Текст книги ""Фантастика 2024-148". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Юрий Пашковский

Эпилог

Испания. Эрасоте

22 ноября 1936 года

Я стою на краю братской могилы и понимаю, что жизнь моя закончилась. В этом мире всё заканчивается, как закончилась и эта гражданская война. С другим результатом, более выгодным нам. Справедливым или нет – не имеет никакого значения. Мятеж военных оказался подавлен. Это было сложно, нет, это оказалось архисложно. Всё висело буквально на волоске этим летом, когда дуче, возмущенный результатом большого морского сражения, отправил в Сеуту все свои боевые корабли, которые только можно было бы использовать для охраны десанта в Кадис. Но 23 июля Кадис пал. И у мятежников не оставалось клочка побережья, контролируемого их сторонниками. Нет, они не успокоились и попробовали провести десант в Малагу, даже смогли высадить какие-то части. Но подошедшие к городу бронепоезда с тяжелой артиллерией (130-мм пушки, это не игрушки) помогли перемешать десант с землей, а укрепления военно-морской базы крепко удерживались гарнизоном. Ведь воевали они с макаронниками! И уступать этим не позволяла им честь. После Британия объявила о блокаде побережья Испании, направив свой флот для того, чтобы обеспечить эмбарго на поставку вооружения противоборствующим сторонам. Правда, нейтралитет лимонников был настолько избирательным, что позволил Африканской армии в сентябре сделать попытку высадиться еще и в Сан-Себастьяне, практически у французской границы. По всей видимости, генерал Санхурхо сумел договориться с Антантой не только о пропуске кораблей с десантом, но и о снабжении группировки через границу с Францией. Иной причины высадки именно в этом месте я лично не видел. Одновременно с высадкой, путчисты начали последнее своё наступление из Памплоны и Бургаса в направлении на Сан-Себастьян. Именно тут пропала группа милицианос, в которую входила и моя дорогая Лина.

А в октябре всё закончилось. В первую неделю после высадки был окончательно разгромлен корпус Африканской армии в Сан-Себастьяне. В конце месяца разбиты наступающие отряды путчистов и началось стремительное контрнаступление республиканской армии. Ему способствовало то, что СССР сумел провести еще два больших каравана, в составе которого было более тысячи хорошо подготовленных и тщательно отобранных добровольцев, которые заняли должности командного состава среднего звена, кроме того, достаточное количество техники и вооружения, главное же – боеприпасов. В середине октября один за другим пали основные опорные пункты мятежников: Памплона, Сарагоса, Бургос. Путчистам катастрофически не хватало боеприпасов, их попытка пробить коридор к морю была последней ставкой в этой войне, которая была бита. А с одними штыками на пулеметы идти идея хуже средней.

Накануне капитуляции путчисты смогли осуществить в Мадриде крупный теракт, в ходе которого был ранен президент Асанья, убит премьер-министр Кабальеро и несколько министров, среди которых и Хосе Диас, лидер испанских коммунистов. Временно Пассионария стала премьером, по стране прокатилась волна ответных репрессий. Одиннадцатого ноября мятежники в материковой части Испании окончательно сложили оружие. Пятнадцатого генерал Санхурхо подписал соглашение о независимости Северного Марокко, при котором его сторонники получали эту провинцию в собственное пользование. Правда, они взяли на себя обязательства не иметь военно-морского флота (кроме отряда небольших сторожевых катеров) и транспортной авиации. Дело в том, что этот закон республиканского правительства разлагающе действовал на Рифскую армию. В нём были прописаны гарантии наделения ветеранов этой самой армии земельными участками и предоставление кредитов на ведение сельского хозяйства. Для большинства солдат, в том числе регулярес – легкой пехоты, которая набиралась из местных жителей, это было более чем щедрое предложение. Так, последняя высадка в Сан-Себастяьне шла только силами Испанского легиона, регулярес сражаться отказались категорически. В этих условиях Сахурхо предпочел синицу в руках журавлю в небе. Как оказалось, он не прогадал.

Я же весь октябрь искал свою Лину. Нашёл, но увы лишь могилу… Её отряд попал в окружение отряда фалангистов у небольшого селения Эрасоте. Тут они все и сложили свои буйны головы. Местные жители говорили, что бой был жаркий, но у республиканцев закончились патроны и последние бойцы подорвали себя гранатой, чтобы не сдаться врагу. Пощады никто не просил. Жители Эрасоте и похоронили героев, попавших в засаду фалангистов.

Вот тут, стоя над могилой любимой женщины, я понял одну простую истину: любовь – это вопрос времени. Точнее, хочешь ты на этого человека тратить время своей жизни или нет? Я был готов потратить на Лину всё свое время… но опоздал. И её не стало. И меня тоже не стало. И было больно, чертовски больно! И ничего поделать с этой болью я не мог и не хотел. И только возмущался сукой-историей, которая с завидным упорством отбирала моих любимых женщин: Марию Остен и Паулину Оденсе.

Тарханов Влад
Мы, Мигель Мартинес. Накануне

Предисловие

Москва. Кремль.

Современность

Когда вызывает высокое начальство, ничего хорошего от этого ожидать не приходится. Конечно, к Самому никто руководителей проекта «Вектор»[171]171
  См. серии романов «На острие истории», «Михайловичи», где подробнее изложено про работу организации, занимающейся темпоральными исследованиями.


[Закрыть]: научного, академика Марка Соломоновича Гольдштейна, и куратора проекта от силовых структур (фактического его руководителя), Валерия Николаевича Кручинина, генерал-лейтенанта ФСБ не вызывал. Они попали на ковер к человеку, который в иерархии власти находился на несколько ступенек ниже Президента, тем не менее, кое-кто считал его одной из «башен» Кремля. Во всяком случае, Сам ему доверял и, товарищ Н. курировал значительные и важнейшие проекты, связанные с безопасностью страны. Его кабинет был обставлен в современном стиле – не под хай-тек, но и без показной роскоши, приличествующей ушедшему поколению руководителей. Тут всё было функционально, в меру дорого, но собрано весьма умелым дизайнером в целостную гармоничную композицию. И ничего лишнего, что отвлекало бы от работы. Плюс обязательный портрет первого лица государства на стене за спиной товарища (или господина) Н.

– Присаживайтесь, господа! – кивнул на приветствие и широким жестом предложил располагаться за массивным столом в удобных креслах. Как только посетители расселись, чиновник тут же перешёл к делу.

– Итак, господа, хочу задать несколько вопросов. Скажите, что сейчас происходит с объектом М-32–08?[172]172
  Так в проекте «Вектор» обозначили параллельную реальность, вызванную спонтанным переносом нашего современника, Пятницына, в сознание известного журналиста и писателя Михаила Кольцова в 1932 год.


[Закрыть]

На этот весьма неудобный вопрос первым набрался мужества ответить академик Гольдштейн.

– После событий тридцать пятого – шестого годов объект стал стремительно удаляться от стержневой реальности. К сожалению, вскоре мы не сможем наблюдать за происходящим там без затрат значительного количества энергии.

– А что говорят ваши специалисты, какие прогнозы развития событий ТАМ и как они смогут помочь нам ЗДЕСЬ и СЕЙЧАС?

Марк Соломонович тяжело вздохнул, но обманывать столь высокое начальство – себе дороже, поэтому произнёс правду:

– Мы считаем, что вторая мировая война начнётся позже, не в тридцать девятом, а в сороковом или даже в сорок первом и с нападения Германии на Францию. И только потом последует Испания и война против ГДР-Польши. Но в случае такого сценария расхождения станут еще мощнее. И никакая информация из этого параллельной реальности к нам попадать не будет.

– То есть, даже чисто научный интерес мы удовлетворить не сможем? Я правильно понимаю?

– Абсолютно.

– А о переносе в этот объект матрицу корректора не думали? – поинтересовался чиновник.

– Обсуждали, потом рассчитывали. Для этого необходимо вот такое количество энергии, а через месяц потребность возрастет в полтора раза, дальше – хуже. – с объяснениями выступил генерал Кручинин.

– Валера! Ну, это же несерьёзно. – Н. был старым знакомым генерала и мог позволить себе такое панибратское обращение, только по имени.

– Поэтому мы просим выделить нам сверх лимита необходимое количество мощностей через пять дней. Корректор у нас есть. Вот! – и генерал подвинул на стол руководителя из администрации папку с докладом. Начальство быстро пробежалось глазами по документу, криво усмехнулось. И сказало:

– Нет, Валера, нет! Это слишком рискованно. Посмотри, к чему привёл всего один ваш прокол! Сколько людей пропало от фиолетовых молний, как назвали этот феномен журналисты? Вот и эта ситуация возникла, потому что в параллельную реальность занесло неподготовленного человека[173]173
  Перенос Пятницына в Кольцова произошёл случайно, когда в его автомобиль попала шаровая молния, фиолетового цвета – результат природного катаклизма, описанного в серии «Михайловичи». О том, что произошло в новой реальности рассказывается в предыдущих романах цикла «Мы, Мигель Мартинес».


[Закрыть]!

– У нас всё подсчитано! – довольно едко заметил академик Гольдштейн. Эта его фраза напомнила знаменитую фразу из «Двенадцати стульев»: «у нас все ходы записаны». Наверное, Марк Соломонович уже спрогнозировал, к чему ведет весь этот разговор, поэтому и дерзил, правда, с оглядкой, высокому начальству.

– Знаем мы ваши подсчеты. Только это не на Луну слетать, тут надо рассчитывать точнее, а то организуете здесь черную дыру, прямо под Москвою… Нет, господа, этого мы сделать вам позволить не можем. А то еще и будете всё в спешке гнать… нет, нет и еще раз нет!

Начальство недрогнувшей рукой начертило на прошении Кручинина резолюцию «Отказать». Потом выложил на стол сигары, заметив:

– Это Куба.

За ним бутылочку арманьяка:

– Франция.

Вот и стопочки нарисовались. Как и лимон, а секретарша занесла кофейник, от которого шёл пар и чашечки мелкого диаметра.

– Валера! Марк Соломонович! Хочу сообщить вам пренеприятнейшее известие: нами, руководством страны, принято окончательное решение прикрыть проект «Вектор». В условиях, в которых находится наше общество и переводе экономики фактически, на военные рельсы, вы же понимаете… ваш проект потребляет слишком много энергии. Это сейчас недопустимо. У тебя, Валера, месяц на ликвидацию коллектива, прикинь, кого в какой сфере можно использовать, а мы его в другие проекты раскидаем, сам знаешь, у нас сейчас есть необходимость в быстрой модернизации нашего оружия. Мест в секретных шарашках с избытком. И не забудь про надёжную консервацию объекта. Кто знает, как дальше пойдут дела. У вас, Марк Соломонович, три месяца на составление подробного отчета по вашей теоретической части и практическим результатам. На это время можете привлечь пару-тройку специалистов из научного отдела проекта. Мы их потом перераспределим. Вижу, всем всё ясно! Тогда, вздрогнули!

Глава первая
Санаторий

Где-то под Москвою, недалеко от деревни Горки

Декабрь 1936– февраль 1937 года

Тиха зимняя подмосковная ночь. Звезды мерцают так ярко, неожиданно погода безоблачная, видать видимо скорее всего поутру будет крепчать мороз. Крайняя на сегодняшний день папироска скуривается почти до самого финала, обжигая на мгновение губы. В душе у меня пусто. Боль… нет, не ушла, скорее всего, правильно будет сказать, что притупилась. Я сломался. Наверное. Это правильное определение тому состоянию, которое овладело мною после того, как узнал о смерти Лины. Она была не слишком хозяйственной женой. Нельзя сказать, что совсем не умела готовить, но её стряпня соответствовалачисто каталонской традиции с массой острых специй и мой желудок протестовал против такого насилия. Не слишком любила убирать, этим занималась нанятая прислуга. Увы, у меня впервые появилась домработница в московском жилье. Что у нас было общего, кроме постели и жарких часов, проведенных вместе, занимаясь сексом? Общее дело? Тут тоже возникали некоторые нюансы. Паулина Оденсе не просто числилась, а состояла до последних дней сотрудницей Коминтерна, воспитанной именно в его традициях, почти готовая троцкистска. Правда, после знакомства с вождём, личного знакомства, она прониклась к Иосифу Виссарионовичу подлинным уважением, но всё-таки, порой, сомневалась в правильности его идей последнего периода.

И всё-таки мы были очень близки друг другу. Это какая-то химия, из-за которой ты сразу чувствуешь, что перед тобой именно тот человек, которого ты искал всю свою жизнь. Меня тревожит то, что Миша Кольцов, с которым мы делили сознание этого тела, после смерти Марии Остен как-то сразу сник и исчез из моего сознания навсегда[174]174
  См. предыдущие романы серии «Мы, Мигель Мартинес».


[Закрыть]. До сих пор не отзывается. Неужели и моя матрица сознания сейчас рассеется, под воздействием психологического стресса? И кем тогда станет это тело? Безумцем, живым трупом, зомби, овощем? Или Миша Кольцов вынужден будет вынырнуть из психологических глубин и снова жить? Не могу понять. В мозгу не укладывается. Чёрт возьми… Я ведь говорил, что любовь – это вопрос времени. Но мне кажется, что у меня весь лимит на время исчерпан. Неужели даже ранее, чем у Кольцова?

Я вернулся в СССР 29 декабря, накануне Нового года. Буквально на пару часов заглянул на свою квартиру в Доме на Набережной. Заскочил к брату Боре, вручил ему сувениры для него лично и для его супруг и детей. Потом помчался в ведомство Артузова, но уже из ИНО не вернулся. Засел писать подробный отчет, который утром следующего дня занёс Артуру. И прямо на выходе из евойного кабинета меня под руки приняли два товарища из ведомства товарища Кирова. Во всяком случае, мне так показалось. Много чего ожидал, но, чтобы вот так сразу взяли в оборот, не рассматривал даже в виде гипотезы. Потом «пока еще товарища кольцова» перевезли на Лубянку, где я написал повторно подробный отчет об испанских делах. Потом продублировал его еще раз, уже для другого следователя.

Первый был старшим майором госбезопасности, если не ошибаюсь, это звание почти что равно армейскому полковнику[175]175
  Ошибается, это звание приравнивалось к комдиву, то есть командиру дивизии, фактически соответствовало генерал-майору, хотя при переаттестации некоторые комдивы в РИ становились полковниками, могло быть, теоретически, и генерал-лейтенантами, правда, о таких случаях ничего не нашёл.


[Закрыть]. Но я в этом не уверен, в любом случае, шишка немаленькая. Крупный, солидный мужчина с квадратным лицом, густыми бровями, массивной нижней челюстью и тяжёлым взглядом. Второй же обычный лейтенант госбезопасности, молодой крысёныш. Он и во внешности что-то от этих противных созданий имеет. Отталкивающая внешность. В общем классическая схема: злой следователь и очень злой следователь. Поясняю: крысёныш – это очень злой. Примерно каждый третий допрос он сопровождал аккуратным, но очень болезненным силовым воздействием. Попросту – бил, но так, чтобы внешне следов не оставлять. Майор физическое насилие не применял, но его тягучие допросы долбили по мозгам не хуже бейсбольной биты (как-то раз, в ТОЙ реальности мне неудачно так прилетело, до сих пор помню эти непередаваемые ощущения). Короче говоря, вместо этого мозголомства, лучше бы меня регулярно били и добили бы до закономерного итога.

Мне стало абсолютно всё равно. Скажете, так не бывает? Отчего же? Но и идти на поводу у следствия, которое искало в моих действиях крамолу, я не собирался. Нет, знаю, что при необходимости, крамолу, родимую, в моих действиях можно обнаружить и без мелкоскопа. Мне говорили, что этот гондон-редактор из «Правды», корректируя мои статьи, кричал, что Кольцов вражеский агент и его надо расстрелять. Интересно, эта падла всё ещё бегает со своим шпицем вокруг Чистых Прудов? Чтоб ему под ноги Аннушка пролила подсолнечное масло! Острослов тупой! Тоже мне родственник товарища Берлиоза, Воланда на его седую голову! Но как оказалось, на все закидоны следаков, мне просто насрать. Я не видел смысла сопротивляться, я не видел смысла в жизни вообще: знания до Сталина я как-то донёс, что-то полезное совершил, а что мне дальше делать? После смерти Лины мне стало всё равно. А почему не подписывал признательные показания? А из-за своего природного упрямства. Пусть лучше тут умучают, но ничего, собакам не скажу, и ни в чём не признаюсь.

^{(Фотография из следственного дела Михаила Кольцова, 1939 год)}

Меня даже не возмущало, что ко мне обращались «гражданин Кольцов», подчёркивая, что никакой я им не товарищ. Так это правда, этим товарищам я не товарищ! А гражданин тоже не плохо, отдает чем-то древнегреческим или, на худой конец, римско-республиканским. В общем, пока меня били и допрашивали, используя все возможные методы психологического давления, я отписал еще раз пятнадцать различные детали своих испанских приключений. Удивительное дело, но по Германии ко мне никаких вопросов не было, а вот по Испании – более чем. Отчего это? Неужели кто-то под меня копает? Если же да, то кто? Кому я там дорожку перебежал? Пока что это только вопросы. Мои вопросы, и задать их некому. В камере я один. Самая паршивая пытка – это бессонницей. Мариновали так пару дней, наверное, в таком состоянии очень быстро теряешь способность ориентации во времени. В общем, сколько дней меня прессовали, прежде чем начался настоящий допрос – сказать точно не могу. Но вот, во время очередного разговора со старшим майором госбезопасности и прозвучало то, из-за чего всё это и проходило.

– Гражданин Кольцов, вы утверждали, что на все свои действия вы получили карт-бланш от руководства. Предъявите нам его, сразу же будете свободны. Понимаете сами, это документ решает всё. Почему вы нам его сразу не предъявили?

Ну вот… началось. Во-первых, я никому про свое удостоверение от Сталина не говорил. Только в Испании я воспользовался им буквально два или три раза. Не более того. И старался о наличии «письма кардинала для миледи» вообще не упоминать. Этот небольшой клочок шёлка был всё время со мной. Даже когда я находился в руках испано-американских агентов, этот «вездеход» находился со мной. Я его надежно спрятал, как – мой личный секрет. А когда приехал в Москву, сумел перепрятать его, как только добрался домой. Конечно, не на своей квартире, теперь у меня не было даже малейшего сомнения: эти «товарищи» из органов там побывали и ничего не нашли. Дело в том, что в доме были галереи и переходы, а в одном из них я и оборудовал тайник, который присмотрел еще год назад. Как знал, что пригодится. Тут меня от моей одежды освободили, выдав нечто, что должно напоминать арестантскую робу – какой-то бесформенный мешок без пояса, в котором мне было постоянно холодно. Правда, пока что не заболел, наверное, держался из-за злости, главное, что держался. Я читал, что в экстремальных ситуациях организм мобилизуется и вероятные болезни отходит на второй, даже третий план. Зато этот вопрос сразу же расставляет акценты ситуации. Например, я не уверен, что нахожусь на Лубянке. Ведь глаза у меня были завязаны, а машина покружила по городу достаточно долго. Сначала я решил, что меня специально таскали по городу, чтобы запутать. А теперь появилась уверенность, что я не в подвалах ведомства товарища Кирова нахожусь, и эти два следака к системе НКВД если и имеют отношение, то только как копирайтеры, в смысле, скопировавшие оболочку, но вот смыслы были совсем другие.

– Понятия не имею, о чём это вы, гражданин следователь. – отмахиваюсь от щедрого предложения псевдомайора.

– Вот это ты, Миша, зря!

Не знаю, зря или нет, но только теперь я понял, что до сих пор меня не били, так, приласкали. А тут в кабинет, посмеиваясь, зашёл псевдолейтенант и они на пару принялись меня обрабатывать. Спасительная темнота не сразу спасла меня. Дважды меня отливали ледяной водой. И снова били. Явно в этом деле они имели большой опыт. Было адски больно. Помогало только мысль, что бьют не меня, Михаила Пятницына, а, блядь, Мишу Кольцова… этакое раздвоение личности наоборот. Антишизофрения. С третьего раза темнота пришла надолго.

Очнулся я в одиночке. Зеркала, как вы понимаете, под рукой не было, убедиться в том, что похож на отбитый кусок мяса не смог. Наверное, пару ребер мне всё-таки сломали, суки хреновы! И не только, попытался поссать – получилось кровью, значит, почки тоже отбили. В общем, хреново всё, очень хреново. И как это я не понял сразу, что тут что-то неправильно. Ведь, если вопросы были бы у товарища Сталина, то со мной стали работать два брата-гипнотизера. Они ведь даже в Испанию прилетели, когда возник вопрос по Орлову. Но нет, никто ко мне из этих товарищей не пришёл.

А потом меня потащили в подвал и поставили к стенке, где майор зачитал решение военного трибунала по моему делу, огласив приговор: «высшая мера социальной защиты – расстрел». Потом лейтенант с видимым удовольствием разрядил в меня буквально с пяти метров револьвер. Опять меня накрыла спасительная темнота. И опять ледяная вода привела меня в чувство.

– Кольцов, сученыш! Это была репетиция! Ты колись, ибо следующий раз будет всё всерьёз. И трибунал (сомневаюсь), и пуля в затылок (а вот тут сомнений нет).

После этого меня не били. Так, приласкали, чтобы я помнил, что я ничто и зовут меня никак. Сука! Кто же стоит за этими братьями-акробатами? Кто тут против вождя решил сыграть? Пока не знаю, но понимаю, что такую пешку, как я, раздавят и не поморщатся. Надо что-то придумать. Но что? Голова отказывалась работать. Инстинкт самосохранения куда-то исчез!