Текст книги ""Фантастика 2024-148". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Юрий Пашковский

– Ну что же, товарищ Кунин, спасибо за ваше мнение, кстати, вам надо будет в ближайшее время примерить форму сотрудника наркомата внутренних дел. Считайте себя призванным в органы. И, соответственно, забудьте про выступления и прочую ерунду. Я думаю, мы создадим в НКВД Особую следственную группу, вы вдвоем плюс товарищ Мессинг, раз вы, товарищ Николаев уже с ним сработались, и он каким-то краем в этом деле уже участвует. Что скажете о его деловых качествах?

– Подойдет, товарищ Сталин. Нам бы в эту группу еще одного Мессинга, Вольфа. Со слов Строителя этот товарищ всё равно у нас оказался, так может быть…

– Вот когда он у нас окажется, мы его и привлечём, а пока что нам лишний шум, как и лишние люди не нужны. На вас одного Мессинга хватит. С избытком. Что необходимо сделать для того, чтобы выявить и изолировать другие феномены, если они появятся, товарищ Смирнов?

– Думаю, необходимо направить в психиатрические больницы группы проверяющих, в составе человека от наркмздрава и нашего сотрудника. Прошерстить на наличие таких объектов, дать короткий опросник, сориентировать на определенные имена или названия, которые могут выдать человека из будущего и под подписку обязать вызывать сотрудников нашего Следственного отдела, если такие обнаружатся. Обязать ГУЛАГ сообщать о подобных случаях, органов на местах о непонятных пророках и таком прочем. Зачем? Скажем о новом направлении в лечении шизофрении с выраженным бредом. Собираем людей для тестирования новых лекарств.

– Хорошо. Когда можно будет работать с объектом Строитель?

– Завтра. Он сеанс гипноза перенёс хорошо, думаю, никаких проблем с ним не будет.

– Ну что ж, одевайте новую форму и начинайте работать! Товарищ Поскрёбышев поможет вам устроиться. Судя по всему, времени у нас не так уж и много, товарищи.

Глава вторая. По ком звонят твои колокола

Москва. Кремль. Помещение 26−11

14 июня 1932 года

Как я тут очутился? Стоп! А где это тут? Последнее, что я помню, это как я поздоровался с товарищем Сталиным в его кабинете. И что потом? Ничего не помню. Голова вот болит. Мне бы аспирин принять. Только его тут нет, от слова совсем. Я что, опять в больнице? Если так, то дела мои плохи. А если я не в больнице, а на Лубянке? Тогда мои дела совсем уже хреново. Пить? Нет, не хочу. Значит это не повторение приступов, нет, тут что-то другое. И всё-таки, где же я оказался? Если это больничная палата, то довольно необычная. Дурдом? Но тут окон нет, насколько я помню, в психиатрических лечебницах все-таки палаты с окнами. Даже у главврача. Обстановка более чем спартанская: кровать, тумбочка, ночник на оной, электрическая лампочка под потолком в самом простеньком абажуре. Я лежу на кровати, руки ноги на месте, а вот пошевелить ими не могу. Голова… да, могу повернуть, рассмотреть потолок, стены, вот, дверь напротив, похоже, что металлическая. Значит, скорее всего, всё-таки худший из двух вариантов. Интересно, где и когда я так прокололся? Не пойму, что происходит, но тут свет стал немного ярче, дверь открылась и в камеру (уже не сомневаюсь, что это камера-одиночка) вошли два человека в форме наркомата внутренних дел.

Они были чем-то похоже, при всех своих отличиях. Один чуть покрупнее, внушительнее, с очень хищными чертами лица и черными глазами, которые буквально высверливали в тебе дырку.

^{(Михаил Кунин)}

Он заговорил со мной первым. Интересно, из них двоих он – злой следователь или добрый? Нет, скорее всего злой.

– Ну что, Михаил Евдокимович, как самочувствие?

Так, кажется, я спалился, точно, спалился. И что же мне делать? Б…ь, врать? Так, скорее всего, всё уже знают, но что всё, и что знают? На меня накатывала паника. Стоп! Миша, соберись!

– Голова болит. И шевелиться как-то не получается.

– Голова болит? Это да, вполне возможно. Минуточку.

Мой посетитель усмехнулся, потом провел рукой у меня над головой. Сразу же прояснилось. Куда-то делась боль. «Кольцов, ты тут? Что случилось, в курсе?» «Я сам охреневаю»…

– Ну что, говорить готовы?

– А куда я денусь?

– Тогда хорошо. Сейчас вы встанете, сможете ходить и писать.

И мой визави щелкнул пальцами. Блин! Руки и ноги… как кандалы свалились. Теперь я мог двигаться, поэтому стал, не обращая внимание на пришедших, двигаться, растирать руки, ноги.

– Меня зовут Николай Смирнов, моего коллегу Михаил Кунин. Мы оба сотрудники особой следственной группы при НКВД СССР. И теперь именно мы будем работать с вами, Михаил. Точнее, с вами обоими. И с товарищем Кольцовым и с гражданином Пятницыным.

^{(К сожалению, другой фотографии Орнальдо я не нашел)}

^{(Хотя… вот еще Орнальдо за работой)}

– На чем же я прокололся?

Спрашиваю, стараясь как можно дольше держать хвост пистолетом. Вообще-то ни я, ни Кольцов таким недостатком, как хладнокровие, не страдаем. Блин, вспомню, какой был адреналин, когда я с Троцким… в общем, да. Киллер из меня получился так себе, ниже среднего. Не Пьер Ришар в «Уколе зонтиком», но близко к этому.

Смирнов улыбнулся.

– Вообще-то мелких проколов было множество, но… секс.

– А… вот оно что, значит, эта девочка в Париже была всё-таки не случайной встречей.

– Догадались? Да.

– Ну а потом мы опросили ваших жён. – встрял в разговор Кунин. – Настоящую и бывшую.

При слове о настоящей жене я почувствовал, как скривилась морда Кольцова, хорошо, что это чувствовал только я. Но настроение от этого у меня пошло чуть-чуть в плюс. Вот, сделал кому гадость, даже не ты. А тебе это в радость! Ага! Достал меня Кольцов своим нудёжем, а говорят, что любви с первого взгляда не бывает. Бывает! Причём ещё и до гроба!

Конечно, с Паолой сексом занимался я, а не Миша, вот тебя, дурак и подловили на медовой ловушке. И вроде в разговорах с ней не попалился. Точно, не попалился, иначе бы уже моё хладное тело обнаружили где-то под Парижем, если бы обнаружили вообще. Следовательно, всё-таки секс. Смирнов вывел меня из состояния глубокой задумчивости.

– Понимаете, Михаил, вы своими «письмами» итак привлекли к себе очень много пристального внимания. Очень много. Так что, вас рассматривали буквально под микроскопом. Вот и стали вылезать мелкие детали. А по сумме, так их стало критически много.

– И тогда меня подвели под гипноз. А я-то думал. Что за дурацкий метроном в кабинете у вождя, блин, как мальчика сделали, чес слово…

– Видите, какой умный еврейский мальчик! – с иронией выдал Кунин.

– Ага, птица говорун отличается умом и сообразительностью. – на автомате выдал я, пытаясь словить мысль, которая как-то всё время от меня ускользала. Нет, словил! Вот только мне не дали ее обдумать как следует.

– Что это за хрень, гражданин Пятницын?

– Это… фразеологизм, из моего времени. – уточняю, глядя на обеих. Да, они оба в курсе.

– Миша, вы там это, с фразами и словечками из вашего времени осторожней. Не надо привлекать к себе внимание. В том числе наше. – Это уже Смирнов, причем взглянул на своего сотоварища немного осуждающе.

– Каюсь, грешен! – поднял руки в жесте сдающегося.

– Хватит, Миша, мы тут должны решить, что с вами делать, а вы паясничаете, как клоун в цирке. – Кунин пытается давить меня своей аурой. Ну да, парень, я, между прочим и Сталину в глаза смотрел, вот у того аура! Вот он как глянет, так не по себе становится. Ты-то тоже молодец, но я-то уже твои штуки просёк. И я из другого времени. У нас там уже искусственный интеллект своих операторов мочит не хуже терминатора, так что ты, умный еврейский дядя не на того напал!

– Ой, да не смешите мои седины! Если бы решение по мне не было принято, и не вами, то мы бы тут не разговаривали. Если бы меня решили пустить в расход, то вас пустили вместе со мной, это ведь вы меня кололи в кабинете вождя? И как я вас не заметил? А раз мы с вами говорим, то решение уже принято. Как я понимаю, операцию «Серая папка» никто останавливать не хочет? Ну, и что мы тогда тут делаем? Тору читаем? Так она длинная, долго читать будем, скоро умаемся.

– Миша, а я говорил тебе, что он умный, а ты мне не верил! С тебя коньяк! – Смирнов широко улыбнулся. Кунин же выглядел не слишком обрадованным. Ну да, прокололся. Впрочем, мне показалось, но в этой паре Николай был старшим, и вроде как поопытнее. Ладно, время покажет ху из ху.

– Значит так, Михаил, сейчас ты дашь подписки. Много подписок. И протоколы подпишешь. И аккуратно там. Они в единственном экземпляре. Заодно прочитаешь, что ты там наговорил. Потом мы отсюда выйдем. Только у меня есть один вопрос, на который я хотел бы получить ответ. Почему ты сказал, что Великая Отечественная война продлилась пять лет? От 22 июня 1941 года до 9 мая 1945 – чуть менее четырёх.

– Дело в том, что я включил в этот срок еще две малые войны, но… в общем, советско-финляндскую войну, или еще Зимнюю войну, она началась в конце тридцать девятого, почти перед Новым годом, а еще августовский разгром Квантунской армии Японии в сорок пятом. Хотя и тут я, наверное, неправ. Если прибавить осенний Освободительный поход РККА в Польшу… то…

– А почему они так важны?

– Освободительный поход РККА дал нам Западную Украину и Белоруссию, но теперь у нас с Германией стала общая граница, потому что Польша, как государство, в который раз исчезла. Зимняя война показала слабость Красной армии и уверила Гитлера, что на Советский Союз можно и нужно напасть. Если бы удалось разгромить Финляндию, быстро и почти без потерь, думаю, у нас был бы еще почти год на подготовку к войне. Много это или мало? Мне сложно сказать. Я ведь не военный-профессионал. И вообще, как на меня, надо постараться задушить нацизм в зародыше. У нас говорят, что паровозы надо давить, пока они чайники. А мы вот рассусоливаем пока что, думаем. А враг уже выползает из норы.

– Хорошо, Михаил. Ответ принят. Сейчас принесут бумаги. Прочитаете, распишитесь. Потом разговор продолжим. – Смирнов нажимает на какую-то кнопку, которую я не приметил. Минут через десять – двенадцать появляется в кабинете крепкий мужчина росту чуть более среднего с портфелем, из которого на стол выкладывает папку с бумагами. Успеваю его опознать. А нихрена себе! Мне бумаги сам Власик таскает! Вот это получается, вляпался ты, Пятницын, и Кольцова вляпал. Теперь только пан, и никаких пропал! Как там говарил старик Хэмингуэй, по ком звонит колокол, ну-ну, теперь я точно знаю ответ.

^{(Николай Сидорович Власик в своем кабинете)}

* * *

Москва. Кремль. Кабинет товарища Сталина.

– Товарищ Сталин, совещание по программе перевооружения Красной армии…

– Подождите, Борис Михайлович, с этим совещанием. Успеем. Я вас не по этому поводу вызвал.

Шапошников превратился в слух. Он был одним из немногих военных специалистов еще той, царской закалки, которые заслужили полное доверие советского руководства и товарища Сталина лично. Это был серьезный профессионал, человек, который сделал очень много для победы РККА в Гражданской войне. И к нему Иосиф Виссарионович обращался исключительно по имени-отчеству. Сейчас он был начальником, военным комиссаром и профессором Военной академии имени Фрунзе. Месяц назад именно на базе его академии было решено провести совещание по программе перевооружения и реформирования Красной армии.

– Борис Михайлович, сейчас вы познакомитесь с одним документом. Я не знаю, чем он вам покажется. Но отнеситесь к нему более чем внимательно. К сожалению, человек, написавший этот меморандум мёртв. Но, если у вас возникнут какие-то вопросы, у нас есть человек, который поможет вам разобраться. Официально для всех вы приболели. Для вас выделят дачу. Не обижайтесь, но подписку о неразглашении с вас возьмут, Власик уже приготовил. Я хочу, чтобы вы оценили вероятность такого развития событий. С вашей точки зрения. Меня интересует мнение военного-профессионала.

– Товарищ Сталин, приложу все усилия для этого.

– У вас срок – три дня. К сожалению, у нас нет больше времени. Там, на даче, вы найдете материалы, которые могут вам понадобиться для анализа. Если что-то надо будет еще – обращайтесь непосредственно к Власику. Он всё доставит. А совещание назначим на 21 июня. Уверен, что у вас всё готово. Вот и мы к этому совещанию придём во всеоружии.

Когда Шапошников вышел, вождь погрузился в раздумья. Хорошо или нет, вал подобной информации? С одной стороны, да, хорошо. Ведь мы знаем наперед, что произойдёт, а предупреждён, следовательно, вооружён. Но, с другой стороны, если мы начнём что-то менять, то все наши знания не будут стоить и выеденного яйца. Только то, что Троцкий уже мёртв! Это очень серьезный поворот в истории. В его организации, которая еще не стала Четвертым интернационалом, несомненно, перегрызутся. Там те еще скорпионы собрались. И всё-таки, предположим, пока еще изменения истории не настолько критичны. Хм… тихушник… Интересно, почему он сразу не пошел на контакт со мной, крутил, юлил, а? Не был уверен, что ему поверят? Это он правильно решил. Если бы не эта чертова карта с полезными ископаемыми и не несколько подобных случаев, хрен бы ему кто-то поверил. Да, сидел бы Михаил Кольцов сейчас бы в психушке. И его проверяли бы светила совсем другого ранга, нежели недоучка Кунин. И всё-таки…

Сталин понял, что эти мысли серьезно мешают ему работать. Он набрал Поскрёбышева, сказал перенести все встречи на завтра. Благо, их было намечено сегодня немного. Вызвал охрану и поехал на дачу. Нет лучше места, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей.

* * *

Дом на Набережной

К себе в квартиру я попал почти что под ночь. О том, что меня будут теперь «пасти», причем очень плотно, я не сомневался. Впрочем, раз я жив, то всё остальное делает нас с Мишей сильнее. Кольцов заворочался в моей голове. Ему происходящее не нравилось. Очень не нравилось. Он ведь человек дела. А тут предстоит Большая Писанина. Намного больше, чем мы уже написали. И формат ее поменяется. Никаких «снов Веры Павловны», только факты, комментарии, мотивы, пути решения проблемы. Короче говоря, аналитика. Ну да, аналитик из меня так себе. Я ведь строитель, в общем, конечно, форум мне в помощь! Но я не специалист по военной тактике, стратегии, я вообще по мирной части. Но… у меня ведь две головы! Есть еще голова Кольцова! Ведь смог тот организовать оборону Мадрида, не будучи военным человеком, просто за счет своих организаторских возможностей и умения договариваться с людьми! Значит, надо чаще Мишу вытаскивать на свет Божий, пусть трудится. Но опять-таки, додумать мне мысль не дали. В Дверь позвонили. Так долго и требовательно звонит только Артузов. Открыл. Не ошибся.

– Привет, Михаил! Я тебя сегодня весь день ищу, а ты как неуловимый мститель, где-то есть, а вот где, никто не знает.

Судя по всему, Артузова пока что в курс меня не вводили. Ну, здесь правильный подход. Чем меньше знают, тем лучше для моего здоровья.

– Артур, я тоже рад тебя видеть. Чаю будешь? К сожалению, у меня как всегда, с еды – шаром покати, но вроде булочка со вчера осталась. Думаю, разгрызём…

Последнюю фразу я сказал с сомнением, по всему, булочка успела закаменеть, и зубы о неё поломаем, а… всё равно, больше предложить нечего.

– Кольцов. Я в курсе, что к тебе идти, голодным оставаться, так что свою бронебулочку закинь обратно. Я пирожков в буфете подцепил. Так что к чаю у нас есть…

Чайник закипел. Заварку сделал новую, старая уже заплесневела. В общем, пока напиток приготовил, Артур уже выложил на стол бумажный кулек с пирожками. Пахло до одури восхитительно. Учитывая, что в камере меня один раз накормили бутербродами, причем классическими немецкими: хлеб с маслом без колбасы. Неправильные немецкие бутерброды. И закончились они быстрее, чем я хотел бы. В общем, это был первый за сегодня нормальный прием пищи.

– Артузов, чего это ты сегодня такой подозрительно добрый? – спрашиваю, отправляя в рот очередной пирожок, этот оказался с луком и яйцом, а два предыдущих с картошкой.

– Миша, мы нашли её!

– Тетку из Киева? – откровенно протупил я.

– Лучше, Миша, лучше! Мы нашли личное дело в охранном отделении. Подлинное! Теперь сделать бронебойную фальшивку станет намного проще. Считай, что в твоей операции мы выходим на финишную черту. И вот еще что, мне позвонили, для пользы дела… В общем, завтра тебя снимут с «Огонька». Сам понимаешь, так лучше будет. Это вызовет фон доверия к тебе со стороны наших противников.

– Очень хорошо, между прочим, там у меня совсем неплохо получалось с заработной платой. Вы меня по миру пустите голым, Артур!

– Миша, это ненадолго!

– Да… блин… ненадолго. Усядется на мое кресло кто с толстой жопой. Так и не сдвинешь потом.

– Почему с толстой жопой?

– Ну, так у писателя жопа – самый рабочий предмет, он на ней много сидит! И без толстой и железной жопы «Войну и мир» не напишешь. В общем, ты меня понял…

– Миша, не будет у «Огонька» главреда. Будет редколлегия. А как все вернется на круги своя, так ты и вернёшься!

– Понял, значит, всё уже решено?

– Угым… – Артур тоже активно сокращал поголовье пирожков, и чтобы не уснуть голодным, пришлось прерваться.

– Скажи, Артузов, а вам не страшно такой исторический документ курочить? Вы же возьмете его за основу и туда напихаете всякой хрени. И что, не жалко?

– Миша, ОН сказал, что обязательно надо использовать. НАДО! Понимаешь, вывести на чистую воду эту группировку, это непросто! Очень непросто! Зато станут известны все, или почти все фигуранты. Высунут они свои бошки. Высунут! Такой шанс свалить, сам понимаешь! Не могут они им не воспользоваться, не могут! Уже шевеление началось. Стали прощупывать позицию для проведения внеочередного съезда, чтобы скорректировать пятилетние планы. Это официальный повод. А вот что будет за повод на самом деле? Там ведь тоже против нас не дураки играют, Миша, поэтому тебе с «Огонька» придётся слететь, останется «Крокодил». Ты там чего позубастее засунь пару раз. Ну, не мне тебя учить. В общем, надо, чтобы видели, что у тебя из-за твоего склочного и сволочного характера проблемы.

– А они не решат воспользоваться этим, чтобы цену сбить?

– Обязательно решат. Но ты тут стой до конца! Твоя жадность – это тот аргумент, который их обязательно убедит, что с тобой можно иметь дело.

– Понял, я не жадный, а домовитый, всё заработанное в дом тащу!

– Вот-вот! – Рассмеялся Артузов. – Продолжай в том же духе! Я даже тебе поверил! На минуточку даже не выходи из образа! Всё, бывай! А вот, я же тебя, проглодита, уже знаю.

И на столе образовался еще один кулёк с пирожками. А вот этим Артур всё исправил. Настроение стало улучшаться. Сейчас еще чайку закипячу и все съем! Но жадность пришлось поумерить. Потому что почти ночью приперся брат Боря и слопал половину пирожков, причём, падлюка, кривился, что они совсем не такие вкусные, как у его жонки! Если ж они не вкусные, так какого ты их лопаешь? Не брат, а сволочь! И почему-то Кольцов был с моим последним утверждением согласен.

Глава третья. За страх или за совесть?

Дом на Набережной

17 июня 1932 года

Вчера было оглашено решение об увольнении меня, Михаила Кольцова, с должности главного редактора журнала «Огонёк». Да, понимаю, что в этом есть такая необходимость, но почему-то нам обоим было сие неприятно. Ладно, Кольцову, а мне-то с этого что? Ан нет, за это время я, скорее всего, тоже как-то окольцовился. В общем, личность Миши оказывает на меня какое-то влияние. И что самое интересное, если бы меня назначили еще куда. Так точно бы звонки повалили, поздравления, приглашения на всякие мероприятия околосветского толка. Вообще, стремление советского бомонда как-то копировать модели поведение старой аристократии бывали частенько слишком неуклюжими и откровенно пародийными. Вот, мой друг, Владимир Маяковский это очень точно отметил…

И вечером та или иная мразь, на жену, за пианином обучающуюся, глядя, говорит, от самовара разморясь: «Товарищ Надя! К празднику прибавка– – 24 тыши. Тариф. Эх, и заведу я себе тихоокеанские галифища, чтоб из штанов выглядывать, как коралловый риф!» А Надя: «И мне с эмблемами платья. Без серпа и молота не покажешься в свете! В чём сегодня буду фигурять я на балу в Реввоенсовете⁈» На стенке Маркс. Рамочка ала. На «Известиях» лежа, котёнок греется. А из-под потолочка верещала оголтелая канареица[22]22
  В. Маяковский «О мрази».


[Закрыть].

Это я к тому, что никто, кроме брата Бори мне не звонил, сочувствия не выражал. Ждали и боялись. Все! Ни одна высокохудожественная мразь за сегодня не позвонила! Сдох Охрим, и хер с ним! Боятся, сучата, ох, как боятся! И что там про нашу выдающуюся писательскую интеллигенцию, про их оппозицию режиму? Вранье всё это. Их оппозиционность выражается только в дикой зависти по поводу премий и наград, которые достались конкурентам, а падающую птицу так еще и затопчут, а чего уж там? На всех-то рассчитано не было! Не хватает писателям на кальсоны! Про что это я? Так про известный факт, когда великий пролетарский поэт и писатель Максим Горький никому не известному поэту Мандельштаму прошение одежонку выдать подписал, а вот на теплое белье (пару кальсон) из списка вычеркнул. По всей видимости, талантом Мандельштам до Пешкова не дорос.

А вообще-то во мне все ещё бурлит и шкварчит… Ох и неприятно закончился для меня разговор в кремлевском подвале. А что тут приятного может быть? В общем, взяли меня два товарища, Кунин и Смирнов, в оборот. Объяснили, что их задача обеспечить мою лояльность, причем не допустить, чтобы мои знания попали врагу. А кто у нас враг? Да почти все! Блядство натуральное! В общем, мне выдали ампулу с цианидом, которую я теперича в одежку себе вшил. Ну да ладно, а чтобы я совсем перестал сомневаться, что на крючке, Куня, сволота такая приказал моему сердцу остановиться. И оно, бл… остановилось! Я смотрел на часы, которые были на столе – ровно минуту. Потом закачало. Что я за эту минуту пережил? Да нет, вся жизнь передо мной не пронеслась. Но вот чувство, что тебя держат, как птицу в кулаке, и что ты уже не жив, это было, чувство стыдного, поразительного бессилия. Ага, еще и обмочился… суки! Если бы еще пару минут, то и… ладно, вспоминать не хочется. Вот тебе пряник, Миша – ты живи пока что, живи, но в качестве кнута помни, чуть что не то сделаешь, или предать подумаешь, так сразу же сердечко твое остановится, так что если что, лучше сам ампулку раскуси, мгновенно и не больно… Вот тебе и доверие. В общем, никогда еще не чувствовал себя настолько униженным. Да, понимаю, что это программа, заложенная при гипнозе. Сто процентов. Но ее-то мне не снять. Нет, есть варианты, например, попасть за границей к какому-то специалисту, который сможет эти блоки нейтрализовать. Но почему он же не сможет заложить мне свои установки? Такие специалисты если и есть, то со спецслужбами сотрудничают тесно, по-иному в нашем мире никак.

Ну что там Катаевы, Ильфы да Петровы, учуяли, что хлебное место освободилось? Учуяли! Кольцов сделал «Огонёк» журналом, который читают сотни тысяч! И какой у него тираж! А какой у него тираж? Миша, какой тираж я подписывал у последнего номера «Огонька»? Обиделся, дуется, молчит! Да, в СССР есть система, но нет единого профсоюза или объединения писателей и журналистов. А нужен ли он? Вот в чём вопрос!

Ладно, пройдусь-ка я снова по Патриаршим… Именно тут я должен увидеть своего знакомого. Наша встреча и будет сигналом к тому, что у моих конфидентов все готово для передачи мне денег. Интересно, Артур прав, постараются они еще уменьшить мне гонорар, или нет?

К тому времени, когда должна состояться передача папки с документами, оставалось очень немного времени. И я испытывал серьезный такой мандраж. Не боится смерти только идиот, я же обычный человек, да, меня всего трусило, на свое ежедневное рандеву я вышел, стараясь изобразить совершенное спокойствие. Сегодня был жаркий день и у прудов собралось народу очень и очень, впрочем, это мне совершенно не мешало. Главное, чтобы Аннушка не успела разлить подсолнечное масло. А всё остальное – ерунда.

Тут в толпе я заметил Верочку Рошаль, работницу «Огонька», на удивление, она не стала перебегать от меня на другую дорожку, а широко улыбнулась и пошла навстречу.

– Миша! Как я рада вас видеть! Мы в редакции все были огорчены, что вы нас покинули, что же произошло?

И хотя я понимал, что «все огорчены» – это явная гипербола, но что Верочка искренне мне сочувствовала, было чертовски приятно.

– Верочка, неисповедимы пути карающей длани господней! – с максимально театральным пафосом выдал я в ответ.

Та прыснула.

– Миша, вы просто не умеете быть серьезным…

– Верочка, я серьезный только в день, когда подписываю макет, вы же в курсе. На самом деле это мне врачи подсуропили. Выдумали какой-то там синдром хронической усталости и потребовали временно сбросить нагрузку. Выбора мне не дали. Сказали, если я через три месяца не восстановлюсь, то и с «Крокодила» могу слететь.

– Миша, но это же…

– Ну, и я им так и сказал. Не знаю, только профессор на меня видно зуб наточил… Неврипатолог…

– Ой, Миша, что это, так серьезно?

– Увы мне, увы мне…

Я состроил совершенно покаянную рожу, но тут, скосив глаза на грудь четвертого размера, которую у Верунчика не заметить было невозможно, я напоролся взглядом на сидящего на лавочке человечка, с которым мне и предстояло тут встретиться. Впрочем, это была первая «пристрелка глазами». Я чуть заметно кивнул головой, как будто что-то своим мыслям ответил, в моей руке был кожаный портфель. Это был сигнал того, что я готов к работе. Инициативник с той стороны ничего не сказав поднялся и ушёл. Значит, сегодня надо ждать звонка.

– Верочка, а ты не против утешить одного бывшего руководителя? А то я стал таким мелким и жалким. Противно на себя смотреть со стороны?

– Паяц!

* * *

Чикаго.

19 июня 1932 года

– Итак, молодой человек, зачем я вам понадобился?

Академик Ипатьев говорил на английском с небольшим акцентом, сказывалось, что основными языками, которые он изучал ранее были французский и немецкий. Впрочем, тут, в США, где ему провели успешную операцию, он стал разговаривать на американском варианте английского языка, не испытывая в этом каких-либо затруднений. Талантливый человек талантлив во всем. Сейчас ему предложили должность профессора в Северо-Западном университете Чикаго, кроме того, поступило заманчивое предложение от «Universal Oil Products Company», от которого он не собирался отказываться. Свои первые месяцы в Чикаго он жил в не очень большой, но достаточно уютной гостинице на северной окраине города, подальше от шумного центра. Из Германии он привез небольшие деньги, что позволяло ему, вкупе с гонорарами за несколько новых статей, чувствовать себя более-менее на плаву. Но перспективы новой работы будоражили. Условия ему предоставляли просто великолепные! Так почему же ими не воспользоваться?

– Владимир Николаевич. вы не будете против, если мы перейдем на русский?

– Вот как… Вот как… Так вы оттуда или из Парижа? Я еще в Берлине сказал, что с организацией РОВСа никакого дела иметь не буду и никаких пожертвований от меня не дождётесь!

– Спасибо, товарищ академик, что приняли меня за белогвардейца, но я был и остаюсь на другой стороне баррикад.

– Вот как? И что вам необходимо от меня, товарищ…

– Васильев. Зовите меня товарищ Васильев, Николай Фомич.

– Судя по всему, вы никакой не Васильев, но это не имеет никакого касательства к нашему делу, итак, что вам угодно?

– Владимир Николаевич, вы читали про выступление товарища Сталина, в котором он упоминал и ваше имя?

– В американских газетах нечто такое мелькало, но никаких подробностей.

– Тогда сделаем так. Я оставлю вам несколько писем и вот эту газету с напечатанной статьей, а после чего мы с вами продолжим разговор. Через час, вас устроит?

– Хорошо, только не здесь…

– Буквально в двух шагах от вашей гостиницы есть небольшое уютное кафе, вас там устроит?

– Давайте так, в два часа пополудни, у меня, знаете ли режим, после операции…

– Прекрасно, Владимир Николаевич. Ровно в два часа.

С того времени, как академик Ипатьев объявил о своем решении не возвращаться в СССР, у него дважды были представители советского посольства, сперва в Берлине, а затем уже тут, в США. Оба пытались склонить его к возвращению на Родину. Но возвращаться он не собирался. Слишком был напуган тем валом репрессий, которые захлестнули научный мир, особенно свирепствовал товарищ Куйбышев, у которого с Ипатьевым вообще не сложилось никакого контакта, а, учитывая то, что он был близок к Бухарину, много сделавшему для создания химической промышленности, то вообще возвращение было для него смерти подобно. Но вот этот визит был каким-то другим. Эти два товарища, посольские действовали нагло, нахраписто, было такое впечатление. Что им необходимо было выкричаться, чтобы зафиксировать: визит к нему был, скандал был, ничего не вышло, извините… А тут весьма располагающий к себе молодой человек, напоминающий по манере одеваться банковского клерка средней руки, уверенный в себе, вежливый. Посмотрим, что к чему. И ученый сел за предоставленную ему корреспонденцию.

Человек, который назвался Васильевым, ждал академика Ипатьева там, где они и договорились встретиться. Учёный немного опоздал, он был слишком взволнован полученными сообщениями и долгое время не мог прийти в себя. В его возрасте волноваться было вредно, а еще эти последствия от перенесенного наркоза… За столиком в углу сидел его визави, которому официант только что принёс свежий кофе, впрочем, тот смотрел на этот напиток несколько морщась.

– Извините за опоздание, Николай Фомич!

Академик сел за столик и заказал себе чай и выпечку.

– Ну что вы, Владимир Николаевич. сегодня у меня абсолютно свободный день. Так что не напрягайтесь. Вот кофе у них тут откровенно паршивый. Знаете, привык к более крепкому, а они тут развели хороший напиток большим количеством воды и называют этот непонятно что за напиток кофеём! Н-да уж…

– Наверное, вы жили в Латинской Америке? Там кофе крепчайший. Я как-то любил именно бразильские сорта, сейчас вот не пью, сердечко пошаливает…

– Понимаю, но нет, мне нравится кофе, сваренное по-восточному, есть и крепость, и вкус, и бодрит как-то по-другому. Возможно, потому что там добавляют свои травы, тот же кардамон, например, или корицу. Но мы тут всё-таки не будем отвлекаться на арабику с робустой[23]23
  Два основных сорта кофе


[Закрыть], давайте-ка перейдём к тому делу, что привело меня всё-таки к вам.

– Я вас внимательно слушаю, Николай Фомич.

– Скажу сразу же, нашей стране очень важна ваша работа. Вопрос только в том. что сегодня у нас просто нет возможности выделить вам лабораторию и достаточное финансирование под ваши исследования. К сожалению. Вы сами знаете, мы пока еще очень бедная страна. И наши враги не хотят сделать ее богатой. В тоже время тут вам дают возможность работать на лучшем оборудовании, да и среди студентов вы сможете набрать группу толковых помощников. В общем, у товарища Сталина есть к вам личное просьба.