Текст книги ""Фантастика 2024-148". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Юрий Пашковский

Глава двадцать шестая. Ху из ху

Дом на Набережной. Квартира Михаила Кольцова

13 июня 1932 года

Кто сказал, что понедельник, тринадцатое чем-то лучше пятницы, тринадцатого? Как для меня, то понедельник и так хреноватенький день, а в таком сочетании так вообще… Нет, я человек не суеверный, просто прут из меня всякие там заморочки, даже не знаю, откуда они у меня, кольцовские или из моей подсознанки вылезают наружу? В этот день у меня с утра всё падало из рук: когда брился, почему-то сильно порезался. Обычно на такие процедуры я выпускал Мишу, у него всё как-то аккуратнее получалось, но тут такое дело: задумался, очень глубоко, и сам взялся за соскабливание отросшей за выходной день щетины. Ну и потом, увидев окровавленную морду лица, понял, что ловкость своих рук сильно переоценил. А клеить морду кусочками газет со свинцовым шрифтом не хотелось от слова «совсем». Поэтому – платок и одеколон. И жуткая боль, которая сводит скулы, и заставляет орать, ну так проорался, на из нескольких порезов кровь продолжала выбегать. Платок, спирт (одеколон) и прижигание, только более продолжительное помогло справиться с этой проблемой. А вот как быть с проблемой, которую я назвал своим главным сном… «Сон о Великой войне». Надо сказать, что это сочинение на ста одиннадцати страницах я рожал последних две недели. Времени было очень мало. И я никому не мог доверить распечатку этого текста, поэтому стучал по клавишам сам, когда в квартире никого не было. И еще у меня не было сейфа. Поэтому напечатанные листы бумаги скапливались в единственном закрывающемся на ключ ящике письменного стола. Для основной части текста я сделал закладку – простейшую. Да, если будут целенаправленно искать, обнаружат. Поэтому не стал сильно уж заморачиваться. Но сейчас собрал всё воедино. И решил взять с собой на работу. Какая-то внутренняя чуйка подсказывала мне, что этот материал сегодня мне пригодится.

Служебная машина ждала меня у подъезда. Я сел и поехал в редакцию «Огонька», ибо шла работа над очередным номером, надо было решить, какие материалы мы дадим, особенно на первых полосах. Сначала материалы, потом их оформление. В общем, рабочая рутина с элементами творчества, не без того. Ну, еще и такое дело… У меня с Кольцовым произошёл внутренний раздрай. Он мне так и не простил ту поездочку в Германию и встречу с Марией. Обещал мне морду начистить, и всё такое прочее. В общем, химия блин, под названием любовь. И никакие мои аргументы, что эта женщина погубит и его, и себя, Мишу не успокаивали. Как сложно с этими творческими личностями! Паола? Ну, это другое… Может быть. Я вот только не решил, кто из этих двух дамочек попался мне случайно, а кто нет. И то, что я не помнил, что это за Паола такая, ничего еще не говорило.

«Миша, хватит дуться, как гимназистка, у нас еще работы дохрена и трошки». «Хм…». «Есть предложение: поговорить по душам». «Что, испугался редакционной рутины, знаешь, что моя статья нужна в «Огонёк», а сам ё сварганить не получается?»

Я вздыхаю. Всё-таки мозго…б он знатный.

«Кольцов, давай всё-таки работать так, чтобы за тебя не было стыдно». – пытаюсь его поддеть. «А за что это должно было быть мне стыдно? Я делаю свою работу, хорошо ее делаю, что за «наезды», как ты любишь утверждать».

Ага! Вот и задел его за живое, заговорил!

«Ладно, Миша, я не буду говорить, что ты напишешь оду ГУЛагу, причём не слишком-то фальшивую, другие намного более слащавые и завирательные статьи напишут, нет, Кольцов. Есть одна вещь, за которую тебе будет стыдно, и я её точно не допущу». «Ты это про что?» – Кольцов зависает. Такого он от меня точно не ожидал.

«Объясняю. Если ты считаешь, что я тебе вру, я открою тебе память. Так вот, ты должен познакомиться с Марией фон Остен в этом году. И вы сразу стали жить вместе. Да, это была фееричная любовь, Миша. Но в Сааре в следующем году вы увидите очень красивого мальчика из рабочей семьи, Губерта Лосте. И в твою бедную голову втемяшится привезти мальчика в Советский Союз и сделать из этого хорошее пропагандистское шоу». «Ну это, ты как-то английскими словами меня не очень-то оскорбляй»… «В общем, вы его усыновили и привезли в СССР, вот в эту твою квартиру. Мария напишет про него книгу «Губерт в стране чудес» и ее издадут с предисловием самого Димитрова. «И что тут плохого? Это замечательная идея! Блестящая просто!» «Блестящая? А ребенком кто заниматься-то будет? Вы о мальчике подумали? Или это только винтик в пропагандистской машине? Я тебе расскажу, что из этого получилось! Губерт будет плохо учиться и очень плохо на него подействует известность, а то как же, самый известный пионер СССР! Ни у тебя, ни у жены времени на мальчика просто не будет: ты застрянешь в Испании, Остен будет загружена в Коминтерне. Потом вас с Марией расстреляют». «А… Б…». «Стоп, Кольцов, дай мне закончить… Потом будешь материться! Так вот, твой брат Боря поможет мальчику пойти учиться, а потом всех немцев выселят в Казахстан, где он будет пасти скот, дважды будет сидеть за кражи, заметь, не за политику, а за банальное воровство! И будет мечтать вернуться в Саар, к родителям. Умрёт в тридцать шесть от банального аппендицита».

«Подожди, а что я сделал не так?» – удивился Кольцов. «А то, что ты жизнь ребенку поломал, это по-твоему ничего? Игрушки? Это ребёнок, использовать его ТАКИМ образом – это ниже всего, что только можно вообразить, это подло, мать твою, Кольцов! Подло».

И пока мы не подъехали к редакции я матерился, как сапожник, а Кольцов в моей голове притих, не ожидал такой реакции. А что он хотел? Всё-таки мы люди разных эпох и разных подходов к человеку. Нет, я не испорчен всякой там толерастностью и прочей новомодной хренью, но для меня каждый человек – Вселенная, и каждый ребенок – это ценность. И такое бездумное отношение к человеческой судьбе… вот не могу, меня просто рвёт от этого…

В общем, в свой кабинет мы зашли уже во вполне рабочем состоянии. Более того, я выпустил Кольцова, который снова стал собой, и возня с номером стала продвигаться, как наскипидаренная. Но тут ровно в полдень на столе зазвонил телефон. Хорошо известный мне голос Поскрёбышева предупредил, что сейчас со мной будет разговаривать Иосиф Виссарионович. Людей из кабинета вынесло, стоило только мне махнуть рукой.

– Здравствуйте, товарищ Кольцов.

– Здравствуйте, товарищ Сталин.

– Хотел спросить, у вас ничего нет мне показать нового.

О чём нового, он не говорил, понимал, что я понимаю, что он понимает, что я понимаю, как он меня понимает… и т.д.

– Есть новый материал, товарищ Сталин.

– Вот и хорошо, товарищ Кольцов. Привезите-ка мне этот ваш материал, скажем так, в девятнадцать двадцать. Вас это устроит?

– Конечно!

– Тогда до встречи, товарищ Кольцов.

Трубка замолчала, а через секунду раздались длинные гудки отбоя. В комнату стали очень осторожно заглядывать сотрудники редакции, наблюдая моё почти мумифицированное состояние.

– Миша, что случилось?

Я даже не понял, кто задал вопрос, но он был написан на мордах их лиц, причём у всех без исключения. Вздохнул.

– Поговорили.

– Миша, и что? Ходят слухи, что тебя должны сделать главредом «Правды», неужели правда? – это Евгений Петров. Сам не заметил, как применил ко мне тавтологию, а сам оную старался выжечь калёным железом. И у себя, и Ильфа, и у всех иных писателей.

– Так, товарищи, до конца декады неделя, а у нас в номере еще кошки не валялись! Вы хотите сорвать выпуск? Не позволю! Была короткая беседа с товарищем Сталиным, в которой он выразил благодарность за работу нашей редакции. Всё? О газете «Правда» речи не шло. И это правда!

Остаток рабочего дня прошёл в какой-то сумбурной обстановке. Редколлегия воодушевилась моими словами, а я вот боялся себе даже представить, во что они могут вылиться. Ведь вождь про «Огонёк» и слова не сказал. Надеюсь, поймёт, что я старался сохранить конспирацию. Поймёт и простит.

* * *

Москва. Кремль. Кабинет товарища Сталина

Группа товарищей, с самого утра оккупировавшая кабинет товарища Сталина могла поражать своей пестротой. Во всяком случае, такие люди сюда еще не попадали. Тем более, что Поскребышев получил указание в журнале посещений сделать запись, что товарищ Сталин никого сегодня не принимал, работал с документами. Визиты всех руководителей самого разного ранга были перенесены на другие дни. А сегодня… цирк, да и только!

В тройке товарищей, которые оккупировали помещение кабинета, заваленного бумагами, ростом и какой-то статью, почти военной выправкой отличался Михаил Куни, он же Моисей Абрамович Кунин, еврей, родившийся в Витебске, ученик Шагала и Фалька. Не удержусь от того, чтобы не заметить, что Мося Кунин жестко и бескомпромиссно критиковал творчество Малевича, которое и творчеством не считал, жёсткий товарищ, который не видел в беспредметном искусстве предмета искусства. И зачем нам художник. Ой, не спешите, у этого витебского еврея очень интересная биография: с детства, кроме живописи, занимался еще и спортом, даже выступал в варьете, причем не в захудалой провинции, а Москве, Киеве и Одессе. Был у него такой номер, «баланс на трапеции». Зато номер такого иллюзиониста Арраго (он же Роман Семенович Левитин) «Живая счётная машина» произвела на юношу очень серьезное впечатление, он стал развивать свои способности к мгновенному счёту в уме. Смотрите дальше: 1916 год – заканчивает Московский коммерческий институт. 1917-1918 год ассистент Бехтерева в психоневрологическом институте. Затем – Витебская школа искусств, лямур, причем даже стрелялся из-за неразделенной любви, правда, чуть не пристрелил при этом товарища. А вот девушка, Александра Каганова, все-таки вышла за него замуж. А потом поступил работать в цирке, сначала как художник-оформитель, потом уже стал выступать с собственными номерами, причём не только в качестве «живой счётной машины». Выше среднего роста, с резкими, чуть хищными чертами лица, тяжелым взглядом из-под густых бровей, Михаил Куни приобрёл определенную популярность и на его номера ходили смотреть. Сейчас он просматривал документы, причём в очень быстром темпе. Посмотрел секунду на листик бумаги, отложил его в сторону и тут же взялся за следующий.

Вторым оказался молодой человек, ассистент кафедры психиатрии Иркутского медицинского института, Игорь Степанович Сумбаев. Очень молодой, но весьма перспективный ученый, пришедший в науку после окончания Саратовского медицинского университета, он был на стажировке у самого Зигмунда Фройда, а потом работал в психиатрическом отделении Сибирской краевой психиатрической больницы. И стал известен как один из психиатров, активно применяющих гипноз в медицинской практике. Он тоже просматривал документы, но делал это медленно, как-то слишком спокойно.

Третий человек, который уже ничего не просматривал, а совершенно спокойно сидел, разве что на ногу не закинул, хотя, казалось, вот-вот и совершенно расслабленно примет позу американского курильщика. Этим человеком оказался Николай Александрович Смирнов, более известный как Орнальдо. Под этим сценическим псевдонимом он проводил сеансы гипноза, в том числе массового. Этот человек был абсолютно безмятежен. Казалось, что суета мира не касается его совершенно. Хороший дорогой костюм, щегольский галстук, подтянутая фигура, несмотря на то, что его возраст давно перевалил за полтинник, Он даже не удивился тому, что пришлось давать подписку о неразглашении, причём в такой форме, что любой другой бы задумался, но… Уже с тридцатого года товарищ Смирнов перестал выступать с цирковыми номерами и стал работать на ОГПУ. Скажете, что такое невозможно? Сказка? А то, что дочь Орнальдо-Смирнова стала женой Меркулова, ни о чём не говорит? Значит, ничего… едем дальше[21]21
  Вообще-то о такой роли Орнальдо стало известно со слов Шаламова, которому тоже это рассказали, в общем, первоисточник так себе… Но, как говориться, ложечки нашлись, а осадочек остался….


[Закрыть].

Наконец прибывшая троица перестала шуршать бумагами, а Иосиф Виссарионович всё это время наблюдал за тем, как они с этими материалами работают. Надо сказать, что он был уверен, что они провозятся больше, а тут каких-то срок пять минут и огромное количество документов просмотрено, причём многие со скоростью пулемёта.

– Что скажите, товарищи? – поинтересовался хозяин кабинета у собранного консилиума.

– Я бы высказался в пользу раздвоения личности, сиречь шизофрении, как это модно сейчас называть. Если рассматривать статьи Кольцова – они мало отличаются по стилистике от творчества Михаила. Но вот его «меморандумы», в коих он описывает свои сны – это однозначно личность номер два. Не столь талантливая, но весьма логичная и создавшая свой собственный мир, который не имеет с реальным миром ничего общего. – выдавил своё заключение Сумбаев, при этом ему не хотелось говорить первым, но вроде никто не спешил высказываться, так что пришлось.

– Если знания событий, которые произойдут в мире или СССР можно списать на большой поток информации, который проходит через этого советского журналиста, то карта с полезными ископаемыми, которая подтвердилась… Извините, Игорь Степанович, откуда у человека без специального образования эти данные? Тем более, что современная наука утверждала в некоторых случаях, что там ничего нет. А тут… найдено! Более того, я уверен, что будет найдено еще и еще! – Михаил Куни был максимально ироничен.

– Я не помню ни одного больного шизофренией, от которого была бы хоть какая-то практическая польза! – добавил Куни, вспомнив свою работу с Бехтеревым.

– Товарищи, думаю, что применив гипноз мы сможем получить какие-то данные, которые смогут нас рассудить. Данные по товарищу Кольцову очень отрывчатые и полной картины не дают. Во всяком случае противостояния двух сущностей, обитающих в одном теле я не вижу, а симбиоз, сотрудничество? А на какой почве? Я думаю, что нам надо вытрясти из нашего клиента всё.

– Сегодня это возможно? – очень аккуратно поинтересовался вождь.

– Да, уверен, что да. Надо только, чтобы сюда он прибыл, уже отработав весь день, усталость способствует расслабленности. И еще… было бы очень хорошо установить на вашем столе метроном…

– Метроном?

– Да, товарищ Сталин, обычный метроном, которым пользуются учителя музыки. Я перед его приходом задам нужную частоту…

– А вы знаете, должно сработать, – неожиданно вклинился в разговор Симбаев. На самом деле количество людей, не поддающихся гипнозу, очень мало, а если человек еще и не знает, что на него будут воздействовать, то будем считать его исчезающе малым. Как правило, не поддаются воздействию индивидуумы, заранее настроенные на противостояние специалисту-суггестологу.

Примерно пять-шесть минут отрабатывали рабочие моменты приема Кольцова, после чего Сталин поднял трубку и попросил Поскрёбышева соединить его с редакцией «Огонька», где сейчас должен был находиться объект их «исследования».

* * *

Когда я зашел в кабинет Сталина, мне показалось странной одна вещь: вождь стоял у стола, а на оном стоял метроном и стучал, размеренно, негромко, но в тишине кабинета каждый его удар отзывался в моей черепушке, как колокольный звон, набат. И еще, мне показалось, что в кабинете есть кто-то еще. Нет, никого не было, но какое-то давление в затылке, или это обычное давление подскочило? Чёрт его знает… Я подошел к столу, Иосиф Виссарионович, ничего не говоря, указал мне на стул. Я сел, собранный, готовый к драке, к разносу, к чему угодно, даже к тому, что завалятся люди Власика и утащат меня в подвал, откуда я уже не вернусь.

На стол вождя легла папка. Обычная серая картонная папка, на которой большими буквами я написал буквально перед тем, как войти в кабинет. Я вижу, как Сталин читает название, поднимает на меня глаза, но почему так мешает этот чертов метроном? Зачем он здесь. И тут я слышу вопрос, который совершенно не думал услышать.

– Что тебя так беспокоит?

Боже мой, переработался… Сталин рта не открывает, а вопрос я слышу, чертовщина какая-то, но в тоже время, на меня вдруг начинает накатывать какое-то умиротворение, я с удивлением наблюдаю за собой, отвечающим:

– Ленинградский метроном…

– Почему он ленинградский?

– Потому что это метроном в блокадном городе отбивал воздушную тревогу, быстрый – тревога, медленный, ее отбой…

– Такой медленный как сейчас?

– Да…

– Кто блокировал Ленинград?

– Немецкие и финские войска. Погибло более миллиона человек. От голода и холода, а также от варварских обстрелов и бомбёжек.

– Кто ты такой?

Я заметил, как глаза Сталина вспыхнули янтарным огнём, и мир закружился передо мной, наверное, я потерял сознание?

Тарханов Влад
Мы, Мигель Мартинес. Объективная реальность.

Вступление

Москва. Патриаршие пруды

3 июля 1932 года

– С вами очень сложно работать, Миша.

Человек, произнесший эти слова ничем особо не примечателен. Обычный совслужащий, бюрократ нового времени. Одет в военный френч, вот только никакой армейской выправки в нём ни на грош, пивной животик, жиденькая козлиная бородка, круглое лицо с чуть брезгливым выражением, пенсне на носу, вот только мне показалось, что стекла у него самые обычные, нету в нем ни близорукости, ни дальнозоркости. На почти лысой голове непримечательный картуз, который мужчинка снимает, протирая вспотевшую лысину клетчатым носовым платком. В руке он держит портфель, изрядно потрепанный, набитый какими-то бумагами. Если у него и есть какое-то оружие, то только в портфеле. Но это, как раз вряд ли. Это – связной. А не киллер, и то, что сейчас происходит, всего лишь третий акт Марлезонского балета под названием «торги». Он назвал пароль и назвал себя Семеном Михайловичем. Мог назваться и Армагедонном Вулкановичем, с тем же успехом.

– Семен Михайлович! Вы поймите меня правильно… Мы все рискуем, но я рискую намного больше других. Пока эта папка лежит себе тихим грузом, мне практически ничего не угрожает. Это же был мой «пояс безопасности». Как только я отдаю ее вам, за мою жизнь нельзя будет отдать и полушки. Да, я не хочу продешевить.

– Миша, но наша организация не имеет в своем распоряжении сокровищницы Креза. Вы же умный человек. вы должны понимать, что вещь стоит столько, сколько за нее готовы заплатить. И ни копейки больше!

– Ну да, я эту папку на аукцион Сотбис выставить не смогу. Тут вы правы. А лот был бы премиальный. Думаю, что корона Российской империи просто нервно курила бы где-то в сторонке.

– У вас извращенное чувство юмора, Миша. Это наше последнее предложение…

– Тогда… Должность главного редактора «Правды» будет моей, это точно?

– Это мы можем гарантировать.

– До или после того?

– После. Сейчас конъюктура не настолько благоприятна. Это раз. И второе, сейчас эта должность – пешка, которой необходимо будет пожертвовать. Как только в газете выйдет этот материал, вы же понимаете, что будет с главредом?

– Вам есть смысл не сосредотачиваться только на этой газете. Должно быть еще несколько источников. И один из них – массовые листки с коротким изложением этих материалов.

– Миша, не учите нас работать…

– Не буду. Согласен.

– В таком случае нам остается оговорить сроки передачи и место.

– Одиннадцатое вас устроит?

– Более чем! Прекрасно. Тогда мы поступим следующим образом…

Глава первая
Что делать, и кто виноват

Москва. Кремль. Кабинет Сталина.

13 июня 1932 года

На столе вождя мерно тикает метроном. За окном кромешная темень. Иосиф Виссарионович курит трубку, медленно прохаживаясь вдоль стола. За которым четверо. Один из них, невысокий худощавый молодой человек крепко спит. Трое мужчин сидят напротив, и все они в состоянии, близком к шоку.

– Перед тем. как вы сформулируете свое заключение, хочу заметить такую вещь, подписку о разглашении вы давали. Вот только сейчас она уже не имеет никакого значения. Потому что эта информация означает смертельный приговор. Вы это понимаете?

Трое кивают головами, особого энтузиазма слова вождя у них не вызывают.

– Так вот, товарищи эксперты, вы сейчас автоматически стали носителями тайны особой государственной важности. И назад возврата нет. Если кто-то из вас думает, что может оговориться, проговориться, не выдержать, предать, лучше ему будет сдохнуть сейчас. Потому что в таком случае я уничтожу всю его семью. Всю! До пятого колена!

«Интересно, мне показалось, или нет, что один из них с гнильцой? А то у нас тут как на Украине: три хохла – это партизанский отряд и один в нем обязательно предатель!»

Сталин перестал курить и внимательно уставился на тройку, сидевшую напротив спящего мужчины. И эти трое сейчас смотрели друг на друга, причём очень внимательно смотрели. А метроном-то тикал! То, что происходило сейчас за столом в кабинете вождя можно было бы назвать битвой экстрасенсов. Вот только никто из них троих в понятие экстрасенс не укладывался. А вот возможности своего мозга они сумели «раскачать», причём прилично. И сейчас пытались продавить один одного. Интересно, интуиция сработала или нет? И тут один из них побледнел, его стало корчить. Невысокий, крепкий мужчина корчился от боли, пытаясь вдохнуть воздух делала судорожные движения, пальцы впились в столешницу, а из горла вырвался хрип, в котором угадывалось «не хочу»…

– Что это с ним? -спросил вождь, когда тело Симбаева уставилось в потолок совершенно бессмысленным взглядом.

– Гнилой человек. товарищ Сталин. Он первым делом подумал, кому эту информацию можно продать. – спокойно сообщил Куни.

– Знаете, стажировка у старика Фройда не прошла для него даром. Там около него разные личности крутились. Шпионом его назвать нельзя было бы, а вот продажной тварью. Скорее всего да. – это включился в разговор Орнальдо, он же Смирнов.

– У него сейчас состояние близкое к удару. Справится или нет, не знаю. А наш клиент проспит еще час. Не более того.

– Хорошо.

Вождь подошел, выключил метроном. Нажал кнопку вызова. В кабинет вошли два дюжих охранника. Сначала вынесли Кольцова. Потом и тело Симбаева. Первый был отправлен в камеру в подвале Кремля. Второй – в морг. Он не был еще мёртвым, но это было легко поправимо. К сожалению, язык мой, враг мой а иной раз и даже мысль… И чаще всего, смертельный.

– А теперь вернемся к нашему молодцу. Что вы скажете по поводу этого… феномена? Это раздвоение личности? Шизофрения, кажется так говорят врачи? Или всё-таки мы имеем дело с каким-то необъяснимым физическим явлением? Насколько мы можем доверять этой информации? Насколько мы можем доверять этому человеку?

– По поводу шизофрении… Есть факторы, которые говорят о том, что перед нами таки два сознания, но это не одно раздвоившееся сознание. А именно два разных человека. Во-первых, при шизофрении две личности конкурирующие, и вторая, патологическая, старается подавить изначальную, занять ее место, то есть имеет место конкуренция двух «Я». Тут есть симбиоз, когда личности друг другу помогают, насколько это успешно… Раз человек не попал сразу же под наблюдение врачей-психиатров, следовательно, это пример успешного симбиоза. И второе – уровень знаний. Мир патологической личности – это мир выдуманный, он не имеет точной привязки к реальности, а тут оба прекрасно ориентируются именно в реальном мире. Так что я считаю, что шизофрении тут нет. – Михаил Куни высказался и посмотрел на Орнальдо, поддержит тот его, или нет. Ну что же. учитывая, что единственный практикующий психиатр из этой тройки выбыл, а Кунин все-таки был ассистентом Бехтерева, то ту т его мнению можно было доверять. Николай Смирнов думал не очень долго. Он начал говорить уверенным тоном, при этом совершенно спокойно.

– Товарищ Сталин. Вы знаете, что меня примерно полтора года назад привлекли к изучению феномена, который похож на сегодняшний. На сегодня установлено четыре таких факта, кроме товарища Кольцова. В двадцать седьмом году в городе Коломна, местный юродивый, Коля Немой вдруг заговорил. Произошло это на паперти церкви, заговорил он страшным хриплым криком, требуя немедленно убить Сталина и Гитлера.

Услышав это, вождь грустно усмехнулся. Тут очередь надо выстроить из желающих его убить. И будет она ой какая длинная!

– При аресте юродивого сотрудники местного ЧК немного перестарались. Так что получить от объекта каких-то вразумительных объяснений не получилось. Он умер в холодной, куда его поместил следователь. Причина смерти – сердечный приступ. В двадцать восьмом году в Сиблаге один из осужденных, бывший белогвардейский офицер, Никанор Матвеев, заболел, потерял сознание и три дня находился в лазарете. Пришел в себя, назвался Алексеем Подберезовиком тысяча девятьсот семьдесят четвертого года рождения, потребовал сообщить оперуполномоченному важные сведения. Попросил лист бумаги и стал что-то писать. Оперуполномоченный Смирнов прибыл к нему на следующее утро для проведения допроса. В теле Никанора Матвеева торчала заточка. Он был мёртв. Проведенное расследование показало, что заключенные готовили побег, побоялись, что Матвеев может их выдать. Из тех листков, что он успел написать ничего практически не нашли, зэки бумагу пустили на самокрутки. Кроме одного обрывка, «22 июня 1941 года, Гитлер нападет на СССР». Там было еще буквально несколько предложения про катастрофу сорок первого года.

– И опять фигурирует Гитлер? Интересно… А почему вас привлекли к расследованию, товарищ Смирнов?

– В тридцатом году в психиатрическую клинику Николаева попала гражданка Ефименко Клавдия, работница местного пищеторга. Тридцати трех лет. После суток без сознания называлась Машей, не понимала куда попала. В психиатрической клинике назвалась Машей Воробьевой, восьми лет, ученицей третьего класса школы № 1329 города Москвы. Родители: Николай Воробьёв, инженер и Ирина Поргина-Воробьева, врач. Настаивала, что родилась 12 апреля 2014 года. Был выставлен диагноз «шизофрения». Этот случай заинтересовал врачей-психиатров. Один из них пригласил меня, как специалиста по гипнозу. Тут удалось получить больше информации. После беседы с гражданкой Ефименко и проведенного сеанса гипноза я вынужден был обратиться в органы ГПУ, полученная информация была слишком серьезной, чтобы ее как-то «светить». В итоге в курсе «феномена» оказались трое: я, товарищ Менжинский и товарищ Мессинг. Но полностью информация была только у товарища Менжинского, Мессинг оказывал организационную помощь. Я стал сотрудником ОГПУ, прекратил выступления и сеансы гипноза. И занялся поиском похожих случаев.

– Что было такого интересного в голове у восьмилетней девочки?

Сталин заинтересовался. Впрочем, у него возникли вопросы и к Менжинскому, тот был болен, но больным у него было сердце, с головой-то всё было более чем в порядке.

– Один момент, который тогда меня не насторожил. Сейчас он нашел подтверждение. Девочка попала к нам, когда в нее ударил фиолетовая молния в виде шара. Это же явление наблюдалось у Кольцова и еще у одного фигуранта, о котором речь пойдет немного позже. Конечно, школы с таким номером в Москве нет, девочка точно назвала адрес школы – сейчас это Никулино, там никакой трехэтажной школы нет и в помине. Да, девочка сообщила, что была на акции «бессмертный полк», мама нацепила на нее георгиевскую ленточку.

– Интересно… – неопределенно хмыкнул Сталин.

– Эта акция – демонстрация. На которой люди несут фотографии своих родственников. Воевавших в Великой Отечественной войне против фашистской Германии. По словам девочки, война длилась пять лет и закончилась 9 мая 1945 года взятием Берлина. Родители очень гордились этим, но в войну погибло очень много людей. И еще, товарищ Сталин, никакого социализма у нас в будущем нет. Но там у девочки были только косвенные признаки, тут они подтверждаются показаниями нашего объекта.

– Скажем так, товарищи. У нас есть объект Журналист и объект Строитель.

– Показаниями Строителя наши с товарищем Менжинским предположения нашли своё подтверждение. Россия – страна победившего капитализма.

Сталин старательно чистил трубку. Сделав вид. Что последнюю фразу Орландо пропустил мимо ушей. И только набив ее новой порцией табака из кисета спросил:

– Вы говорили, товарищ Смирнов. Что был еще один «феномен».

– Товарищ Сталин, ваше приглашение нашло меня в Новосибирске, где я, как раз заканчивал расследование этого четвёртого «феномена». В местное отделение ОГПУ поступил донос на некого гражданина Сырцова, бывшего священника, отбывавшего срок в одном из лагерей.

– Какой срок у него был? – поинтересовался вождь.

– Пятерка. После освобождения из лагеря остался под Новосибирском, ушел в скит. Жил в одиночестве. Был найден мёртвым 11 марта этого года. По всей видимости, шел со своего скита в ближайшее село, это примерно верст шестнадцать. На сей момент ему исполнилось семьдесят шесть лет. Умер от переохлаждения организма. Внимание привлек тем, что на теле нашли письмо, адресованное товарищу Сталину. Письмо вскрыл товарищ Люшков, уполномоченный ОГПУ по региону, и сразу же связался с товарищем Менжинским, потому что не знал, что с этим посланием делать. Я выехал сразу же в Новосибирск, цидулка эта как раз по нашему профилю. В нём опять говорилось о грядущей войне с Германией, указывалась ее дата и катастрофа первых дней войны. Для того, чтобы придать письму убедительность, автор указал наличие месторождений урана, нефти и алмазов, координаты были названы приблизительно, но они грубо, но совпадали с данными, которые сообщил Строитель. Я предположил, что должна быть еще какая-то информация от последнего объекта. После тщательного обыска мы нашли захоронку, в которой была спрятана тетрадь, точнее, были сшиты две школьные тетради в клеточку, заполненные данными о войне. Автор указал себя как на Вакулова Петра Михайловича, подполковника армии Российской Федерации в отставке. В тетрадях – материалы по Великой Отечественной войне. Написаны кратко, конспективно, но очень информативно. В предисловии указал, что попал в наше время после удара в его автомобиль фиолетовой шаровой молнии.

– Где тетрадь?

– В сейфе у Поскрёбышева.

Сталин кивнул головой.

– Что с Люшковым?

– Очень любит абрикосы, товарищ Сталин. Подавился косточкой. Меня эта новость буквально по телеграфу догнала.

– Да, опасно выращивать абрикосы в Сибири, вот какая незадача… Хорошо, что мы понимаем, что имеем дело на с психическим заболеванием, а с феноменом. Плохо, что у нас из этого феномена девочка восьми лет да товарищ Строитель! Очень плохо, что объект Полковник не дожил. Профессиональный взгляд на нашу армию был бы кстати. Очень кстати. Тогда главный вопрос: можем ли мы доверять объекту Строитель, или нет? Что скажите?

– Думаю, товарищ Сталин, доверять можно, но в определённых пределах. Главным мотивом действий товарища Строителя – стало желание жить. Он уверен, что объект Журналист будет расстрелян. И поэтому строит свою жизнь так, чтобы завоевать ваше доверие, причём завоевать его делами. Он признался, что понимал, что его рано или поздно вычислят, надеялся, что это будет после Испанской гражданской войны. В любом случае, он не враг, это точно. Друг, но учитывая, отношение к вам, товарищ Сталин, в этом их будущем, друг очень и очень осторожный.