Текст книги ""Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Дайре Грей

Глава 12.

Дома мы оказались на исходе четвёртого дня, когда солнце уже клонилось к лесу, а воздух стал густым и влажным, пахнущим близким вечером. Телега, поскрипывая починенным колесом, вкатилась в Ольховку, и первыми нас заметили дети. Тим вылетел из калитки с криком «Едут! Едут!», Рута побежала следом, путаясь в длинной рубашке, а Лиска, самая степенная, вышла на дорогу и встала, сложив руки на животе, точь-в-точь как Мора. Мора вышла последней. Она вытирала руки о передник и щурилась от низкого солнца, и по её лицу я видела, как тревога сменяется облегчением: все целы, все вернулись. – Принимайте гостей, – сказал Рейн, натягивая вожжи. – И товар. Разбор покупок устроили прямо во дворе, при свете закатного солнца. Сначала выгрузили инструменты – лопату, серп, мотыгу. Мора потрогала лезвие лопаты пальцем и уважительно покачала головой. Потом пошли горшки, соль, гвозди, новая сеть для рыбы. А потом я достала ткань. Это был простой серый лён – некрашеный, но добротный, плотный на ощупь, с ровным переплетением нитей. Я развернула отрезы и разложила их на чистой мешковине. Четыре медяка за три отреза – целое богатство. – Это на рубахи, – сказала я. – Тебе, Мора. Ивену. И мне. – А мне? – тут же спросил Тим. – Тебе пока из старой перешьём, – ответила я. – Ты растёшь быстро. А вот это... – я достала из свёртка шерстяную безрукавку для отца, тёплую, тёмно-коричневую, с простой застёжкой на костяную пуговицу. – Это тебе, отец. Чтоб спина не мёрзла. Отец взял безрукавку в руки, провёл ладонью по шерсти и ничего не сказал. Но я видела, как дрогнул уголок его рта. Потом я развернула шаль – синюю, с вышитыми по краю белыми цветами. Мора ахнула, прижала шаль к груди и вдруг заплакала. Тихо, беззвучно, просто слёзы потекли по щекам.– Это ж серебра стоит, – прошептала она. – Два медяка, – сказала я. – Врёшь. – Честное слово. Я не торговалась, так что, может, переплатила. Но она твоя. Мора закуталась в шаль и долго сидела так, гладя вышивку кончиками пальцев. Синяя шаль на сером платье выглядела как клочок неба, упавший на пасмурную землю. На следующий день я вышла в огород. Он встретил меня зеленью – репа налилась, горох оплёл плетень, лук стоял ровными рядами. Но вместе с культурными растениями, как всегда, лезли сорняки. Я наклонилась, чтобы выдернуть мокрицу, и вдруг заметила странное: сорняки были чахлые. Те, что росли ближе к центру грядок, желтели и сохли, словно им не хватало сил пробиться. А культурные растения, наоборот, стояли крепкие, зелёные, лоснящиеся. – Бриония, – позвала я мысленно. – Это дар? – А ты как думаешь? – отозвалась фея. Она сидела на верхушке плетня и болтала ногами. – Твоя магия теперь работает постоянно. Земля под тобой оживает, и сорнякам на ней неуютно. Они слабеют, а то, что ты посадила, прёт. Я прошла вдоль грядок, касаясь листьев кончиками пальцев. Репа отзывалась теплом и сытостью. Горох – радостным покалыванием. Лук – острой, бодрой зеленью. Я чувствовала их всех, как чувствуют детей: кто-то хочет пить, кому-то нужно больше солнца, а кто-то уже готов к сбору. В тот же день мы посадили новые семена – те, что я выменяла на ярмарке. Помидоры, огурцы, капуста. Я подготовила грядки тщательно: взрыхлила землю новой лопатой, смешала с золой и лесным перегноем, пролила тёплой водой, уложила семена в бороздки и накрыла ладонями. «Растите», – прошептала я. Земля отозвалась теплом. Вечером того же дня Ивен взял сеть и пошёл к ручью. Тим, разумеется, увязался за ним. Вернулись они через час – мокрые, злые и без единой рыбы. – Не работает, – буркнул Ивен, швыряя сеть на лавку. – Я её и так, и этак. Ничего. Я взяла сеть в руки. Она была спутана, кое-где затянута узлами, а поплавки привязаны не с той стороны. – Ты вообще знаешь, как сеть забрасывать? – спросила я. – А чего там знать? Кидай и всё. – Понятно, – сказала я. – Значит, нужен учитель.На следующий день я обошла деревню и нашла того, кто знал толк в рыбной ловле. Старый Гарм – сухой, жилистый старик с обветренным лицом и руками, похожими на корни сосны. Он жил один у реки и, говорили, мог поймать рыбу голыми руками. Я предложила ему два медяка за урок для Ивена. Он пожевал губу, подумал и согласился за один – видимо, из уважения к отцу. Ивен ходил к Гарму три дня. Возвращался мокрый, усталый, но довольный. На четвёртый день он принёс связку из пяти плотвичек и одного небольшого окуня. На пятый – семь плотвичек и двух окуней. На шестой – целый кукан рыбы, включая большого леща, которого он нёс перед собой как знамя. – Научился, – сказал он коротко и положил рыбу на стол. С тех пор рыбалка стала его обязанностью. Каждые два-три дня он уходил к реке, ставил сеть, а возвращался с уловом. Рыбу чистили, потрошили и либо варили уху, либо солили впрок – благо соль у нас теперь была. Уха стала почти ежедневным блюдом, и лица у детей округлились, а Тим перестал быть похожим на воробья с торчащими ключицами. – Почему мы раньше рыбу не ловили? – спросил Ивен как-то вечером, отставляя миску. – Сети не было, – сказала Мора. – И никто не умел. – И учителя не было, – добавила я. – А теперь есть. Ивен кивнул, и мне показалось, что он чуть выпрямил спину. Кажется, ему нравилось быть кормильцем. Где-то на третий день после возвращения я заметила старые деревья за домом. Раньше я не обращала на них внимания – два корявых ствола с редкой, больной листвой росли у заднего плетня, и я думала, что это просто часть леса. Но когда я подошла ближе, то разглядела: груша и яблоня. Старые, измученные, с растрескавшейся корой и мхом на ветвях, они стояли здесь, наверное, ещё до того, как семья въехала в этот дом. И они умирали. Я подошла к груше и положила ладони на ствол. Кора была шершавая, холодная, но внутри – я почувствовала это – ещё теплилась жизнь. Слабая, едва уловимая. Дар потянулся к ней сам, без моей команды. Тепло из ладоней перетекло в дерево, и я ощутила, как внутри ствола что-то сдвинулось – как будто корни вздохнули. Я лечила их три дня. Приходила утром и вечером, клала руки на стволы, просила землю помочь. Бриония сидела на плетне и не мешала. А на четвёртый день я увидела, что на ветках появились завязи. Мелкие, зелёные, твёрдые как камешки – но их было много. Очень много. – Плоды будут, – сказала я Море, вернувшись в дом. – Да ну? – она выглянула в окно. – С этих доходяг? – С этих доходяг.Через неделю ветки обвисли под тяжестью мелких зелёных яблок и груш. Плоды были ещё незрелые, кислые на вид, но их было много – больше, чем можно было ожидать от таких старых деревьев. Тим уже поглядывал на них с вожделением, а я думала о том, что осенью у нас будут сушёные фрукты. И, может быть, даже варенье. Петух тем временем осваивался и наглел с каждым днём. Его новое оперение переливалось на солнце золотом и медью, гребень алел как флаг, и сам он, кажется, считал себя царём Ольховки. Он будил всю деревню. Не только наш дом – всю деревню. Соседи ворчали, Берта грозилась подать жалобу старосте, а староста, тот самый Олдвин, которого я вылечила, только смеялся: «Такого петуха у нас ещё не было. Пусть орёт. Значит, деревня живая». Но Мора была другого мнения. На пятое утро, когда петух заорал в четыре часа, она села на топчане, обхватила голову руками и сказала только одно слово: «Суп». Я поняла, что пора действовать. – Бриония, – позвала я, выйдя во двор. – Есть идеи? – Ты хочешь, чтобы он замолчал? – уточнила фея, которая сидела на плетне и смотрела, как петух гоняет соседских кур. – Не замолчал. Просто орал... потише. Или попозже. Или хотя бы не так долго. Бриония задумчиво почесала подбородок. – Можно попробовать заговорить ему перья. Не вырастить, а успокоить. Это как с растениями, только наоборот: ты не усиливаешь рост, а успокаиваешь. Но я не уверена, что это сработает. Петухи вообще упрямые. – Он не упрямый, – возразила я. – Он харизматичный. Ты сама говорила. – Я говорила о старом петухе, – фыркнула Бриония. – А этот, который сейчас, – наглый. Я подошла к петуху, взяла его на руки и закрыла глаза. Он замер, привыкший уже к моим прикосновениям. Я погладила его по спине, провела ладонью по золотистым перьям и тихо попросила: «Пой потише. Пожалуйста. Хотя бы до рассвета. Хотя бы не так громко». Тепло из ладони перетекло в птицу – мягкое, успокаивающее, как вечерний свет. Петух моргнул, клюнул меня в палец (совсем не больно) и спрыгнул на землю. На следующее утро он заорал в шесть. Не в четыре. Не в пять. В шесть. И орал он теперь короче – не пять вдохов, а два. Соседи вышли на крыльцо, прислушались и зааплодировали. Берта прислала нам горшочек сливок – «за тишину».Мора убрала половник. – Ну вот, – сказала я, глядя на петуха. – А ты хотела суп. Петух, словно поняв, что речь о нём, расправил золотистые перья и издал короткое, почти мелодичное «кукареку». Как будто говорил: «Я ещё могу. Но я добрый. Я терплю». Вечером, когда все улеглись, Бриония сидела у меня на плече и перебирала крылья. – Ты поняла, что сделала? – спросила она. – Успокоила петуха. – Ты применила дар к птице. Уже второй раз. И оба раза сработало. Твой дар растёт. – Я просто хотела спасти птицу, – сказала я. —Чтобы его не сварили. Бриония засмеялась тонко, переливчато, как колокольчик. – Вот так и становятся друидами. Не ради славы, а ради того, чтобы не сварили. Я усмехнулась, закуталась в одеяло и закрыла глаза. За окном, на плетне, сидел золотистый петух и смотрел на звёзды. Может, он тоже был доволен. А может, просто ждал шести утра – чтобы заорать во всю мощь своих новых, успокоенных перьев. Но теперь это будет в шесть. И коротко. И, наверное, даже красиво.

Глава13.

Олдвин пришёл на третий день после нашего возвращения. Я как раз рыхлила грядку с помидорами, когда у калитки послышалось покашливание. Староста стоял, опираясь на посох, и мял в руках край шапки – такого я ещё не видела. Обычно он держался прямо, говорил веско, а тут мялся, как мальчишка. – Верба, – сказал он. – Ты это... можешь посмотреть наше общинное поле? Там овёс не взошёл. Треть поля пустая. Если ничего не сделать – зимой скотину не прокормим. Я вытерла ладони о передник и кивнула. На поле мы пошли вдвоём, оставив Ивена доделывать грядку. Общинное поле лежало за деревней, на пологом холме, открытое всем ветрам. Земля здесь была другая, чем на наших огородах, – более глинистая, плотная, с выходами серой подпочвы. Я прошла вдоль межи, опускаясь на корточки через каждые несколько шагов, запускала пальцы в почву и слушала. Дар отозвался не сразу. Земля была... уставшей. Не больной, не отравленной – просто выжатой. Из года в год одно и то же, без отдыха, без подкормки. Овёс сеяли по овсу, не давая полю ни сезона покоя. – Ей нужен пар, – сказала я, поднимаясь. – Отдать бы это поле под траву на год. Но сейчас не до того – овёс уже посажен, надо спасать что есть. – Что делать? – спросил Олдвин. – Золу и навоз. Много. И дайте мне три дня. Олдвин выделил двух своих сыновей, и мы работали от зари до зари. Я шла по полю босиком, чтобы чувствовать землю каждой клеткой, и там, где я проходила, сыновья старосты разбрасывали золу и перепревший навоз. Я клала ладони на почву и просила её дышать, принимать силу, просыпаться. Не знала я никаких заклинаний – просто говорила с ней, как говорят с уставшим человеком. Иногда мне казалось, что я слышу ответ – не словами, а теплом, которое поднималось из-под ладоней и разливалось по телу. На третий день поле зазеленело. Не всё сразу, но пустые проплешины начали затягиваться робкими ростками овса. Олдвин пришёл, постоял у межи, пожевал губу и сказал: «Серебрушка тебе от деревни. И ещё яйца. И мука, когда урожай соберём». Так я получила первый заказ. Серебрушку я отдала Море, и она долго держала монету на ладони, словно не веря, что такие деньги могут быть у нас. Следующей пришла Берта. Она топталась у калитки и долго не решалась заговорить. – Верба, – сказала она наконец, переминаясь. – Ты это... можешь посмотреть мой огород? У меня репа второй год не родит. Ботва есть, а корня нет. Может, порча? – Не порча, – сказала я, отряхивая ладони. – Пойдём, посмотрим. Огород Берты был классическим образцом истощения. Земля серая, плотная, без единого червя. Я опустилась на корточки, запустила пальцы в почву и прикрыла глаза. Дар отозвался сразу – горечью, кислотой, недостатком всего. Калия нет, азота нет, гумуса нет.– Ты когда последний раз золу вносила? – спросила я. – Золу? – Берта нахмурилась. – А зачем? – Земля кислая. Репа на такой не растёт. Давай так: принесёшь мне корзину золы, я её смешаю с перегноем, заделаем в грядки. И ещё – не сажай репу на одном месте. Чередуй с бобами. – С бобами? – Они азот в землю возвращают. Репе после них хорошо. Берта смотрела на меня с тем же выражением, с каким когда-то Мора смотрела на мыльный корень, – смесь недоверия и отчаянной надежды. Но золу принесла. И перегной. И через неделю её грядки были вскопаны, удобрены и засажены. А ещё через две недели она прибежала с круглой, как шар, репой в руках и сунула мне в ладони горсть медяков. – Это тебе, – выпалила она. – За науку. – Я не просила платы. – А я не спрашивала. Бери. Ты мою семью спасла. Слухи о друидке поползли по деревне. Сначала робко, шёпотом: «У Брана дочка друидка». Потом громче: «Верба-друидка, поле подняла, репу вылечила». Ко мне начали приходить – один за другим, с огородами, с полями, с плодовыми деревьями. У кого-то земля не родила – я определяла кислотность и состав, советовала золу, песок, перегной, севооборот. У кого-то на грядках завелась гниль или плесень – я клала ладони на землю и вытягивала болезнь, чувствуя, как она уходит через пальцы горьким, холодным током. У кого-то чахли яблони – я лечила кору, поила корни, и через неделю ветки наливались завязью. Платили по-разному. Кто-то приносил медяки – три, пять, десять, в зависимости от работы. Кто-то, у кого денег не было, расплачивался яйцами, молоком, мукой. Однажды принесли отрез добротного сукна – за лечение старого сада. Я записывала доходы мысленно, в уме, и к концу месяца у нас набралось почти две серебрушки. По деревенским меркам – целое состояние. Но главное было не в деньгах. Главное – я чувствовала, как растёт дар. С каждым вылеченным полем, с каждым спасённым деревом он становился сильнее. Я уже не просто ощущала состояние земли – я могла на расстоянии почувствовать, где что болит. Могла попросить – и земля отзывалась быстрее, охотнее. А потом случилось то, чего я не ожидала. Однажды вечером, когда я сидела под старой грушей и перебирала семена для следующей посадки, дерево со мной заговорило. Не словами – образами. Чувствами. Я вдруг поняла, что груша помнит времена, когда здесь не было деревни, а только лес. Она помнила засуху десятилетней давности. Помнила молнию, которая ударила в соседнюю яблоню и расщепила её надвое. И она была благодарна мне за то, что я её вылечила. Я сидела, замерев, чувствуя, как по стволу течёт медленная, глубокая жизнь, и не могла вымолвить ни слова.– Бриония, – позвала я мысленно. – М? – фея возникла на моём плече. – Я слышу дерево. Оно... говорит со мной. Бриония подлетела к стволу, приложила крохотную ладошку к коре и долго молчала. – Ну вот, – сказала она наконец. – А ты боялась, что не сможешь. Разговор с деревьями – это третий уровень, Верба. Ты поднялась ещё на ступень. – Третий – это понимание? – спросила я. – Третий – это разговор, – поправила она. – Ты начинаешь слышать не только землю, но и то, что на ней растёт. Деревья, травы, кусты – у них у всех есть голос. Слабый, медленный, но есть. И ты его слышишь. Я сидела под грушей до темноты, слушая, как она шелестит листьями, и понимая, что теперь моя связь с этим миром стала ещё глубже. Работа друида приносила доход, но вместе с доходом пришли и расходы. В середине лета приехал сборщик налогов. Я как раз перебирала травы у сарая, когда у ворот остановилась знакомая телега. Сборщик, уже немолодой, с лицом человека, который давно ничему не удивляется, обошёл наш двор, заглянул в сарай, посчитал петуха и трёх кур, оценил запасы. Потом сел прямо на лавку у калитки, достал кожаную книгу и начал считать. Я стояла и смотрела, как он выводит столбики цифр угольным карандашом, и чувствовала, как внутри всё сжимается. – С вас налог за доход, – сказал он наконец. – Две серебрушки. – Две? – у меня перехватило дыхание. – У вас теперь друид работает, – он пожал плечами. – А друиды получают хорошо. Я по закону беру. Могу и больше насчитать. Я стиснула зубы. Две серебрушки – это почти всё, что мы накопили. Но спорить было нельзя. – Хорошо, – сказала я. – Сейчас принесу. Я отсчитала две серебряные монеты и отдала их сборщику. Он ссыпал их в кошель, кивнул и укатил. Мора, которая стояла в дверях и слышала весь разговор, тихо заплакала. Я подошла к ней и обняла. – Ничего, – сказала я. – Заработаем ещё. Ярмарка скоро. Ярмарка и правда приближалась. Мы готовились к ней основательно, но в этот раз я решила не везти на продажу овощи и травы – их и так хорошо разбирали в деревне. Мы везли отцовы ложки и миски, лапти Ивена, мои травяные сборы. А вот список того, что нужно купить, я составляла долго и тщательно. Меня, как агронома, беспокоило одно важное обстоятельство. Я обошла все окрестные поля, все огороды, все сады – и нигде не видела пшеницы. Рожь была, овёс был, ячмень был. А пшеницы не было. Ни колоска, ни зёрнышка. – Пшеница? – переспросила Мора, когда я спросила. – А что это? – Такого не сажают, – сказал Ивен. – Не растёт тут такое. Я задумалась. Если пшеницы нет в этом мире совсем – это одно. Но если она просто не растёт в наших краях, а где-то растёт, – это другое. Может быть, на ярмарке удастся найти хоть горсть семян на пробу. Может быть, у южных купцов, которые привозят диковинные товары. Может быть, я смогу вырастить её с помощью дара. – На ярмарке, – сказала я, – мы ничего не будем покупать. Кроме самого необходимого. Соль, нитки, гвозди. Всё остальное отложим. Я хочу найти семена. – Какие семена? – спросил Ивен.– Пшеницу. Или что-то похожее. То, что здесь не растёт. – Зачем тебе то, что не растёт? – Чтобы росло, – сказала я. Отец, слушавший наш разговор из своего угла, кивнул. Кажется, он уже привык, что я замахиваюсь на невозможное. За день до отъезда я сидела на плетне и смотрела на огород. Помидоры уже покраснели. Огурцы обвисли с плетня зелёными гирляндами. Капуста наливалась тугими вилками. Всё это было моё – выращенное руками и даром. Но внутри зрело беспокойство. Пшеница. Если я смогу найти и вырастить здесь пшеницу, это изменит всё. Пшеница – это хлеб. Настоящий хлеб, а не лепёшки из ячменной муки. Это солома для крыши. Это зерно на продажу. – Бриония, – позвала я. – М? – фея сидела на верхушке груши и смотрела на закат. – Как ты думаешь, в этом мире есть пшеница? – Откуда я знаю? – фыркнула она. – Я фея, а не ботанический справочник. – Но ты же путешествовала. Видела разные земли. – Видела, – нехотя призналась она. – На юге, за холмами, сеют что-то похожее. Но я не присматривалась. Мне это было неинтересно. – Значит, есть, – сказала я. – Значит, можно найти. Бриония вздохнула. – Ты когда-нибудь перестанешь искать то, чего нет? – Перестану, – пообещала я. – Когда найду. Наутро мы тронулись в путь. Телега была гружена товаром, но теперь мы ехали не только продавать. Мы ехали искать. И я знала – даже если пшеницы не найдётся сейчас, я продолжу поиски. Потому что агроном внутри меня проснулся окончательно и требовал невозможного. А я привыкла давать ему то, что он хочет.

Глава 14.

Вторая ярмарка встретила нас знакомым шумом и гомоном, но теперь я смотрела на неё другими глазами. Не как новичок, оглушённый многолюдьем, а как человек, который знает, зачем приехал. Мы снова заняли место под старым дубом у колодца – оно словно ждало нас. Ивен спрыгнул первым и начал распрягать коня. Отец раскладывал на телеге свой товар – ложки, миски, свистульки. Я доставала травяные сборы, связки сушёных грибов, мешочки с ягодами. Но главным товаром в этот раз была рыба. Ивен возился с ней последние два дня перед отъездом: солил, заворачивал в чистую мешковину, перекладывал крапивой, чтобы не испортилась в дороге. Лещи, плотвички, окуни, три больших щуки, которых он выловил в омуте и страшно гордился. Рыбу он уложил в плетёную корзину с крышкой и теперь бережно выставил на край телеги. – Почем думаешь продавать? – спросил он меня тихо, когда первые покупатели начали подходить. – Щук – по медяку, – сказала я. – Лещей – два за медяк. Мелочь – пучками, три пучка за медяк. Ивен кивнул и начал разворачивать рыбу, показывая товар лицом. Рыба у него была отборная, и я заметила, как у проходящей мимо хозяйки загорелись глаза. Через полчаса он продал первую щуку. Ещё через час – половину лещей. К полудню корзина опустела почти наполовину, а в нашей плошке прибавилось медяков. Остальной товар тоже шёл хорошо. Травяные сборы разбирали быстро – слава о них, кажется, разнеслась ещё с прошлой ярмарки. Лапти Ивена ушли за первые два часа. Ложки и миски отца покупали не спеша, но уверенно. А я тем временем отправилась в обход рядов. Сначала я просто смотрела. Ткани – шерсть, лён, даже тонкая южная холстина с цветной вышивкой. Посуда – глиняная, деревянная, даже несколько медных мисок. Инструмент – косы, серпы, топоры, молотки. Скотина – куры, утки, козы, овцы, даже несколько лошадей в загоне у конного ряда. Пряности в маленьких глиняных горшочках. Книги – я замерла у лотка со старыми фолиантами, но быстро отошла: грамотных в нашей семье не было, кроме меня. Украшения из меди и серебра. Игрушки. Обувь – настоящие сапоги из дублёной кожи. Но меня тянуло к семенам. Я обошла весь семенной ряд, заглянула в каждый мешочек. Рожь, овёс, ячмень – всё то же, что и всегда. Лён, конопля, горох, бобы. Репа, редька, морковь, свёкла – последнюю я видела здесь впервые. И нигде, ни в одном мешочке, ни в одной коробочке, не было того, что я искала. Пшеницы не было. Я уже собиралась уходить, когда заметила в дальнем конце ряда маленький лоток, которого не видела раньше. За ним сидел старик с тёмным, обветренным лицом и руками, похожими на корни дуба. Одет он был в чужую, южную одежду – длинную, светлую, с вышивкой по вороту. Лоток его был уставлен крохотными глиняными горшочками с крышками.– Что продаёшь? – спросила я, подходя. – Семена, – ответил он с лёгким акцентом. – Из южных земель. Таких здесь не найдёшь. Я открыла первый горшочек. Мелкие чёрные семена, похожие на маковые, но не мак. Я коснулась их пальцем, и дар отозвался теплом и образом: длинная лиана, крупные листья, мохнатые плоды. Киви. У меня перехватило дыхание. – Это что? – спросила я, стараясь говорить спокойно. – Южный фрукт, – ответил старик. – У нас зовут «зелёное яйцо». Растёт на лиане, любит тепло и влагу. Здесь не вырастет. – Вырастет, – сказала я. Я открыла второй горшочек. Семена покрупнее, желтоватые, овальные. Дар показал мне огромные листья, гроздья плодов с толстой жёлтой кожурой. Бананы. Третий – крохотные косточки, из которых вырастало дерево с блестящими листьями и оранжевыми плодами. Апельсины. Четвёртый – что-то, чего я вообще не узнала: мелкие семена, похожие на пыль, и дар молчал, не в силах опознать растение. – Сколько за всё? – спросила я. Старик посмотрел на меня внимательно и назвал цену. Серебрушка. Я не торговалась. Отдала деньги, забрала горшочки и пошла к телеге, чувствуя, как колотится сердце. Киви. Бананы. Апельсины. В этом мире, где не знали даже пшеницы. Я шла обратно, прижимая горшочки к груди, когда меня окликнули. – Верба! Верба из Ольховки! Я обернулась. Ко мне спешил человек – немолодой, в добротной одежде, с лицом, которое показалось мне знакомым. Он запыхался, тёр лоб рукавом и явно искал меня по всей ярмарке. – Ты – друидка? Та, что поле Олдвину подняла? – Я, – сказала я осторожно. – Слава о тебе аж до Калиновки дошла, – выпалил он. – У нас поле с овсом гибнет. Половина уж желтеть начала. Мы и золу сыпали, и навоз возили – ничего не помогает. Заплатим хорошо. Две серебрушки, если поднимешь. А если нет – хоть что-то сделай, мы заплатим, сколько сможем. Две серебрушки. Это была цена лошади. Или телеги. Или годового запаса соли. – Далеко твоя Калиновка? – спросила я. – День пути на восток. Я завтра еду обратно, могу проводить. Я переглянулась с Ивеном, который как раз подошёл к телеге с очередной связкой проданной рыбы. Он услышал разговор и поднял брови. Я кивнула.– После ярмарки, – сказала я. – Как товар продадим – поеду. Человек из Калиновки поклонился и исчез в толпе. А я стояла, сжимая горшочки с экзотическими семенами, и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Моя слава разнеслась дальше, чем я думала. И за неё готовы платить настоящие деньги. К вечеру второго дня мы продали почти всё. Рыба ушла полностью. Травяные сборы тоже. Лапти и ложки разобрали. В плошке звенело почти три серебрушки – вдвое больше, чем в прошлый раз. А впереди ещё был заказ из Калиновки, который обещал принести ещё две. И тогда я пошла за покупками. Первым делом – одежда. Мы с Морой и Лиской пошли в тканевый ряд, и там я оторвалась по-настоящему. Море – новое платье, простое, но из добротной синей шерсти, с вышивкой по вороту. И ещё одно, летнее, из светлого льна – она такого никогда не носила. Младшей Руте – тёплое платьице, зелёное, с деревянными пуговками. Отцу – новую рубаху из мягкого льна и шерстяные штаны. Ивену – рубаху попроще и куртку из дублёной кожи, чтобы не мёрз на рыбалке. Тиму – штаны и рубаху, а то его одежда трещала по швам. Себе я взяла два платья: одно повседневное, серое с красной тесьмой по подолу, и одно выходное, тёмно-зелёное, с длинными рукавами и шнуровкой на груди. Никогда в жизни – ни в прошлой, ни в этой – я не носила ничего красивее. Потом – посуда. Мы купили три глиняных горшка для хранения зерна, большой чугунок для ухи, шесть мисок (а то у нас на всех не хватало) и деревянные ложки (отцовы мы продавали, а свои протёрлись). Я нашла даже маленький медный котелок – для травяных отваров. Потом – инструмент. Ещё одна лопата, запасной серп, молоток, стамеска для отца, гвозди, крючки для рыбной снасти. А потом я пошла в конный ряд. Лошадей я не выбирала никогда – в прошлой жизни у меня были права на трактор, а не на коня. Но рядом был Рейн, который снова поехал с нами, и он помог. Мы выбрали молодую кобылу – гнедую, смирную, с добрыми глазами и крепкими бабками. Телегу купили тут же, у тележного мастера: новую, с железными осями и высокими бортами. Упряжь взяли кожаную, добротную – Рейн сказал, что такой на несколько лет хватит.Козу я нашла в скотном ряду. Молодая, белая, с розовым выменем и нахальной мордой. Она тут же попыталась сжевать край моего нового платья, и я поняла, что характер у неё будет тот ещё. Но молоко у неё обещали жирное. Кур купили трёх – белых, пушистых, совершенно не похожих на нашего гордого петуха. Он теперь стоял в клетке на новой телеге и смотрел на них с выражением крайнего достоинства, словно говоря: «Наконец-то. Достойная свита». Когда всё было погружено и пересчитано, у нас осталось серебрушка и несколько медяков. Это было честно заработанное, трудовое серебро – и оно ещё звенело в нашей плошке, обещая новую ярмарку и новые покупки. А впереди была Калиновка и две серебрушки за поле. На обратном пути я сидела на передке новой телеги, слушала, как скрипят колёса, и перебирала в руках глиняный горшочек с семенами киви. Южные. Теплолюбивые. Чужие этому миру. Но у меня был дар. И я собиралась его применить. – Бриония, – позвала я мысленно. – М? – фея сидела на плече и расчёсывала крылья. – Как ты думаешь, из них что-нибудь вырастет? – Из чего? Из этих пылинок? – она заглянула в горшочек. – Если ты посадишь их в землю и будешь греть своим даром – может, и вырастет. Но это будет непросто. Они чужие. Земля их не знает. – Земля узнает, – сказала я. – Я ей помогу. Телега катилась по дороге. Солнце садилось за лес, и небо на западе горело золотом и алым. Где-то там, позади, оставалась ярмарка. А впереди нас ждала Ольховка – с новым огородом, новой скотиной, новой телегой и новыми надеждами. А ещё – Калиновка, куда мы свернём через день. И с семенами, которые не должны были вырасти в этом климате. Но вырастут. Я знала.