Текст книги ""Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Дайре Грей

Глава24.

Новый дом стоял, побелённый, с резным крыльцом и трубой, из которой уже поднимался дым. Но внутри он пока был пуст. Голые стены, гладкие полы, запах свежего дерева и печной глины – и больше ничего. Мы вошли всей семьёй, и шаги наши гулко отдавались в пустых комнатах. Тим, разумеется, тут же закричал «Эге-гей!» и принялся носиться по комнатам, проверяя эхо. Рута, более степенная, ходила и трогала стены ладошкой, будто проверяя, настоящие ли они. – Красиво, – сказала Мора, оглядываясь. – Но пусто. Как в амбаре. – Будет мебель, – пообещала я. – Гуннар ещё здесь, он сделает. Гуннар и Кейл, которые после окончания стройки задержались в Ольховке, потому что я попросила их сделать мебель, пришли на следующий день. Я усадила столяра на лавку в новой общей комнате, налила ему горячего взвара и разложила перед ним лист с рисунками. – Значит, так. Мне нужен стол. Большой, обеденный, чтобы вся семья помещалась. Лавки к нему – длинные, на восемь человек. В спальную комнату – кровать для отца, не топчан, а настоящую кровать, с изголовьем. Сундук для одежды. Полки для посуды и для трав. И ещё – маленький столик для Руты, чтобы она могла писать свой травник. Гуннар кивал, разглядывая рисунки. Рута, услышав про столик, подбежала и заглянула в лист. – Вот такой? – спросила она, показывая пальцем. – Такой, – подтвердила я. – С ящичком для бумаги. – И для карандашей, – добавила Рута. – И для карандашей. Гуннар с Кейлом работали ещё почти две недели. Они устроили мастерскую прямо во дворе, под навесом, и оттуда с утра до вечера доносился стук молотков и визг пилы. Я каждый день выходила посмотреть, что готово, и каждый раз что-то советовала: стол сделать пошире, лавки – поустойчивее, кровать – повыше, чтобы отцу было легче пересаживаться с тележки. Гуннар ворчал, что я слишком придирчива, но делал. И делал хорошо. Когда мебель внесли в дом, он преобразился. Общая комната теперь была настоящей горницей: большой стол посредине, лавки вдоль стен, полки над печью, занавески на окнах. В спальной – кровать отца, застеленная новым одеялом, сундук для одежды, полка для книг. У окна – маленький столик Руты, на который она немедленно водрузила свой травник и карандаши. Тим, не обнаружив отдельного столика для себя, потребовал компенсации и был утешен тем, что ему разрешили занять лучший угол на лежанке. Но главным событием конца осени стала баня. Она стояла во дворе, маленькая, ладная, и от неё уже пахло деревом и дымком. Оставалось только научить всех ею пользоваться. В первое банное утро я объявила общий сбор. Вся семья выстроилась у входа, и я встала перед ними, как строгий учитель перед учениками, держа в руках ковш и берёзовый веник, который я заготовила ещё летом. – Значит, так, – начала я. – Баня – это не просто помыться. Это целое искусство. Сначала греем воду и замачиваем веник в горячей воде, чтобы он распарился и стал мягким. Заходим, моемся, греемся. Когда тело прогреется, можно плеснуть воду на камни. Идёт пар. Вот тогда берём веник и хлещемся. – Хлещемся? – переспросил Тим с восторгом. – Друг друга? – Себя, – уточнила я. – По спине, по плечам, по ногам. И желательно не задевать соседа – места мало, а веник мокрый, можно случайно по лицу съездить. Так что каждый работает сам за себя. – А это не больно? – с сомнением спросила Мора, разглядывая веник так, будто это был диковинный зверь. – Приятно, – сказала я. – Ты сама попробуешь и поймёшь.Первым в баню отправили Ивена – как старшего и самого смелого. Он вышел оттуда красный, как варёный рак, с мокрыми волосами и совершенно ошалевшим взглядом. – Ну? – спросила я. – Это... – он потряс головой, разбрызгивая капли. – Там жарко. И пар. И когда плеснул на камни – как будто облако. А веником – щекотно. – Щекотно? – Тим заржал. – Ты скажи честно – больно? – Щекотно, – твёрдо повторил Ивен. – И хорошо. Идите сами. Следующей пошла Мора. Она долго не решалась, ойкала у двери, спрашивала, не взорвётся ли печь. Я пошла с ней, показала, как поддавать пар, как париться веником. Мора сначала вздрагивала и ёжилась от каждого прикосновения распаренных листьев, а потом вдруг замолчала, прикрыла глаза и просидела так несколько минут, вдыхая пар. – Как в детстве, – сказала она тихо. – У моей бабушки была печь, и она меня парила. Я забыла совсем. После бани все сидели на лавках в новой общей комнате, распаренные, красные, закутанные в чистые рубахи, и пили травяной отвар с сахаром. Тим, который после бани бегал по дому и кричал, что ему «жарко внутри, как у печки», был немедленно укутан в одеяло и усажен на лежанку. Рута аккуратно расчёсывала мокрые волосы и заплетала их в косу. Лиска, которая в бане боялась даже пошевелиться, сидела тихая и довольная, сжимая в руках кружку с отваром. – Ну что, – сказала я, оглядывая свою чистую, распаренную, счастливую семью. – Будем теперь каждую неделю париться? – Каждую неделю, – кивнула Мора. – Обязательно. Осень подходила к концу, и пришло время считать доходы. Урожай был собран, сахар продан, заказы выполнены. Я сидела за новым столом, разложив перед собой берестяные листы с записями, и подводила итог. Овощи с огорода, фрукты из сада, травы, рыба, лапти, посуда, саженцы, сахар – всего мы продали на сорок серебрушек. Ещё двадцать я заработала на заказах друида: лечение полей, сад графини, обучение крестьян сахарному делу. Итого – шестьдесят серебрушек. Три золотых. Но главные деньги пришли от графа. Наш уговор был таков: моя семья получает десятую часть от всех продаж сахара. А сахар к концу осени разошёлся на удивление хорошо – купцы из Белого Брода и даже из соседних городов раскупали его охотно, цена стояла высокая, и производство, которое мы наладили с крестьянами из трёх деревень, принесло графу немалую прибыль. Моя доля составила пять золотых. Олдвин пришёл в наш новый дом под вечер, когда я как раз поила семью чаем. Он мялся у порога, тёр шапку в руках и явно не знал, куда девать глаза. Я пригласила его за стол, налила взвару, и он наконец заговорил. – Верба, – сказал он, – я от графа. Он велел передать тебе оплату за сахар. Твоя доля с продаж – пять золотых.Он выложил на стол тяжёлый кошель. Я развязала его и пересчитала монеты – пять полновесных золотых кругляшей, блестящих в свете лучины. – Спасибо, – сказала я, чувствуя, как губы сами расползаются в улыбку. – Но это не всё, – Олдвин откашлялся. – Ещё граф просил напомнить, что с доходов полагается налог. Десятая часть. С того, что ты заработала за год, выходит... Он замялся, видимо, боясь назвать сумму. Я помогла ему: – Шесть серебрушек с моих заработков за лето и осень. И с золотых графа – ещё ползолотого. Итого – шесть серебрушек и пять серебра. Олдвин выдохнул с облегчением. – Именно. Ты сама посчитала. Я отсчитала монеты и отдала ему. Олдвин спрятал их в поясной кошель, поклонился и ушёл, кажется, очень довольный тем, что разговор прошёл гладко. Я снова села за стол и пересчитала всё, что у нас осталось. Пять золотых от графа – это сто серебрушек. Ещё шестьдесят от своих заработков, минус двадцать три на стройку, минус пять на мебель, минус три на одежду и запасы. Итого у нас оставалось почти сто двадцать серебрушек – шесть золотых. Таких денег наша семья не держала никогда. Мы были не просто в достатке. Мы были богаты. Зима приближалась быстро. Мы законопатили щели в новом доме мхом, повесили плотные занавески на окна, забили сеновал доверху. Корову и козу перевели в тёплый сарай, кур – в утеплённый курятник, который мы пристроили к сараю тем же летом. Петух, всё такой же золотистый и гордый, орал теперь в шесть утра – видимо, холод напоминал ему, что пора быть посдержаннее. В доме пахло сушёными травами, яблоками и свежим хлебом, который Мора пекла в новой печи. На лежанке спали Ивен и Тим, в спальной – отец, в углу за пологом – Мора с девочками. Я сидела у окна, за своим маленьким столиком, и перебирала семена для следующего года. Сахарная свёкла, помидоры, огурцы, южные фрукты – всё это ждало весны. Рута дописывала свой травник. Там было уже больше сорока страниц, и на каждой – аккуратные строчки и засушенный цветок. Она подошла ко мне и положила на стол последний лист. – Вот, – сказала она. – «БЕРЁЗА. ЛИСТЬЯ ОТ ЖАРА, ПОЧКИ ОТ РАН». Это я сама узнала. – Молодец, – сказала я, обнимая её. – Ты уже настоящий травник. За окном падал первый снег. Крупные хлопья ложились на крышу нового дома, на побелённые стволы яблонь, на баню и колодец. Я сидела у огня, слушала, как потрескивает печь, как сопит на лежанке Тим, как Мора негромко что-то напевает, и думала: год назад мы дрожали от холода в старом доме, умирали с голоду и не знали, доживём ли до весны. А теперь у нас есть всё. Тепло, еда, одежда, деньги. И главное – мы вместе. – Бриония, – позвала я тихо. – М? – фея возникла на моём плече, закутанная в крохотный лоскуток шерсти. – Спасибо.– За что? – она притворно зевнула. – За всё. – Пожалуйста, – сказала она. – Но учти: самое интересное ещё впереди. Ты только в начале пути. Я улыбнулась и закрыла глаза. Завтра будет новый день. А пока – зима, снег и тишина. И ощущение, что всё идёт правильно.

Глава25.

Время в Ольховке текло незаметно, как вода в ручье – вроде бы медленно, но оглянешься – и уже несколько лет прошло. Наш новый дом перестал быть новым, оброс пристройками, поленницей у крыльца и вьющейся киви над входом. Баня почернела от времени, но внутри пахла так же сладко – деревом и горячим камнем. Колодец обзавёлся резным навесом, а туалетная будка – горшком с геранью, который Рута поставила у входа «для запаха». Деревня изменилась вместе с нами. У Берты во дворе росло два апельсиновых деревца – она купила саженец три года назад, и теперь они плодоносили, правда плоды были мельче моих, но такие же оранжевые и пахучие. У Гарма у ручья поднялась целая рощица банановых пальм, и он всем рассказывал, что это я его научила. Почти в каждом дворе теперь зеленели киви, лимонная мята или что-то ещё из моих южных питомцев. Люди берегли их, укрывали на зиму, советовались со мной, если листья начинали желтеть. Ольховка стала зелёной и диковинной, как маленький южный сад, затерянный среди северных лесов. Сахарную свёклу мы хранили в секрете – так договорились с графом. Технологию знали только наши крестьяне и несколько человек из соседних деревень, которые дали слово молчать. В Калиновке, например, тоже выращивали свёклу, но обычную, кормовую, а про сахар только догадывались. Граф был доволен: сахар продавали, деньги текли, и моя доля с каждым годом становилась всё увесистее. Первый год ушёл на то, чтобы наладить производство и обучить людей. Второй год принёс первый настоящий доход – пять золотых. А за третий год, когда всё заработало в полную силу, моя доля составила уже восемь золотых. Дети выросли. Я всё ещё называла их детьми по привычке, но Тим теперь был мне по плечо и ломал голос, когда кричал на кур. Он стал главным рыбаком в доме, оттеснив Ивена, который теперь больше занимался полем и сахарным делом. Ивен превратился в широкоплечего, молчаливого мужчину с отцовскими руками и материнским терпением. Ему уже перевалило за двадцать, и деревенские девушки поглядывали на него с интересом, но он только отмахивался – некогда. Рута расцвела. Её травник разросся до настоящей книги в самодельном переплёте, и она знала о растениях больше, чем я могла вспомнить из своего прошлого мира. Лиска, самая тихая, стала лучшей пряхой в семье и теперь учила младших девочек из деревни. А Мора… Мора помолодела. Сытая жизнь, новая одежда и уверенность в завтрашнем дне сделали то, чего не могла сделать никакая магия – она смеялась. Часто и открыто. Я смотрела на них и не верила, что когда-то мы ютились в покосившейся избе и умирали с голоду. В то утро всё началось со странностей. Я проснулась позже обычного – петух, наш золотистый горлопан, который давно уже не облезлый, а царственный, орал в шесть, но я так устала накануне, что проспала даже его крик. Когда я вышла к завтраку, Мора странно на меня посмотрела и быстро отвернулась к печи. Тим, который как раз наливал себе молоко, поперхнулся и закашлялся. Рута и Лиска переглянулись и замолчали.Я смотрела на них и не верила, что когда-то мы ютились в покосившейся избе и умирали с голоду. В то утро всё началось со странностей. Я проснулась позже обычного – петух, наш золотистый горлопан, который давно уже не облезлый, а царственный, орал в шесть, но я так устала накануне, что проспала даже его крик. Когда я вышла к завтраку, Мора странно на меня посмотрела и быстро отвернулась к печи. Тим, который как раз наливал себе молоко, поперхнулся и закашлялся. Рута и Лиска переглянулись и замолчали. – Что? – спросила я, оглядывая себя. – У меня сажа на носу? – Нет, – хором ответили они и замолчали снова. Я села за стол, взяла краюху хлеба и заметила, что Ивен, который вошёл с улицы, тут же сделал строгое лицо, словно его поймали на месте преступления. За его спиной маячил Тим и делал какие-то знаки руками. При виде меня Тим сунул что-то за пазуху и с независимым видом пошёл к двери. – Что происходит? – спросила я. – Ничего, – ответил Ивен, уставившись в потолок. – Точно? – Угу. Я пожала плечами и занялась делами. Сегодня мне нужно было сходить в соседнюю деревню – у одного из крестьян, что учился у нас сахарному делу, начали желтеть листья у свёклы, и он просил посмотреть. Я собрала корзину с травами, накинула куртку и вышла. День прошёл в работе. Свёкла оказалась не больной, а просто пересушенной – я показала, как наладить полив из бочек, поговорила с землёй, попросила её поделиться влагой с корнями. Крестьянин угостил меня обедом, и я вернулась в Ольховку уже к вечеру. В доме было подозрительно тихо. Никто не встретил меня у калитки, даже Тим не выскочил с криком «Верба пришла!». Я нахмурилась и толкнула дверь. – С днём рождения!Грохнуло так, что я подпрыгнула. В общей комнате горели все лучины сразу, на столе стояли пироги – настоящие, с яблоками и мёдом, – и большая миска с вареньем из прошлогодних апельсинов. Вся семья стояла полукругом: Мора в новом платье, Рута с цветочным венком в руках, Лиска с вышитым полотенцем, Тим, подпрыгивающий от нетерпения, и Ивен, который смущённо улыбался. Даже отец выбрался из своей комнаты и сидел на тележке у печи, держа в руках какой-то свёрток. – Вы чего? – я всё ещё стояла на пороге, не понимая. – День рождения, – повторила Мора. – Твой. – Мой? – я нахмурилась, пытаясь сообразить, какое сегодня число и почему я о нём забыла. – Сегодня тебе восемнадцать, – сказала Рута, выходя вперёд и надевая мне на голову венок. – Ты что, забыла? У нас всегда отмечают шесть, двенадцать и восемнадцать. Это самый важный день – когда ребёнок становится взрослым. – А потом уже круглые даты – двадцать, тридцать и так далее, – добавила Мора. – Но восемнадцать – особенное. Сегодня ты взрослая. Я стояла и хлопала глазами. В прошлой жизни я не очень любила дни рождения – суета, гости, обязательные звонки. Но здесь, в этом доме, когда вся семья смотрела на меня сияющими глазами, я вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. – Вы... вы ради меня всё это устроили? – А ради кого же ещё? – фыркнул Тим. – Не ради петуха же! Петух, услышав знакомое слово, издал с улицы короткое «кукареку», и все засмеялись. Пироги были великолепны. Яблочный – с корицей, которую мы купили у южного купца. Медовый – с орехами. И ещё один, маленький, который Рута испекла сама – с травами, «для здоровья». Я ела и не могла остановиться, а потом мне начали дарить подарки. Мора подарила мне новое платье – синее, с вышивкой по вороту, которое она шила по вечерам последние две недели. «Я так и знала, что ты замечаешь, – сказала она с улыбкой, – но молчала». Рута вручила мне свой травник – тот самый, который писала три года. «Теперь это твоя книга, – сказала она. – Я написала её для тебя». Лиска подарила вышитое полотенце с цветами и колосьями. Ивен, краснея, протянул мне деревянную шкатулку, которую сам вырезал и покрыл лаком. «Для твоих семян», – буркнул он. Тим подарил мне свистульку в виде птички. «Это чтобы ты нас звала, когда далеко уходишь», – объяснил он.А отец подкатился на своей тележке и положил мне в руки деревянный гребень. Тонкая работа, с резными листьями по ободку. – Это я сам, – сказал он. – Три месяца резал. Носи. Я взяла гребень в руки и провела пальцем по резным листьям. Они были гладкими, тёплыми, живыми. И тут я заплакала. Не так, как плачут от горя, – а тихо, беззвучно, просто слёзы потекли по щекам. Мора обняла меня, Рута прижалась с другой стороны, и какое-то время мы стояли так, сбившись в кучу, а Тим кричал: «Эй, а я? Я тоже хочу обниматься!» Потом мы пили чай с сахаром, и я рассказывала им, как прошёл мой день, а они рассказывали, как готовили праздник и как Тим чуть не спалил пирог, потому что хотел «помочь». Было тепло, уютно и радостно. Когда пироги кончились и все начали убирать со стола, отец тронул меня за рукав. – Верба, – сказал он тихо. – Выйдем на крыльцо. Поговорить надо. Я посмотрела на него и сразу поняла: разговор будет серьёзным. Он никогда не просил выйти поговорить – обычно всё обсуждали за столом, при всех. На крыльце было холодно. Осенние звёзды горели ярко, и от земли поднимался запах влажной листвы. Отец выкатился на тележке, укутался в тулуп и долго молчал, глядя на звёзды. – Ты знаешь, что у магов в нашем королевстве особый статус? – спросил он наконец. – Слышала, – ответила я. – Что-то про титулы. – Да. Любой, у кого открылся дар, автоматически получает безземельный дворянский титул. Это значит, что ты теперь не крестьянка, а благородная. Титул не приносит земли, но даёт права. И обязанности. Я молчала. Отец вздохнул. – Граф сообщил мне на прошлой неделе. Он обязан доложить короне о каждом маге на своих землях. И он доложил. О тебе теперь знают в столице. И по закону... Он замолчал, подбирая слова. – По закону, – продолжил он, – граф должен тебя женить. Точнее, выдать замуж. Маги не могут оставаться незамужними после восемнадцати – считается, что дар должен передаваться по наследству. Граф имеет право подобрать тебе мужа. Я почувствовала, как внутри всё холодеет. – Но есть другой путь, – быстро сказал отец. – Ты можешь уехать в академию. В столице есть Королевская Академия Дара. Туда принимают всех, у кого есть способности. Учёба длится пять лет. Если платить за обучение – ты ничего не должна и после выпуска вольна делать что хочешь. Если учиться бесплатно – потом пять лет отрабатываешь на государство. Но в обоих случаях, пока ты в академии, никто не может тебя женить или принудить к чему-либо. Ты будешь под защитой короны. – А если я не поеду? Отец помолчал.– Граф не злой человек. Он не станет тебя неволить. Но закон есть закон. Рано или поздно найдут жениха. А так – у тебя будет пять лет свободы. И титул, который ты получишь в академии, будет выше, чем тот, что дают просто за дар. Ты станешь полноправным магом. Я смотрела на звёзды и молчала. Академия. Пять лет. Вдали от дома, от семьи, от полей, которые я подняла своими руками. От бани, в которой мы парились по субботам. От петуха, который орёт в шесть. От Руты с её травником и Тима с его свистулькой. – Сколько стоит платное обучение? – спросила я. – Два золотых в год. Десять за всё время. Десять золотых. У нас было почти тринадцать. После трёх лет сахарных выплат и моих заработков мы накопили достаточно. Хватило бы и на академию, и на жизнь семьи на несколько лет вперёд. – Я поеду, – сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. – По платному. Чтобы ничего не должна. Отец кивнул. Он не стал спорить – видимо, ждал такого ответа. – Я знал, что ты так скажешь, – тихо произнёс он. – Но я хотел, чтобы ты решила сама. Мы ещё долго сидели на крыльце, глядя на звёзды. Я думала о том, что когда-то я мечтала только о том, чтобы накормить семью. А теперь мне нужно выбирать между домом и будущим. И, кажется, я знаю, что делать. Отец просто взял меня за руку своей большой, грубой ладонью, и мы сидели так, пока звёзды не появились. Но вечер на этом не закончился. За плетнём послышались шаги, смех и приглушённые голоса. Я подняла голову и увидела, как по дороге к нашему дому идёт целая толпа – парни и девушки из Ольховки, с факелами в руках, в накинутых на плечи тулупах. Впереди шёл Дарен, тот самый, что когда-то первым пришёл в мою зимнюю школу, а теперь стал взрослым мужиком с окладистой бородой. Рядом с ним – его жена, а за ними – Берта, Гарм, Ильда и ещё множество знакомых лиц. – Верба! – крикнул Дарен. – Выходи! День рождения – это не только за столом сидеть! Я растерянно оглянулась на отца, но тот только усмехнулся и кивнул. – Иди. Это твой праздник. Тим и Рута уже выскочили на улицу без всяких уговоров. Ивен накинул куртку и пошёл следом. Мора, выглянув из двери, всплеснула руками и засмеялась. Меня подхватили под руки и потащили к реке. Факелы горели ярко, разгоняя осеннюю тьму, и в их свете лица казались золотыми и радостными. У реки уже был сложен большой костёр – Берта и Гарм, оказывается, готовили его с самого утра. Сухие ветки, облитые смолой, занялись быстро, и через минуту над водой поднялся столб огня, осветивший берег и отблески в тёмной воде. – Хоровод! – скомандовал кто-то. Меня втащили в круг. Мы взялись за руки и пошли по кругу, сначала медленно, потом быстрее. Кто-то запел старую деревенскую песню, которую я слышала впервые, но мотив был простым и запоминался с первых нот. Тим плясал в кругу, размахивая факелом. Рута смеялась, её травник наконец-то был забыт, и она просто была молодой девушкой на празднике. Я кружилась в хороводе, и холодный осенний воздух обжигал щёки, а от костра тянуло теплом и дымом. Вокруг были люди, которых я знала, которых я учила, которым помогала. Они пришли не потому, что должны были, – они пришли, потому что хотели. И от этого было так хорошо, что хотелось смеяться. Потом хоровод распался, и все начали танцевать парами. Ивен, краснея, пригласил какую-то девушку, и она, кажется, была не против. Тим плясал с двумя подружками сразу, путаясь в ногах. Даже Рута вышла в круг, и Дарен галантно поклонился ей, приглашая на танец.А я стояла у костра, смотрела на огонь и на людей, которых любила, и думала: вот оно, счастье. Не громкое, не ярмарочное, а тихое, домашнее, деревенское. То, ради которого стоит жить. Бриония, невидимая для всех, сидела на моём плече и тоже смотрела на костёр. – Ну что, – сказала она тихо, – готова к новому пути? – Готова, – ответила я. – Но сначала – зима. И весна. И ещё немного времени с ними. Фея кивнула и замолчала. Костёр горел, звёзды сияли, и где-то в лесу ухала сова. А я стояла и думала, что как бы ни сложилась моя жизнь дальше, этот вечер я запомню навсегда.