Текст книги ""Фантастика 2024-148". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Юрий Пашковский

Он не понимает, в чём ему надо разоружаться! Он не видит, что противопоставил себя партии и партия указала ему на его же ошибки. Но Лев слишком высокомерен, слишком бредит былым величием, чтобы признавать какие-то там ошибки. Пункт первый. Лев всегда прав. Пункт второй. Если он не прав, то смотри пункт первый – Лев всегда прав! Вот и вся сущность троцкизма. Вся квинтэссенция его учения. «Это остров отдыха и забвения» – неожиданно жалуется он. И я вдруг остро и четко понимаю, чего же он боится, боится до дрожжи, больше всего в жизни, даже больше расстрела! Он боится забвения! Что его забудут, поэтому тащит к себе, как тот Плюшкин, все заслуги, которые может вспомнить: мнимые и настоящие. Всё он, всё только ОН. И никто рядом с ним не стоял и стоять не сможет. Он по-прежнему любит себя больше всего на свете.

Ему предложили выход – признать свои ошибки и снова работать на благо партии и советского народа. И тогда никакого забвения… Но… нет… он мрачно смотрит на меня и порыкивает: я дам ответ завтра… На следующий день там же, на причале. Он сообщает, что подумал, и что ответа не будет. Он не готов снизойти до ответа пигмеям. Он… «лев революции», лев с выбитыми клыками и сточенными когтями, мяукающий вместо рычания, ждущий, когда хозяин-американец сменит ему блюдечко с прокисшим молоком на сочный кусок сырого мяса. Не дождётся! Его учение отдает тленом и пустотой. Оно пусто, оно имеет непреходящую нулевую ценность! И потому уже не опасно. Сеющий ветер пожинает бурю, сеющий пустоту в пустоту же и проваливается!

Глава семнадцатая. Генеральное интервью

Париж

11 апреля 1932 года

Я остановился в небольшом пансионе на окраине Парижа. Тут было всё, что необходимо непритязательному журналисту, да еще и живущему по чужим документам. Главным было выбрать район, в котором обреталось не слишком много русских эмигрантов. Увы, столица Франции была наводнена ими, и не все из них были достаточно обеспеченными, недаром до войны поговаривали, что такси в городе на Сене говорит на русском языке. Ну да, бывшие офицеры, лишенные денежного содержания, не имевшие средств, которые можно было с собой прихватить, подрабатывали таксистами, охранниками, официантами, каждый выживал как мог, как у кого получалось. Хорошо себя чувствовали только некоторые умники, успевшие вывести капиталы за границу, да аристократы, у которых этих средств за рубежом Родины было и так навалом.

Во Францию добирался пароходом до Марселя, а потом довольно комфортным поездом в столицу. В Стамбуле я пережил несколько очень неприятных моментов в своей жизни. Во-первых, не слишком-то приятно чувствовать за собой слежку. Она-то, может быть, велась и профессионально, но всё-таки заметил. Главное, я не знал, кто за мной следит: турецкие спецслужбы (не надо недооценивать младотурок), белогвардейские контрразведчики (их в Стамбуле было не так уж и много, но всё-таки сбрасывать их со счетов не стоило), люди Троцкого (вот это казалось мне маловероятным из-за того, что пока что Лев Давыдович был отработанным материалом, его достанут из нафталина через год, отряхнут и бросят в бой за светлое будущее мировой бойни, стоп, уже не вытащат и не бросят) или наши…

Связаться с секретарём Троцкого было не сложно, [ПW1] намного труднее было убедить его, что встреча с Львом Давыдовичем столь необходима. Он не хотел принимать корреспондента какой-то газетенки из Марселя. То ли из чувства природной осторожности, то ли просто потому что вожжа зашла под хвост, что за масштаб, у него брали интервью самые крупные издания в мире. А тут какой-то бульварный листок… Но у меня был козырь. Серьезный такой. Я послал Троцкому второй номер «Огонька». Лев Давыдович дураком не был. Так я оказался у него на острове. А вот к телу опального вождя меня пропустили не сразу. Не знаю, откуда эти парни, что его охраняют, обшманали они меня более чем профессионально. Из острых предметов у меня оказалась только ручка «Паркер» с золотым пером, ну так они даже ручку разобрали и сложили. Вроде бы ручки с патроном уже где-то были в ходу. Ага! И ничего не заметили? Так я не брал на первую встречу спецсредство, а обычную ручку, точную копию той, что была преобразована в оружие неизвестным мастером из наших доблестных органов.

Сам Лев Революции встретил меня неприветливо – его грива топорщилась, бородка боевито торчала, и он порыкивал, уставившись на меня немигающим взглядом.

– Кольцов? И какого тебе нужен был этот спектакль?

– Лев Давыдович, у меня масса причин для встречи с вами.

– Масса? Этот хитрожопый горец уже присылал ко мне своего человека, уговаривал разоружиться, вернуться на родину, обещал прощение. Как ты думаешь, Кольцов, сколько бы я прожил, вернувшись в СССР.

– Думаю, до тридцать пятого года примерно. Вам дали бы какую-то не слишком ответственную должность, постарались вычислить сторонников, связи, которые еще остались, а потом арестовали бы по ложному обвинению и организовали процесс, например, обвинив в шпионаже на… США, нет, банально, на Колумбию или Эквадор!

– А на Эквадор почему? – искренне удивился Троцкий.

– Новый ход, свежо и небанально.

– Ну да. так тебе что надо, Кольцов?

– Ну, вообще-то я тут, чтобы передать новое послание Политбюро, типа ответ на ваше послание, сами знаете, какое…

– Ххе… долго они шевелились. Что там, знаешь?

– Думаю, ничего нового… разоружись, перестань мешать, мы всё тебе простим и так далее, обычный набор ничего не значащих фраз.

– И зачем ты согласился на это?

– Есть мотивы, свои мотивы, Лев Давыдович.

– Какие же?

– Вы же хорошо знаете Сталина. Значит понимаете. Что свой смертный приговор я уже заработал.

– В смысле?

– Думаете, мне простят ту статью про вас, мою статью? И второй номер «Огонька»? И то, как я фактически отбрил Сталина, когда он намекнул мне, что статья «День Троцкого» не совпадает с мнением партии?

– Так это правда? А то только слухи ходили?

– Правда. А он никогда не прощает такое пренебрежение к своим словам. Я его недооценил тогда. Сейчас понимаю, что надо было бы быть осторожнее. В общем, такая ситуация, Лев Давыдович.

– Понимаешь, Миша, я тебе не смогу помочь устроиться, вакансии в моей редакции…

– Лев Давыдович, неужели вы не понимаете? Я не собираюсь становится невозвращенцем[3]3
  Был такой термин, это когда гражданин СССР оказывался за границей и потом возвращаться не хотел… по различным причинам.


[Закрыть].

– И что тебе мешает? Жена? Дети?

Последние слова произносит иронично. Ну да, нет у меня детей. А с женой мы расстались, и я сейчас лишь официально в браке, а так – свободная птица, слава Богу, в СССР сейчас брак регистрировать не обязательно, гражданские отношения тоже вполне себе, конечно, коллективизацию женщин отменили, но нравы достаточно вольные. Пока что.

– Да нет, но тогда меня точно достанут. В общем, есть интересные варианты, Лев Давыдович.

– Вот как? И что за варианты?

Самым сложным было создать оппозицию. Именно так, создать оппозицию, такую же, как в операции «Трест». В общем, вторым посланием к Троцкому стало письмо «Новой оппозиции». Важно было, чтобы в эту группу вошли только те люди, которые считались верными сталинцами, причем не верхушка, а звенья обкомов, примерно, третьих-четвертых лиц в республиках плюс люди из ОГПУ, верховодить этой «шарашкой» нами с Артузовым был назначен Мессинг, нет. Не Вольф Мессинг, а бывший второй заместитель Менжинского Станислав Адамович Мессинг, переведенный год назад в Центральную Контрольную комиссию ВКП(б), и вообще стал заниматься делами торговыми, то есть от реальной власти был отодвинут. Кроме того, наш фигурант выступал против начавшегося дела «Весна», считая нецелесообразным переводить ее в массовую чистку армии от неугодного элемента, да плюс конфликт с Ворошиловым. Он пытался установить слежку над наркомом, подкинув ему свою агентессу… вроде бы симпатичную актрисульку, то ли артисточка оказалась паршивенькая, то ли у Клима охрана разобралась с этим делом, то ли еще что, но Мессинга сильно подвинули. Так что такая фигура на роль лидера оппозиции подходила более чем.

Поверил ли мне Троцкий? Так я до конца и не знаю. Но вот то, что меня могут назначить редактором «Правды», привело его в довольно-таки возбуждённое состояние. Когда же я оставил ему «просмотреть» три статьи, направленные против Сталина, которые должны были быть приурочены к внеочередному съезду партии, на котором Сталина должны от власти убрать, Лев Давыдович «поплыл». Он с интересом прочитал статьи, которые я практически «скатал» из будущего. Разве мог Троцкий не узнать свои же статьи? Мог! Потому что он не были еще написаны! Но стилистику-то узнал! Точнее… Почувствовал! Так я очутился у него на второй день. Меня уже не обыскивали так же тщательно, только убедились, что оружия никакого нет, ни револьвера, ни апельштока. Впрочем, у эсеров и большевиков-террористов в моде были стилеты, их у меня тоже не было.

На следующий день Лев Давыдович пригласил меня приехать снова, как бы он вычитает эти статьи и поправит, если посчитает нужным. Я радостно согласился, тем более, что талант журналиста у Троцкого был, никуда от этого не деться. Такой бы талант да в мирное русло… Да фиг с ним, итак всё ясно… Рабочее движение можно победить только если его расколоть. Принцип «разделяй и властвуй». И Лев Революции сейчас не на той стороне баррикад, чтобы он себе не воображал!

Конечно, Троцкий оставил эти статьи для того, чтобы их просто-напросто скопировать. И иметь компромат на меня, так, «на всякий случай». Недооценивать этого жука не надо! На следующий день Троцкий встретил меня куда как более приветливо и в лучшем расположении духа. Он прикинул расклады и решил, что появление «Новой оппозиции» Сталину ему на руку. Он с удовольствием «поправил» мои статьи. Первая из них была про бюрократизацию страны и роль Сталина в создании новой бюрократической аристократии, вторая намекала на связи Сталина с царской охранкой, причем очень серьезно так намекала. Третья же даже не намекала, а обвиняла Сталина в отравлении Ленина. Первая и третья статьи – выжимки из статей на эту тему самого Троцкого (как хорошо, что в своё время я эти труды перечитал, интересно было, да и мода на такое чтиво появилась с перестройкой, вот я и не удержался). Вторая – это компиляция из материалов, что я читал по делу троцкиста Тухачевского. И вот это материал Льва заинтересовал не по-детски…

– Скажите, Кольцов (на второй день общения он уже перешел со мной на «вы»!) вы уверены, что можете подтвердить этот материал? У вас есть доказательства? Свидетельства? Или это голословные утверждения?

– Лев Давыдович, не делайте мине нервы, как говорят в Одессе, а личное дело одного малоизвестного агента охранки, которое тихо-тихо лежит в одном архиве, и до которого пока никто не докопался, этого мало?

– Нет, этого не мало! Конечно, этот выкрутиться, очень даже выкрутиться! Сумеет! Расскажет, например, что делал это по заданию самого Ленина, кто ему поверит? Найдутся, поверят! А проверить не получиться, Ильича-то и нет! Значит, три передовицы в «Правде»? И вторая – как бомба, а третья похоронит его, так, получается, так, Михаил, вы, однозначно молодец! Вот тут и тут я поправил. Я скажу так, больше всего правок во второй статье, первая и третья почти что безупречны. Смотрите!

Мы еще час обсуждали правки второй статьи. Она стала еще острее и бескомпромисснее. Надо сказать, что передо мной сидел Мастер слова, настоящий Мастер!

– Лев Давыдович, я прошу прощения… Вы знаете, что меня пытаются протиснуть на должность главного редактора «Правды», всеми правдами и неправдами. В общем, есть у меня «редакционное задание». Статья про вас. Вчера закончил, вот… но не взял. Мне нужно было бы, чтобы вы ее посмотрели… Если завтра? Много времени это не займёт. Статья-фельетон. Вы же понимаете…

И я получил милостивое разрешение.

На следующий день Троцкий встретил меня каким-то раздраженным. Не знаю, что было с ним такого, но теперь он напоминал не льва, а взъерошенного воробья. Когда начал читать статью, я заметил, как лицо его вытягивается, и становится пунцовым. Ага! А это не верх наглости, давать ему править ругательную статью про него самого?

– Ручку мне!

Мы сидели в гостиной, а не в кабинете, туда меня так и не допустили, он не собирался ничего писать, я вытащил Паркер, неловко стянул колпачок, выронил его, полез под стол, повернул спецпредмет на девяносто градусов, по инструкции надел колпачок и произвел «выстрел» не знамо чем на штаны уже бывшего гения революции. Обратный поворот…

– Это необходимо поправить!

– Лев Давыдович! Тут ничего править нельзя!

– Почему? Я бы некоторые моменты усилил, а то как-то слабенько! Не цепляет!

– Лев Давыдович, а вы сложите первые буквы каждого пятого слова.

– Как? Первые буквы каждого пятого… Так… «ЭТО КЛЕВЕТА И ЛЖИВАЯ СТАЛИНСКАЯ ПРОПАГАНДА». Вот как! Товарищ Кольцов (!!!!!!товарищ!!!!!!), это же гениально! Какой молодчик! А, да, при правке сдвинутся слова, согласен! Вот что, Михаил… скажите мне, вам не кажется, что оставлять компромат на усатого вот так, без присмотра, в ненадежном месте, это несколько опрометчиво?

Вот оно что? Решил-таки на этот материал наложить лапу! А ничего, что этот материал, скорее всего, был мистификацией самого Тухачевского? Точнее, его кураторов?

– Понимаете, Лев Давыдович. Этот материал должен появиться на съезде – оригинал! Иначе никак! Это убойный компромат, но если не будет оригинала – это будет выстрел в молоко. Отобьется!

– Понимаю… Но…

– Я переправлю вам копию. Только мне нужен адрес надежного человека, не связанного с вами тут, или в любой другой стране, только не в СССР.

– Боитесь?

– Если меня назначат главредом, то будут смотреть за мной, серьезно следить. Я не могу так рисковать, товарищ Троцкий.

– Миша, вы получите связь. Обещаю.

На этой хорошей ноте мы и расстались. Токсин должен начать испаряться через пол часа. Как мне объяснили, полчаса контакта объекта с ядом – более чем достаточно. Именно поэтому я травил Троцкого в самый последний, третий день. На прощанье я подарил ему ручку. Паркер. Тот самый, что был у меня в первый день, а не ту, что была со спецсредством. Та отправилась на дно Мраморного моря.

10 апреля 1932 года Лев Давыдович Троцкий умер от пневмонии в госпитале Константинополя.

* * *

Из донесения Якова Михайловича Бодеско-Михали[4]4
  Один из сотрудников ИНО ОГПУ, венгр, не раз выезжал в командировки по деликатным поручениям своего ведомства. В РИ репрессирован в 1937 году


[Закрыть]

7 апреля состояние объекта наблюдения резко ухудшилось. В сопровождении жены, лечащего врача, сына и одного из охранников его отправили в Стамбул в госпиталь. В доме оставался только один охранник, было решено провести операцию по проникновению в жилище объекта с целью обнаружения его архива. Для нейтрализации охранника был применен усыпляющий газ, спецсредство Г-103. Переписка и интересующие руководство статьи были найдены и сфотографированы. Всего было сделано сто двадцать два кадра.

Известие о смерти Троцкого застало меня в Париже. Я как раз работал над статьей «В норе у зверя». Как-то пошла у меня зоологическая тема.

«Дом номер двадцать девять был обыкновенным, слегка закопченным домом боковой парижской магистрали. Нижний этаж занят автомобильной прокатной конторой и гаражом. Во втором этаже, на двери, несколько дощечек с надписями.

Позвонили. Высокий господин в пенсне, с прической ежиком, с седыми усами, скупо приоткрыл дверь. И спутник мой, слегка волнуясь, спросил:

– Не могли бы мы видеть его превосходительство русского генерала Миллера?

Секретарь ответил на хорошем французском языке:

– Его превосходительство генерал Миллер выехал из Парижа на пятнадцать дней.

– Мерси.

– Силь ву пле.»

Я только собирался описать, как мы с моим товарищем, французским репортером-фотографом решали, ждать ли приезда генерала, официального руководителя РОВСа, или поговорить с кем-то еще. Но тут услышал голос газетчика, выкрикивавшего новость о смерти Льва Давыдовича Троцкого. Я вышел и купил газету. Да, смерть казалась естественной, климат этого острова не слишком подходил покойничку, ветра, он часто ходил простуженным… А тут пневмония, которую никто лечить-то не умел без антибиотиков. И всё-таки на душе у меня было препогано. Не привык я людей убивать. И сам понимаю, что надо было его убрать, и всё-таки чувствовал себя паршиво. В таком настроении писать дальше не хотелось. Я зашёл в небольшое кафе, благо, располагалось оно недалеко от пансиона, в котором я остановился.

– Месье Жак, вам кофе, как всегда?

– Нет, Мишель, сегодня у меня не то настроение. Давай-ка мне арманьяк, надеюсь, поможет!

– Вы слышали новость? – тараторит Мишель, ставя на столике стакан с крепким напитком, который мне понравился куда как больше их широко известного коньяка, тоже бренди, только куда как ароматнее и немного крепче, если говорить, что он мне напоминает, так это крепкий марочный армянский коньяк, простите, бренди… Нет, нет, не «Арарат», что-то типа «Двин»…

– Вы слышали новость? Главный злодей-большевик умер! Говорят, страшная личность. Его даже из своей страны выгнали, настолько боялись! А он умер от банальной простуды! Как парижский клошар! Кто бы мог подумать?

Да, действительно, кто бы мог подумать…. Я опрокинул почти всю порцию арманьяка, да, знаю, что это варварство, что так его пить нельзя, что это напиток, которым надо наслаждаться, но сейчас… пищевод обожгло, стало чуть легче. И тут я увидел её…

Чёрт возьми! У меня что, дежавю?

Глава восемнадцатая. Парижские тайны

Париж

13 апреля 1932 года

Высокий человек в строгом сером костюме сидел в небольшом бистро на Монмартре и пил кофе, банальный кофе, который в этом городе не так уж и хорош, вопреки слухам. Не спасал ситуацию и круассан, который оказался на вкус мужчины слишком приторно-сладким. На его тонких губах появилась весьма ироничная улыбка. Может быть, он был сам виноват, раз выбрал столь неказистое заведение общественного питания, цены в котором были поистине монмартровскими. Впрочем, он находился в ожидании, хотя и не подавал виду. Обычный французский еврей из провинции, который захотел приобщиться к великой столичной культуре, вдохнуть особую атмосферу этого холма свободы и искусства. Почему провинциальный? Так об этом говорил его костюм и лёгкий акцент, характерный для жителей Прованса. Официант, обслуживавший этого прижимистого клиента посматривал на него с некоторым раздражением. Он знал этих понаехавших, приличных чаевых от них не дождёшься, да и заказ его совсем экономный… быстрее бы освободил столик для более подходящего клиента, например, иностранца, которому тут всё в диковинку, а за диковинку всегда надо хорошо платить.

Но тут в кафе вошел еще один посетитель. Все столики были заняты, и он подошел к господину в сером костюме и спросил разрешения присесть. Серж, работающий официантом третий год, сразу распознал в нём парижанина с нансеновским паспортом[5]5
  На́нсеновский па́спорт – международный документ, который удостоверял личность держателя и впервые начал выдаваться Лигой Наций для беженцев без гражданства. В том числе русским, покинувшим страну во время Гражданской войны или спасавшихся от большевистских репрессий.


[Закрыть], после чего не спешил подходить к их столику, эти были еще более прижимисты, вот у кого денег в избытке никогда не было, и они за каждый сантим будут драться, а закатить скандал из-за стоимости чашечки кофе…

Наконец Серж соизволил нарисоваться у столика, выслушал «бохатый» заказ одной единственной чашечки кофе и неспешно удалился.

– Соломон, тут круассаны – откровенное гавно, – пояснил присевший за столик свой выбор соседу, как только официант отошёл на приличное расстояние.

– Сергей, что по нашему клиенту?

– Послезавтра уезжает в Берлин. В девятнадцать двадцать. Билет уже купил, визу получил. Всё как обычно.

Заметив, что официант приближается, неся заказ, добавил уже на французском с серьезным рязанским акцентом

– Мсье, я оставлю вам номер нашего счета, и вы сможете в любой момент поддержать нашу организацию финансово. Борьба с большевизмом – святое дело, на него денег жалеть не следует…

Официант презрительно ухмыльнулся. Эти русские офицеры становились попрошайками, стараясь выбить хоть какие-то средства для РОВСа, отчисляя им определенный процент со своего заработка. Это знали все в городе. Увидев такую же презрительную ухмылку высокого еврея, Серж пожал плечами, мол, всегда они так и спросил, не подать ли счет? Человек в сером костюме согласно кивнул. Через минуту нарисовался счёт. Видимо, чтобы отблагодарить официанта за помощь в избавлении от назойливого русского, оставил ему небольшие чаевые, но официант и на них не рассчитывал, так что был весьма польщен. Тем более, что русский не оставил ему на выпивку[6]6
  Во Франции чаевые именуются «pourboire», что в дословном переводе: «на выпивку».


[Закрыть], ничего, хорошо, хоть скандала не закатил. Они это умеют. Впрочем, Серж заметил, что тот успел всучить собеседнику небольшую брошюрку, этакий памфлет-рекламку, который бывшие белые раздавали зазевавшимся обывателям.

Через четверть часа человек, которого звали Соломоном, и это было его настоящее имя, поднялся в свой номер в небольшой, но довольно опрятной гостинице почти что в самом центре Парижа. Цены тут были умеренными, номера не поражали обстановкой, это было пристанище провинциалов, которым обязательно надо было жить в центре города, но за умеренную плату. Кофе тут варили куда как лучше. чем на Монмартре. Хозяева заведения следили за его репутацией. Оказавшись в номере наедине с чашечкой ароматного напитка, Соломон Мовшевич Шпигельглас осмотрел контрольки, убедился, что никто в его вещах не рылся, и только после этого раскрыл брошюрку, в которой симпатическими чернилами между напечатанных строк были написан отчет его агента.

Сергей Михайлович (его можно было называть и так) был из семьи гродненского еврея-бухгалтера, получил приличное образование. Учился в МГУ, владел польским, немецким и французским языками. Во время Мировой войны служил прапорщиком в запасном полку, имел серьезные связи с революционерами, в 1918 году вступил в партию большевиков, стал работать в ВЧК, с двадцать второго – сотрудник иностранного отдела, долгое время служил в Монголии. Там он формировал разведывательный центр, который должен был собирать информацию о состоянии дел в Японии, Корее и Китае, фактически, создавал спецслужбы государства наследников Чингисхана. В двадцать шестом стал помощником начальника ИНО, а в Париж прибыл во главе тройки агентов, имевших довольно простое задание: проконтролировать работу в городе одного известного советского журналиста, прибывшего по подложным документам. В случае, если их «клиент» решит остаться на Западе, или войдет в контакт с зарубежными спецслужбами, или же провалится, и его арестуют – этот человек должен был быть уничтожен.

Они прибыли в столицу Франции разными путями заранее. Каждый под своей легендой и со своими документами. Соломон пока что оставался в стороне, он будет сопровождать объект в поезде, впрочем, как и вся его группа, уже в Берлине их миссия закончится. Скорее всего, там его будут вести совсем другие люди. И пока что советского разведчика ничего не напрягало. О предполагаемом визите объекта в штаб РОВСа он знал заранее. Из общей канвы выбивалось знакомство с девушкой, которое произошло позавчера. Кажется, у их клиента возник роман, причём весьма бурный, да еще и взаимный. Впрочем, даже ради большой и чистой любви их «объект» не прервал выполнение задания, всё развивалось по тем планам, о которых Соломон уже знал.

Его второй сотрудник, Михаил, сейчас занимался выяснением, что эта за девица «закадрила» их клиента и не было ли это классической «медовой ловушкой». Впрочем, пока что никаких данных за то, что эта девочка сотрудничает с какой-то из спецслужб, не было. Шпигельглас посмотрел на часы, пора было встретиться с Мишей, в отчете Сергея ничего необычного не было. Запомнив все до буквы, Соломон аккуратно сжег брошюрку, благо, в ней было всего четыре листочка небольшого формата. Теперь пришло время для сигары и прогулки по бульвару вдоль Сены. Встретились. Перекинулись парой слов на французском. Мишель сумел сфотографировать эту дамочку, значит, уже есть какая-то зацепка.

– Передашь завтра девочку Сергею. Он проследит, ты страхуешь меня в поезде. Едем вдвоём.

Вот и весь разговор. А теперь лавочка, сигара и убедиться, что никакого «хвоста» за ним не наблюдается.

* * *

– Простите, мсье, вы так смотрите на меня…

Она говорила на французском с серьезным акцентом. Я смотрел на эту девушку и понимал, что уже ее где-то видел, но где? Ни память Кольцова, ни моя ничего подсказать не могла. «Миша, кто это?»

Молчание, нет, молчать нельзя.

– Простите, мадмуазель, разрешите представиться, Мишель Ротерблюм, журналист.

– И что? Это даёт вам право ТАК смотреть на меня? Паола. Можете называть меня просто Паола.

Хха, вот откуда такой акцент… Стоп? Италия или… надо попробовать…

– Ты испанка? – я перешел на язык жителей Пиренейского полуострова.

– Я из Страны Басков.

– Emakumea[7]7
  Женщина (баск.)


[Закрыть]?

Она посмотрела на меня немного удивленно.

– Bai , emakumea[8]8
  Да, женщина (баск.)


[Закрыть].

– Я не знаю язык басков, только несколько слов.

– А откуда знаете испанский, да еще намного лучше французского?

– Мой родной язык русский.

– Вот как? Не очень ожиданно!

Вот это точно неожиданно! Так девочка еще и русский знает, причем тоже лучше, чем французский.

Я тонул в её карих глазах. Хрупкая, красивая, в ней чувствовался характер, а взгляд был открытый, и в тоже время очень уверенный. Было впечатление, что я увидел перед собой аристократку, потом вспомнил, что все они, баски, аристократы, в какой-то мере. Во всяком случае, дворяне, даже если идут за плугом[9]9
  Намек на легенду, по которой из-за угрозы мусульманского порабощения король Наварры дал всем баскам дворянство, произведя их в рыцарское достоинство.


[Закрыть].

– Мои родители переехали из России еще до начала революции и осели во Франции.

– Как ты относишься к революции?

– С симпатией.

– Странно.

– Тут, во Франции, многие симпатизируют Стране Советов. Зачем мне это скрывать?

– Ты вообще не можешь имеешь секретов?

– Я вообще человек-секрет.

– Это как?

– Я не такой, как кажусь?

– Ты не judua[10]10
  Еврей (баск)


[Закрыть]? Еврей?

– Почему? Я русский французский еврей…

– Для меня это немножко сильно сложно.

– Паола, у нас говорят, что тут без ста грамм не разобраться.

– Что это есть?

– Я закажу немного хорошего вина, а не этой кислятины, вы ведь знаете, что такое хорошее вино? И мы посидим за бутылочкой этого божественного напитка, тогда разобраться будет намного проще.

– Это предложение?

– Руки и сердца?

И мы рассмеялись. Я знал, какое вино следует заказать. Оно было в меру сладким и в меру терпким, с хорошим ягодным букетом и очень ароматным. Паола оценила его, даже чуть покачала головой, дегустируя напиток. А потом мы гуляли по Парижу. А потом мы проснулись в моем номере в одной постели. Спали мы каких-то час-полтора, всё остальное время было чем заняться. Паола оказалась очень чувственной и очень пылкой, не девушка, а огонь, не «огонёк», а пламя, стена огня! Она была настолько страстной, что у меня были опасения, что хозяйка пансиона меня просто выставит за двери, но мадам Жаклин чем-то она приглянулась. Дама очень строгих правил увидев ее утром посмотрела сквозь стекла очков, нахмурилась, а потом очень неожиданно улыбнулась. Они успели о чем-то переговорить, пока я занимался уничтожением завтрака, потом девушка присоединилась ко мне, а мадам поставила перед ней тарелку и мне даже на минутку показалось, что признала в ней родственницу, ладно, родственную душу.

– Если ты упустишь эту девочку… – сказала мадам Жаклин… – я буду считать тебя последним идиотом.

Я знаю это. И я знаю, что я последний идиот. Я не смогу ее взять с собой. Это я тут Мишель… И что? Терять свою Паолу? Я этого не хотел. Мы остались в моей комнате и занимались друг другом… мы любили… мы были одним целым… пока в моей голове не стал звонить набатом простое слово «ПОРА!».

Мы поехали на вокзал за билетом. Потом снова любили друг друга. Я так и не закончил статью, хорошо, что письмо в белогвардейскую газету отправил. Интересно, напечатают его или нет? А вдруг в этой реальности редактор их не попадет в простенькую ловушку? Впрочем, это все ерунда… по сравнению с НЕЮ. Блин! Первый раз в жизни влюбился! Миша бухтит, что у него этих любовей было, но потом сдулся, сказал, что ТАК у него точно ни с кем еще не было, а у меня тем более… Не везло мне на женщин. Отношения? Были. Но не более чем на неделю-вторую. Меня как-то женщины не то что не воспринимали, я ж не урод, а вот не могли они со мной долго жить вместе. Ни разу ничего путного не выходило. Правда, никто меня еще так не цеплял… И всё-таки, где я её видел? Что за дежавю?

Она меня посадила на поезд. Она не плакала. Она просто стояла. Она обещала писать… она, она, она… и я чувствовал, что не напишет. Я дал адрес Мишеля, того самого парня, с которым мы вместе брали интервью у генерала Шатилова. Но почему-то был уверен, что она не напишет. Прошел он, угар любви, что ли… так хотелось выскочить из поезда, но… Я ведь прекрасно понимал, что не могу не уехать, ОН слишком неоднозначно это воспримет. Тогда меня найдут, где бы Паола не пыталась меня бы спрятать. А она ведь предлагала, спрашивала, или я не прячусь, или мне не нужна помощь. И что-тот мне не договаривала. Мне так показалось. И адрес свой не дала, совсем не дала, только пообещала написать. И как-то не слишком уверенно. В общем, пока не показалась граница, я метался по купе, в котором ехал в одиночестве, как тигр в клетке. И только после того, как поезд оказался в Германии чуток успокоился.

В Берлине мне предстояло найти Мартина Вагнера. Это был архитектор, строивший социальное жилье в Берлине. Он осваивал технологию панельного строительства, поэтому я был крайне заинтересован с ним переговорить. Этот человек известен своими антифашистскими убеждениями, правда, Мартин не коммунист, он сочувствовал социал-демократам, но посещал в Советский Союз. И мне было очень важно, чтобы этот человек оказался в эмиграции не в Турции или США, а именно в СССР. Ведь он возглавлял всё некоммерческое строительство в Берлине, понимаете, некоммерческое! Фактически, программа социалистического распределения жилья для бедных слоев населения.

Я нашел его в поместье Эйхкамп. Которое он только-только достроил. Это был худощавый мужчина среднего роста с тяжелым взглядом из-подлобья. Он не слишком доверчиво воспринимал мою речь, тем более, что строительная отрасль сейчас переживала в Германии тяжелый кризис (как часть мирового экономического кризиса) и его планы все оказались перечеркнуты. Тем не менее, я взял у него подробное интервью. И мы сумели как-то найти общий язык. Дружбы, какой возникла у меня со многими писателями Германии, не возникло, но вот приязненные отношения, пожалуй, что да. Я поехал брать себе билет на поезд в Москву, по-прежнему прикрываясь чужим именем и чужими документами. Господину Вагнеру я представился как Михаил Кольцов, хотя и попросил его говорить, что интервью брал французский журналист.

И тут, на Берлинском железнодорожном вокзале я встретил ЕЁ. Миша Кольцов стал рваться из меня, вопил и кричал, что это ОНА, и что я должен, и что вообще, я сволота последняя! Миша! Дай мне волю! Но я дал ему по рукам и загнал поглубже, чтобы даже не шевелился. Он, конечно же, обиделся, и очень долго со мной не разговаривал.