, который у него прорезался очень редко и означал не «смешно», а «я понял, и я согласен, и мне неуютно от того, что согласен».

– Если кто спросит – что я говорю?

– «Председатель попросил по пожарной безопасности проверить трубу и выходное колено. Чтобы не было задымления хаты». Если человек толковый – поймёт. Если бестолковый – будет рад, что ему трубу заодно почистили.

– А Нина?

– Нина знает. То есть – не знает, но не спросит. Это тот случай, когда между «знает» и «не спросит» – всё расстояние партийной работы.

– А если ОБХСС?

– ОБХСС – другой теперь. Селезнёв в сентябре ездил, ты помнишь. Этот год они на крупные склады смотреть будут, на райпотребсоюзы. До дворов руки дойдут позже. К тому времени – у нас будет годовая отчётность, в которой мы – образцовые.

Семёныч посмотрел на Тимофея. Тимофей открыл оба глаза.

– Хорошо, – сказал Семёныч. – Я начну с деда Григорьича. У него уже всё стоит во дворе с зимы – от старой партии сахара, что в феврале по талонам выкупил впрок. Аппарат он гнал ещё при Хрущёве, потом бросил, а сейчас, я слышал, опять поставил.

– Начинай с него.

Я встал. У двери обернулся.

– Сергей Иванович. – Я смотрел не на него, а в окно изолятора, где над двором фермы кружила пара ворон. – Это у нас не «серая зона». Это – белая. Серая – это когда мрут. Белая – это когда живут.

– Я понял, Павел Васильевич, – сказал Семёныч.

Это был первый раз за полгода, когда он произнёс моё имя-отчество без паузы, ровно, как ровно произносят то, что приняли как своё.

Третьего июня, в понедельник, новые правила вступили в силу. До двух часов дня магазин не имел права отпускать спиртное – никакое. В будни – до семи вечера, в выходные – режим тот же. По Рассветово стало непривычно тихо в первые два дня; не потому, что не пили, а потому, что переучивались.

В среду пятого я заехал в магазин № 2. Лиза стояла за прилавком в новом халате – не белом, а сером в мелкую клетку: Зинаида Фёдоровна списала ткань с переработочного запаса, Антонина выдала, специально для лета, чтобы не маркий. На витрине, там, где до апреля стояли четыре ряда водочных бутылок, было теперь два ряда, перетасованных по-разному в зависимости от того, что осталось в обороте после вторничного завоза. Этикетки мелькали – «Старка» одинокая, штук пять; «Пшеничная» – больше; «Особая» – полряда. Пустую часть полки Лиза по моему поручению заняла стеклянными банками: солёные огурцы, маринованные помидоры, грибы в собственном соку, – «Рассветовские» этикетки, рукописно вписанная дата. Под банками – дощечка «Для приятного застолья». Текст придумала Бэла. Получилось – без сатиры, спокойно.

Я зашёл в начале первого, до открытия алкогольного отдела. В магазине стояли двое – мужчина из Кузнецовки за хлебом и в дверях, у самого порога, бабка в цветастом платке поверх серой кофты. Я её знал – Авдотья Ильинична, с дальнего конца, со стороны лога. Ей было лет семьдесят пять; сухая, прямая.

– Лизонька, – сказала она негромко, – деточка. Дай бутылочку. У моего Степана сегодня день рождения. Пятьдесят. Юбилей.

Лиза посмотрела на часы. Стрелка показывала час двадцать. До двух – сорок минут.

– Авдотья Ильинична, – Лиза говорила без раздражения, не как продавщица, а как племянница, – я не могу до двух. Правила.

– Деточка. Я в час встала, чтобы из лога дойти. Я обратно ещё час. У меня же гости с трёх. Я к двум – не успею ни туда, ни сюда.

– Не положено, – повторила Лиза.

В этот момент в дверь вошёл Лёха. Он заехал с грузовиком – привёз партию муки от мельницы Антонины, и ещё ящик с творогом. Дверь магазина, когда её толкают в раннем июне, делает мягкий ручной звук – без визга, как зимой.

– Ильинична, – сказал Лёха, ставя ящик у прилавка. – Тебе чего?

– Бутылочку, – сказала она. – Степе. Юбилей.

Лёха посмотрел на меня. Я стоял у дальнего стеллажа с хлебом, в полуоборот к прилавку. Я подошёл. Подумал секунду – не больше.

– Лиз, – сказал я. – Отложи Авдотье Ильиничне одну. Под прилавок, на полку для отложенных. На листке: «Авдотья Ильинична, к четырнадцати ноль-ноль». Пробьёшь ровно в два, не раньше.

Я обернулся к Лёхе.

– Лёша, у тебя сегодня обратный маршрут как идёт?

– Через лог пойду, к мельнице на Кузнецовку, потом домой.

– Авдотью Ильиничну отвезёшь до самого крыльца. Бутылку – заберёшь у Лизы в её присутствии, после двух часов. До этого – Авдотья Ильинична посидит у Лизы в подсобке, отдохнёт, чай выпьет. Пешком обратно ей сегодня делать нечего. Шесть километров через лог – не возраст для второй ходки.

– Понял, Павел Васильевич.

– А я-то? – спросила бабка, ещё не понимая, отказали или нет.

– А Вы, Авдотья Ильинична, прошли свои шесть километров – и хватит. Степану скажете: «Лёша Фроловых довёз». От меня – поздравление с пятидесятилетием.

Бабка посмотрела на меня – и вдруг сняла платок с головы, прижала его к груди, как держат икону в крестном ходу.

– Сынок, – сказала она тихо, – я думала, отказали.

– Не отказали, Авдотья Ильинична. Подождать попросили. До двух.

Лиза наклонилась, достала из-под прилавка отдельный листок, на котором у неё с прошлой недели вёлся список отложенных товаров для постоянных. Записала: «Авдотья Ильинична – одна 'Пшеничная" – пробить в 14:00 – Фролов забирает». Сняла со склада бутылку, поставила её отдельно, под прилавок, на нижнюю полку. Помогла Авдотье усадиться на табурет у входа в подсобку, налила чай.

Лёха ушёл вытаскивать второй ящик из кузова. Я подождал, пока бабка отвернётся к кружке.

– Лиз. – Я смотрел не на неё, а на витрину с банками. – Если за июнь у тебя таких будет пятнадцать – мы ошиблись с правилами. Если пять – мы ошиблись с людьми. Если десять – это правда нашего села. И тогда мы спокойно записываем для себя: кому отложить, кому довезти, кому самим занести.

– А пробивать как?

– Так и будешь – после двух. Никаких «продукций собственных, штучных», никаких особых позиций. Бутылка – после открытия отдела, по обычной цене, по обычному чеку. Только люди – разные, и маршрут до них – разный.

– Поняла, Павел Васильевич.

Это «Павел Васильевич» у Лизы тоже было первым за все месяцы её работы. До этого она здоровалась – и всё.

Я вышел. У машины Лёха дозагружал пустые ящики обратно в кузов.

– Лёша. – Я смотрел поверх кабины, в сторону лога. – Если такая ходка будет ещё раз в июне – без меня. Сам решай.

– Решу.

– Только одно правило: пьяных за ту бутылку – не возить. Если у Степана к двум часам уже гулянка началась – Авдотью довезёшь, бутылку отдашь Степану в руки на крыльце, сам в дом не заходи.

– Понял.

Он сел в кабину. Я пошёл к «Волге».

Вечером, в начале седьмого, я был в правлении один. Светло ещё совсем – июнь, длинный день. Окно в кабинете я не закрывал; Кузьмич, проходя мимо, заглянул в открытую створку.

– Палваслич, – сказал он, не заходя. – Семёныч у Григорьича.

– Уже?

– С полчаса. Я в коровнике был, видел, как он через двор на ту сторону пошёл. Инструмент – тот, маленький; ключ разводной, отвёртка. Через дом увидел в окно – он у Григорьича во дворе уже, у поленницы. Григорьич вынес ему чай.

– Хорошо.

Кузьмич помолчал. Кепку из руки в руку переложил.

– Палваслич, я тебе скажу. – Он смотрел не на меня, а в собственную ладонь, на ремешок кепки. – У меня дед, который, когда я ещё пешком под стол, гнал из свеклы. Из свеклы в наших местах – хорошо. Он умер в шестьдесят первом, до восьми лет до пенсии. Не от своего гонева – от тифа. Так вот: у нас всегда умели, и всегда боялись, что отравимся. Семёныч – это правильно. Это я тебе как старый говорю.

– Понял.

– Ну и всё. – Он надел кепку и пошёл к коровнику. На полпути, не оборачиваясь, бросил через плечо: – Валентина с Катей меня в субботу на рассаду зовут. Скажи, я приду.

– Скажу.

Он ушёл. Окно осталось открытым.

Я сидел над блокнотом ещё минут десять. Записал в столбик: первое – Авдотья Ильинична, отложили, Лёха довёз; повторять только так. Второе – Бэла на полке плодово-ягодного со среды и субботы. Третье – Семёныч начал. Четвёртое – Артур: минус десять процентов в магазине номер два к августу. Пятое – Кузьмич сказал «правильно». Без даты. Я знал, что вернусь к этому списку в начале июля, когда Семёныч пройдёт первые десять дворов; и в начале августа, когда мы посчитаем выручку июля; и в сентябре, когда уборочная заслонит весь май-июнь, и весь этот «сухой закон» уйдёт в фоновую помеху, как радиопомеха на коротких волнах – постоянная, привычная, не пугающая.

Я думал о другом. Я думал о том, что в конкретно нашем мае-июне восемьдесят пятого, в Курской области, в одной отдельно взятой деревне, мы только что сделали маленькую вещь: не запретили – а перенаправили. Не сломали кассу – а удлинили маршрут. И что ровно эту вещь в ближайшие два года стране сделать на её масштабе никто не догадается. У страны не будет своего Семёныча в каждом дворе; у страны будет участковый и приёмщик стеклотары, и оба будут отчитываться по плану. У страны будут вырубленные виноградники там, где их сажали при Хрущёве и при Брежневе, и очереди на тех улицах, где их не было ни разу за послевоенные сорок лет. У страны будет – и я это знал так, как знают то, что приходит из-за края месяца, без даты и без «когда», – потеря миллиардов и рост самогоноварения, рост отравлений, рост недоверия к собственной партии. Это был тот случай, когда послезнание не давало мне ничего, кроме инструкции по выживанию для моих трёхсот сорока дворов.

Я закрыл блокнот.

В окно было видно – там, через двор фермы, к поленнице Григорьича шёл с другой стороны Артур. С папкой под мышкой. Не для самогона – для очередного пересчёта по магазину номер два; он ещё днём говорил, что зайдёт к Семёнычу заодно, обсудить, как считать «продукцию через плодокомбинат» в пересменке.

Я подумал – спокойно, без удовольствия и без злости, – что у нас в «Рассвете» пятое июня восемьдесят пятого начинается так, как, наверное, начнётся весь следующий год: трое мужчин у поленницы, разговор о трубе, чай в эмалированной кружке, четвёртая – Бэла – в среду на полке плодово-ягодного, пятый – Кузьмич – за рассадой в субботу. Этого было мало, чтобы спасти страну. Этого было ровно столько, чтобы спасти село.

Я выключил настольную лампу – она в эту длинную июньскую светлоту всё равно не работала на смысл – и подумал, что с этой минуты у нас в селе, кроме председателя и парторга, есть ещё один человек, у которого по Рассветово ходит по делу инструмент, и что этого человека все скоро будут узнавать издалека по тому, как он несёт ключ разводной – не за пазухой, а в открытой ладони, как несут не оружие, а ремесло.

Это была не «серая зона». Это была пятая по счёту работа, которую за шесть лет «Рассвет» научился делать тише, чем о ней принято говорить. До шестой оставалось дожить.

Я подвинул блокнот к краю стола, к завтрашнему дню, и вышел.