Текст книги ""Фантастика 2026-165". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

Соавторы: ,Сэм Альфсен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 264 (всего у книги 350 страниц)

Глава 15

В воздухе кухни ещё витали ароматы мяты и чая. К ним примешивался запашок табачного дыма: его тут оставил Мельников. На кухонном столе лежала горка из смятых конфетных фантиков – около того места, где пару минут назад сидел Даня. Рядом с фантиками стояла чашка, пустая. Блестели глянцевые поверхности оставленных Мельниковым на кухонном столе фотографий. Они отражали свет горевшей под потолком лампы. Этот же свет отражался и в Надиных глазах. Надежда держала в руках фотографию Ромкиного рисунка, выжидающе смотрела мне в лицо. Я поймал себя на мысли о том, что с похожими выражениями на лицах на меня обычно смотрели жёны (все три – там, в прошлой жизни), прежде чем устраивали скандалы.

– Саша, ты…

– Знал, – произнёс я.

Уселся на стул под окном – позволил, чтобы Надя посмотрела на меня сверху вниз.

Надя воспользовалась случаем: надавила на меня взглядом.

– Это ведь то, о чём я подумала? – спросила она.

– Это Ромкин рисунок. Точнее, фотокопия рисунка. Дед Женя, наверное, сфотографировал. Чтобы передать вам, в КГБ. Я так думаю. Понятия не имел, что эти кадры были на той плёнке – если тебе это интересно. Иначе не отдал бы её Мельникову.

Надя моргнула, приподняла брови.

– Хочешь сказать… для тебя это не новость?

– Не новость.

– А почему же это новость для меня? Ты…

Надя опустила руку и взглянула на портрет, словно проверила: не ошиблась ли.

Посмотрела на меня и уточнила:

– … Саша, ты видел эту дату?

– Одиннадцатое октября.

– Понедельник. Вот…

Надя приподняла руку, указала в сторону окна.

– … Этот понедельник. Который будет!

Я поднял руку и сказал:

– Спокойно, Надя. Не кричи. Здесь Ромка.

Надя стрельнула взглядом в стену, за которой сейчас находился мой младший брат (буквально минуту назад я видел, что Ромка сидел за письменным столом).

Надя понизила голос и потребовала:

– Саша, объясни.

– Что тебе не понятно? – спросил я. – Ромкин рисунок. Из «запретной» папки. Мой портрет. Дата на портрете: одиннадцатое октября семьдесят первого года… тысяча девятьсот семьдесят первого года, как я полагаю.

Я пожал плечами и добавил:

– Всё очевидно.

– Правда?

Надя села на стул рядом со мной. Положила фото Ромкиного рисунка на столешницу. При этом она не сводила взгляда с моего лица. Будто сканировала его: считывала мои эмоции. Надя покачала головой.

– Саша, мне… совсем не очевидно. Когда ты об этом узнал?

Она указала пальцем на портрет. Не глядя на него. На улице, рядом с окном каркнула ворона. Надя этого будто бы не заметила: сохранила контакт наших взглядов.

– Перед отъездом деда Жени в Москву.

– Неделю назад?

– Примерно, – сказал я.

– И ты молчал?

– Не должен был?

Надя расправила плечи.

Завитки волос у неё на лбу чуть покачнулись.

– Саша, я отвечаю за твою безопасность…

Надя заметила, что снова повысила голос – продолжила тише:

– … А тут такое. Ты должен был мне об этом сообщить в первую очередь.

Надя указала на портрет.

– Олег Павлович знает? – спросила она.

– Только я, Ромка и дед Женя.

Моё сердце сделало десять ударов. Всё это время мы с Надей смотрели друг другу в глаза. Лампочка под потолком мигнула – прервала нашу дуэль взглядов.

– Саша… почему?

– Потому что я так решил.

Надя покачала головой.

– Саша, я не понимаю. Поясни.

– Я решил, что вам об этом рисунке знать не нужно. Во всяком случае, пока.

– Пока что? Пока ты умрёшь?

Надя развела руками.

– Пока я не пойму, что происходит.

Надя вздохнула.

– Саша… я ничего не понимаю. Не понимаю, почему ты так поступил. Ведь ты не ребёнок. Особенно с учётом… этого твоего сна. Ты должен был первым делом сообщить о предсказании своего брата нам: мне и Олегу Павловичу. Чтобы мы сообща нашли… выход из создавшейся ситуации, подготовились к ней. Саша, кто, как ни ты, должен понимать: знание – это очень важно.

Надя сделала паузу.

– Я это понимаю, Наденька. Поэтому ничего вам и не сказал.

Я вскинул руку ладонью вперёд, прежде чем Надя снова произнесла очередное «не понимаю».

Надежда замерла, выдохнула.

– Поговорим откровенно, – сказал я. – Готова?

Надя дёрнула плечами.

– Конечно. Разумеется.

Я прислонился плечом к стене и уточнил:

– Откладывал этот разговор до возвращения деда Жени из Москвы: автоматчики… и всё такое – ты знаешь. Чтобы Ромка был под присмотром, на всякий случай. Но, раз уж такая песня…

Я показал рукой на фото портрета.

– … Поговорим сейчас.

Постучал пальцем по столешнице рядом с фотографией.

Надя выжидающе замерла.

– Ты права, Наденька, – сказал я. – С учётом того сна, жизненного опыта у меня предостаточно. Поэтому я вижу, что наш так называемый проект «Будущее»… мягко говоря, странный. Я разговаривал с дедом, который прошёл через похожий проект. Пусть активная фаза его проекта и завершилась много лет назад. С тех пор многое изменилось, допускаю. Но не настолько же.

Я развёл руками.

– Наденька, я представляю, что такое государственная машина. Комитет государственной безопасности СССР – это её часть; значительная часть, я бы сказал. Часть мощного и хорошо отлаженного механизма. А то, что я вижу сейчас, походит на детское копание в песочнице. Или на чью-то самодеятельность, которая только имитирует работу проекта.

Я вскинул руку до очередного «поясни».

– Ведь что сейчас происходит? Да, по большому счёту, ничего. Все эти мои беседы под запись с майором Ивановым больше похожи на имитацию работы, чем на настоящую работу серьёзной государственной структуры. В зоне видимости прожженных интригами государственных мужей появился фактор, способный изменить ход истории. И… что?

Теперь уже я приподнял брови.

– К нему приставляют для охраны молодую женщину. А в качестве куратора выделяют майора Иванов. Я не спорю с тем, что ты и Олег Павлович – специалисты высшего класса в своём деле. Но… выглядит всё это совершенно несерьёзно. Беседы под запись, заигрывание с моими желаниями. Зачем всё это? Я имею в виду: зачем всё это нужно московским чиновникам?

Надя вдохнула – я снова остановил её вопрос (или ответ).

– Наденька, я не первый год живу – это уж точно. И понимаю принципы работы государственной машины. Готовился повоевать с ней за свои интересы, строил коварные планы. Но такая покладистость со стороны всемогущего КГБ насторожила даже меня. Так не бывает, Наденька. Если только всё это не преследует некую пока непонятную для меня цель. Вопрос: какую?

– Здесь нет никакой тайны, – сказала Надя. – Мы работаем. Проект «Будущее» – ты забыл? Каждый занят своим делом. Мне поручена твоя охрана. Олег Павлович делает свою работу. Ты – свою. Организацией работы проекта заняты не мы. Мы только выполняем приказы. Приказы тех людей, которые знают, как лучше и правильно организовать работу проекта.

Я улыбнулся и сказал:

– Вот эти «лучше и правильно» меня как раз и настораживают. Лучше для кого? Правильно с чьей точки зрения? В чём цель нашего проекта? О чьём будущем мы позаботимся? О будущем страны? Или о будущем конкретных людей? Вот, что я хочу понять. Потому что не всякие перемены к лучшему. И не для всех. А моя работа нацелена на перемены. Понимаешь, о чём я говорю?

Надя покачала головой.

– Не совсем.

– Благополучие страны, Наденька, не гарантирует благополучие всем её гражданам. «Кому-то война, а кому-то мать родна». Слышала такое выражение? Любые знания о будущем можно использовать по-разному. Можно спасти конкретных людей и страну, а можно построить собственное безбедное будущее. Каким «будущим» займётся наш проект?

Надя приподняла брови.

– Саша, что ты такое говоришь? – сказала она.

– Я говорю о том, что мне пока не понятны цели нашего проекта. Потому что впечатления о нашей работе не укладываются в моё представление о том, как работают государственные структуры. В том, что сейчас происходит, мне видится инициатива отдельных чиновников. Или представителей силовых структур. Мне пока не понятны их цели. И планы относительно меня.

Я снова постучал пальцем по столу около фотографии Ромкиного рисунка. Надя опустила взгляд на мой портрет. У меня за спиной с тихим потрескиванием вздрогнула оконная рама – под напором вдруг усилившегося ветра.

Надя снова взглянула мне в лицо и спросила:

– На что ты намекаешь?

– Я не намекаю, Наденька. Я пытаюсь разобраться в происходящем. Пока у меня это плохо получается. Потому что я пока не нашёл объяснения всем известным мне фактам. И потому что пока не выяснил свою роль в этот проекте. Понятно, что весь проект «Будущее» строится вокруг полученной от меня информации. Вот только пока не понимаю его цели.

Надя дёрнула плечами.

– Тут всё понятно, Саша. Наша цель – безопасность государства.

– Что значу я для этой безопасности?

Я снова ткнул пальцем в столешницу рядом с портретом.

Надя нахмурилась.

– Саша, на что ты намекаешь?

– Я не намекаю, Наденька. Я пока только разбираюсь в происходящем. Та информация, которую я уже озвучил под запись майору Иванову, не только предотвратит многие катастрофы. Но и погубит карьеры некоторых политиков. Отсюда снова напрашивается вопрос: кто ставит цели нашего проекта? Кто именно определяет, что такое хорошо, и что такое плохо?

Я развёл руками и добавил:

– От этого зависит многое, Наденька. Не только для будущего в масштабах страны, но и лично для меня. Ответ на этот вопрос вскроет ответы и на многие другие. Почему в нашем проекте задействовано такое ограниченное количество специалистов? Секретность? Это понятно. Но проект с участием моего деда тоже был секретным. При этом к нему привлекли множество специалистов.

Я упёр кулак в поясницу, как часто делал дед Женя, посмотрел Наде в глаза.

– Хочу разобраться, Наденька, какая роль во всём этом отведена мне. Теми самыми людьми, которые сейчас руководят нашим проектом. Пока мне это совершенно не понятно. Понимаю, что я для них источник информации. Вот только как они с этой информацией поступят? Так же, как поступил в своё время Сталин? Или позаботятся о собственном благополучии?

Я выдержал секундную паузу – не отводил взгляда от Надиных глаз.

– Какое будущее, Наденька, они приготовили для меня? Это для меня пока что тоже вопрос без ответа. Пока я не могу нарадоваться на своё нынешнее положение. Относительная свобода: возможность заботиться о семье и встречаться с друзьями – это, бесспорно, прекрасно, хоть и неожиданно. Но этот же факт и настораживает. Обо мне сейчас почти никто не знает. И если…

Я прикоснулся пальцем к столешнице рядом с фотографией своего портрета.

– … Я вдруг исчезну – никто, кроме моих близких, этого не заметит.

Надя моргнула – как мне показалось: растерянно.

– Саша… что ты хочешь этим сказать? – спросила она.

– Только то, что уже сказал. Я по-прежнему не уверен, что тебе, Наденька, и майору Иванову следовало знать об этом новом Ромкином рисунке. Точнее, о том, что я видел проставленную на этом рисунке дату. Потому что я пока не разобрался в целях нашего проекта. И допускаю, что в понедельник одиннадцатого октября ты или Олег Павлович просто выполните очередной приказ.

Надя чуть заметно отшатнулась – табурет под ней тихо скрипнул, точно откликнулся на жалобы оконной рамы. Надя посмотрела на фотографию Ромкиного рисунка. Затем снова вскинула глаза и взглянула мне в лицо.

– Саша… какой ещё приказ? – спросила она.

Мне показалось, что хрипотца в её голосе усилилась.

– Саша… ты с ума сошёл?

Этот вопрос Надежда произнесла уже громко – снова позабыла о Ромке.

Я покачал головой.

– Наденька, я взрослый человек. Не тешу себя иллюзиями. Понимаю: государственная безопасность – это очень важно. А собственная безопасность для многих наделённых властью людей – ещё важнее. Важнее, чем абстрактное изменение будущего. Которое лично для них под воздействием полученной от меня информации изменится не в лучшую сторону. Если только…

Я усмехнулся.

– … Этой информации они вообще дадут ход. Ведь отреагировать на мои предсказания можно выборочно. Я уже достаточно наговорил. И пока никак не засветился. Сейчас полученную от меня информацию легко скрыть от других и использовать по собственному усмотрению. Первые же изменения в будущем во многом обесценят другие мои предсказания. А значит и я…

Я развёл руками.

– … К тому времени тоже обесценюсь. Поэтому моя важность для проекта уменьшается с каждым днём. После каждой новой беседы с майором. А опасность, что информация обо мне просочится… куда не следует, растёт с каждым днём. Я допускаю, что уже в ближайшее время… кто-то решит: угроза от моего существования перевешивает мою пользу. Ближайшее время – это…

Мой палец снова опустился на столешницу рядом с портретом.

– … Уже в понедельник, одиннадцатого октября. Такое ведь вполне возможно. Разве не так?

Я улыбнулся.

Стул под Надей вновь скрипнул.

Надежда чуть подалась вперёд и спросила:

– Саша, ты думаешь, нам… мне в понедельник прикажут тебя убить?

Я пожал плечами.

– Не обязательно тебе, Наденька. Но допускаю и такой вариант. Рад, что Ромка не нарисовал и твой портрет.

Мне показалось: Надя задержала дыхание.

Она вскинула руку, прижала её к своей груди.

– Саша, ты…

Надя замолчала.

Покачала головой и продолжила:

– Ты говоришь ерунду. Я… не понимаю, о каких людях ты говоришь. Но я здесь нахожусь для того, чтобы тебя защитить. Даже ценой собственной жизни. Таков приказ. Я выполню его. Чего бы мне это ни стоило. И я… не верю во всё то, что ты сейчас нафантазировал. Взвод автоматчиков и ведомственная дача в Подмосковье, о которых ты говорил – это я допускаю.

Надежда тряхнула головой.

– Более того: даже приветствую такой вариант, – сказала она. – Особенно после… вот этого.

Надежда указала на портрет.

– Для твоей же безопасности. И для блага нашей страны. Но в то, что мне… или капитану Иванову прикажут тебя убить – в это я не верю. Более того, я тебя уверяю, что не выполню такой приказ. Даже если он поступит. И не позволю выполнить его никому другому. Хотя сейчас я с удовольствием бы… тебя стукнула. От души. По голове. Чтобы твои мозги стали на место.

Надя сжала кулаки и грозно свела над переносицей брови.

Снова показала на портрет и сказала:

– Предупреждаю, Александр. Об этом я напишу завтра в рапорте. Хочешь ты этого, или нет.

Мне показалось: она взглянула на меня с вызовом.

Я кивнул и ответил:

– Пиши. Завтра я отдам эту фотографию Иванову. Посмотрим, к чему это приведёт.

* * *

Появление фотографии Ромкиного рисунка (или последовавший за ним разговор?) привёл к тому, что Надя сегодня вечером легла на диван рядом со мной и стразу же повернулась ко мне спиной. Перед сном она меня ни о чём не расспрашивала. На мои вопросы отвечала односложно. Пустила в ход любимый женский способ манипуляции: обиду – впервые за всё время нашего с ней знакомства.

Подобный поворот не стал для меня новостью. Потому что в прошлой жизни я был женат трижды (женщины использовали схожие методы борьбы с мужчинами). Я лежал рядом с тихо посапывавшей Надей, слушал голоса из телевизора (доносившиеся из соседской квартиры), рассматривал тёмные силуэты на потолке и размышлял о том, как фотография Ромкиного рисунка повлияет на мои планы.

* * *

В среду я положил чёрный конверт с фотокопией Ромкиного рисунка на стол перед майором Ивановым. Олег Павлович озадаченно хмыкнул, вынул фото из конверта. При виде моего портрета он застыл – секунд на тридцать. Всё это время я наслаждался запахом его одеколона и краем глаза наблюдал за тем, как кружили над деревьями за окном птицы: сегодня это снова были вороны.

Майор Иванов пошевелился: чуть склонил на бок голову, сощурился. Поднёс фотографию ближе к лицу – рассматривал цифры, спрятанные моим младшим братом среди штрихов рисунка. Затем Олег Павлович снова хмыкнул и поднял на меня глаза.

– Однако, – произнёс он.

Положил фотографию поверх чёрного конверта и спросил:

– Александр Васильевич, какие у вас есть предположения по этому поводу?

Я пожал плечами.

– Убьют, Олег Павлович. Сомневаюсь, что умру по естественным причинам. В прошлой жизни… в той, из моего сна, такие причины появились на восьмом десятке лет. Поэтому, однозначно: убьют.

– Кто?

Майор пошевелил белёсыми бровями.

– Тут есть варианты, – сказал я. – Вам они известны. Все. Добавить мне нечего.

– Хм.

Иванов посмотрел на фото и кивнул.

– Разберёмся, Александр Васильевич, – сказал он.

Указал на стул и предложил:

– Александр Васильевич, присаживайтесь. До одиннадцатого числа ещё есть время. Поэтому мы пока разберёмся с теми делами, которые запланированы на сегодня. Если у вас нет возражений.

Олег Павлович взглянул на меня.

Я покачал головой.

– Никаких.

– Прекрасно.

Иванов заглянул в свой блокнот и сообщил:

– Сегодня мы с вами поговорим о…

* * *

По возвращении с работы мы застали Ромку дома. Мой младший брат уже завершил работу над уроками, собирался во Дворец пионеров на занятия в музыкальном кружке. В квартире ещё чувствовался запах сваренного Надей борща (Ромка пообедал). Он подстегнул мой аппетит, который и без того разыгрался к концу рабочего дня. Надя занялась подготовкой к раннему ужину (или к позднему обеду – дневной перекус в компании с майором КГБ я за полноценный обед не считал). Я тем временем побеседовал с братом: обсудил его успехи в школе и Ромкины дальнейшие планы. Заверил младшего брата, что дед Женя скоро вернётся.

Ромка ушёл. Мы с Надей уселись за кухонный стол. Пару минут ели молча. Кричали птицы за окном. Тихо мурлыкал стоявший на подоконнике радиоприёмник. Затем Надежда всё же посмотрела мне в лицо и поинтересовалась, как отреагировал майор Иванов на фотографию Ромкиного рисунка. Я снова отметил: Надя назвала меня Александром, а не Сашей (как и после вчерашнего вечернего разговора, как и сегодня утром). Пересказал ей свою беседу с Олегом Павловичем на тему портрета. Причём, повторил её почти дословно: уж очень короткой она получилась. Надя прокомментировала мой рассказ лишь одним словом: «Понятно».

Привилегию вымыть посуду я после обеда (или ужина?) снова делегировал своей полученной от КГБ жене. Сам отправился в Ромкину комнату, положил на стол тетради с конспектами своих (и не только моих) разработок в области химии. Веселья сегодня не намечалось – я решил, что проведу вечер с пользой: продолжу рабочие записи. Мой взгляд уже привычно скользнул в сторону лежавшего на столе под окном рисунка: мой младший брат сегодня нарисовал очередную иллюстрацию. Я невольно улыбнулся. Потому что Катя Татаринова на Ромкином рисунке уж очень походила на Надю: тот же пристальный взгляд, приподнятый подбородок, завитки волос на лбу.

Я повернул голову и посмотрел на книгу, которая лежала у правого края письменного стола. «Остров погибших кораблей», Александр Беляев. Я снова взглянул на иллюстрацию. Чернила на ней ещё слегка блестели – мой младший брат завершил работу над рисунком совсем недавно. Я сдвинул свои тетради влево (едва не сбросил их на пол), придвинул к себе Ромкин рисунок. Женщина на портрете чуть хмурилась, словно недовольная тем, что я хозяйничал на столе своего младшего брата. Я с десяток секунд рассматривал её глаза, затем прошёлся взглядом по её шее. Нагромождение чернильных полос. Так и не понял: есть ли в ямочке между ключицами родинки.

Прислушался – вода на кухне уже не шумела.

Позвал Надю.

Надежда вошла в комнату и спросила:

– Что случилось?

Я различил в её хрипловатом голосе нотки недовольства. Посмотрел на её лицо: чуть нахмуренные брови, приподнятый подбородок, недовольный взгляд – как и у той женщины на Ромкином рисунке. Жестом поманил Надю к себе.

Сказал:

– Подойди.

Надя выполнила моё распоряжение. Остановилась в шаге от письменного стола (чтобы я до неё не дотянулся?), вытерла руки о фартук. Я почувствовал запах её духов (ландыши) – за день он заметно ослаб.

– Взгляни, – велел я.

Откинулся на спинку стула – та возмущённо скрипнула. Надя первым делом посмотрела на мои тетради с конспектами, затем сместила взгляд в сторону Ромкиного рисунка. Секунды три она его рассматривала.

Затем спросила:

– Это я?

– Ты.

– Какая дата?

– Одиннадцатое октября.

Надя встретилась взглядом с моими глазами и улыбнулась.

– Ну, вот, – сказала она. – А ты говорил: приказ…

Глава 16

Ромка уже уснул – час назад я пожелал ему «спокойной ночи», а полчаса назад (когда заглянул в Ромкину комнату) услышал: мой младший брат громко сопел. «…Не расстанусь с Комсомолом, – голосом Иосифа Кобзона голосил за стеной соседский телевизор, – буду вечно молодым!..» За окном шумел ветер, изредка рычали и дребезжали проезжавшие по шоссе автомобили. Небо к ночи очистилось от туч – сейчас в квартиру деда Жени заглядывала похожая на серебряную монету луна. Её свет был необычайно ярким; словно луна намеренно подсвечивала стоявшее у стены пианино, бабушкин портрет на полке в серванте и заставлял блестеть кожу на Надином плече. А вот Надины глаза не блестели. Надино лицо я почти не видел – оно спряталось за вуалью ночного полумрака.

Зато я почувствовал Надин взгляд.

– Саша, почему сегодня? Почему Рома не нарисовал мой портрет вместе с твоим? Как думаешь?

«Саша», – мысленно повторил я. Почувствовал, как Надино дыхание охладило кожу на моей груди. «…Родная моя, дорогая страна, – пропел за стеной телевизор, – ты можешь на нас положиться…»

– Понятия не имею. Не понимаю, как это работает. Ромка такое не пояснял. В КГБ наверняка разбирались с этим вопросом. Что тебе об этом говорили?

Надя пошевелила плечом. Прижалась тёплым коленом к моему бедру.

– Ничего. В твоём досье на эту тему почти ничего не было. Только сам факт и…

Надя замолчала. Повернула голову и посмотрела в направлении входа в комнату – покачнула завитками волос. Телевизор соседей продолжал пение: «…Не расстанусь с Комсомолом, буду вечно молодым!..»

– Саша, может… это потому что я вчера увидела твой портрет? – спросила Надежда.

Я улыбнулся и предположил:

– Нас обоих ликвидируют?

– Перестань!

Соседский телевизор среагировал на Надину команду: на пару секунд замолчал. За тем он снова ожил: заговорил звонким женским голосом. Надежда покачала головой (снова дёрнулись завитки).

– Никто нас не ликвидирует, – сказала она. – Не говори глупости. Я имею ввиду… наши. Как ты вообще мог решить, что я тебя… Теперь убедился? Или считаешь, что я и себя… тоже, по приказу?

Надя посмотрела мне в лицо.

Я не увидел – скорее угадал Надину усмешку.

– Ты веселишься из-за того, что в понедельник умрёшь? – спросил я.

Надя фыркнула – по моей груди снова пробежал ветерок. Надино колено надавило на мою ногу. Соседский телевизор вновь разродился песней о комсомоле – голос нового исполнителя я не узнал.

– Сегодня только среда…

– Почти четверг.

Надя повернула голову, будто в поисках циферблата настенных часов. Но тут же вернула взгляд на моё лицо, прижала к моему плечу ладонь. Её глаза всё же блеснули – отразили лунный свет.

– Над этим вопросом уже работают, – сказала Надя. – Можешь не сомневаться. К понедельнику точно во всём разберутся. Те, кто умеет это делать. Олег Павлович проконтролирует. И… не только он.

Мне почудилось, что на её лице за вуалью из полумрака появилась улыбка.

А в Надином голосе мне послышались мстительные нотки, когда она добавила:

– В крайнем случае, появятся автоматчики, и нас с тобой спрячут в Подмосковье. Там до тебя не дотянутся ни бандиты, ни ревнивые мужья, ни агенты иностранных спецслужб. Да и я… буду рядом.

Надя похлопала меня ладонью по плечу.

Я тоже улыбнулся и сообщил:

– Этот момент меня устраивает. В отличие от варианта с автоматчиками и Подмосковьем.

Положил руку на Надино колено.

Надя хмыкнула, стряхнула с себя мою руку и спросила:

– Теперь-то ты убедился, что я тебя не убью?

От хрипотцы в её голосе у меня по коже пробежали мурашки. Я повернулся на бок – Надино дыхание коснулось моего лица. Надя сдвинулась к краю дивана, выставила перед собой руку, прижала ладонь к моей груди.

– Вот этого не надо, Александр, – сказала она. – Успокойся. Не то тебе померещится, что я тебя убиваю. Пожалуешься завтра майору. А мне потом объяснительную писать. Нет уж. Спи. Нам завтра на работу.

– Работа не волк, – сказал я. – А до понедельника нужно многое успеть. Подумай, Наденька. Быть может, это будет у нас в последний раз. А потом: киллеры, бандиты, шпионы, автоматчики, Подмосковье…

Я прикоснулся к Надиной талии.

За окном снова продребезжал автомобиль.

– Саша, не надо, – сказала Надя. – Успокойся…

Убрала ладонь с моей груди: сместила её в сторону моего живота.

* * *

Я открыл глаза. Увидел над собой освещённый тусклым лунным светом потолок. Ночь. Приподнял голову – пружины дивана скрипнули. Почувствовал, как Надина ладонь накрыла мой рот. Дёрнул головой – заметил, что Надя привстала. Она убрала руку с моего лица и приложила палец к своим губам. Я удивлённо вскинул брови. Потому что увидел в её правой руке едва различимый силуэт… пистолета. Надя указала стволом на выход из комнаты. Я тут же заметил, что разделявшая большую комнату и прихожую дверь обрамлена жёлтой полосой света. Услышал за дверью поскрипывание паркета. Ромка? Дважды щёлкнул дверной замок – там, в прихожей. Я приподнялся на локте. Диван отреагировал на моё движение треском пружин. Надя снова показала мне прислонённый к губам палец. Я кивнул.

Увидел, как в лунном свете блеснули Надины колени. Надежда поднялась с дивана – тот на её действия не отреагировал. Но снова стрельнул пружиной, когда я сел. Краем глаза я заметил, что на окне вновь безвольно повисла потревоженная сквозняком штора. Увидел, что Надя выпрямилась и словно поплыла к двери. Именно поплыла: над полом. Потому что при ходьбе паркет в комнате всегда скрипел – сейчас он Надино перемещение проигнорировал. Я сдвинулся к краю дивана – пружины прокомментировали мои действия троекратным потрескиванием. Надя снова призвала меня к тишине. Паркет в прихожей отыграл невнятную мелодию, точно расстроенное пианино. Полоски света вокруг двери мигнули, словно между источником света и дверью на пару секунд появилась преграда.

Надя подошла к двери, с пистолетом наизготовку. Я поймал себя на том, что любовался силуэтом её фигуры – не гадал, что именно творилось сейчас в прихожей. Невольно улыбнулся. Подумал о том, что подобная реакция – чудачества молодого организма, который жаждал секса даже в минуты возможной опасности. Я всё же поднялся с дивана. Но к двери не поплыл, а потопал: так мне показалось. Показалось не только мне: Надя вскинула руку – я послушно замер. Поправил соскользнувшие на пах трусы (хоть это я проделал бесшумно). Надя сместилась к стене (паркет снова проигнорировал её движения). Опустила руку на дверную ручку. На пару секунд замерла, словно подсчитывала количество прозвучавших в прихожей скрипов. Затем направила в сторону источника скрипов пистолет. Приоткрыла дверь.

– Свои, внучка, – прозвучал в прихожей тихий мужской голос. – Спокойно, сдаюсь.

Паркет снова застонал: и в прихожей, и у меня под ногами.

Я подошёл к двери – зажмурился от яркого света. Надя опустила пистолет. Я посмотрел поверх её головы – встретился взглядом с глазами деда Жени, который замер посреди прихожей с поднятыми на уровень груди руками и улыбался.

– Чего не спите-то? – спросил Евгений Викторович.

Он посмотрел на Надю и поинтересовался:

– Я руки-то опущу?

Надежда тряхнула головой, спрятала за спину пистолет – тот взглянул дулом мне под ноги.

– Конечно. Извините.

Надя попятилась, упёрлась в меня ягодицами.

Дед Женя улыбнулся, стрельнул взглядом в дверь Ромкиной комнаты.

– Это я виноват, что забрался к вам, как вор, – сказал он. – Не хотел вас будить. К Верке сумку занёс. Дай, думаю, тихонько помоюсь, пока вы спите. Смою с себя больничную грязь. Я ополоснулся перед самолётом. Но это… такое.

Евгений Викторович махнул рукой – плавно, словно не решился на резкое движение. Холодный ствол прикоснулся к моей ноге. Я положил руки на Надины плечи.

– Вы спите, спите, – сказал дед Женя. – Я ополоснусь по-тихому. И сразу уйду.

– Да какой уж теперь сон, – сказал я. – Что врачи-то сказали? Назначили лечение? Рассказывай.

Евгений Викторович покачал головой, сверкнул седой шевелюрой.

Он указал на дверь в Ромкину комнату и тихо произнёс:

– Не здесь. Ромочку разбудим. Ему скоро в школу.

Дед Женя опустил взгляд на Надино лицо.

– Всё расскажу, – пообещал он. – Как на духу. Помыться бы только сперва. Воняет от меня, как от… сильно, в общем.

Надежда кивнула.

– Конечно, Евгений Викторович, – ответила она. – Сейчас принесу вам чистое полотенце. А потом заварю чай. С мятой.

* * *

За кухонным окном покачивали тёмными ветвями деревья – на фоне чуть посветлевшего неба и освещённого фонарями шоссе. Чуть слышно потрескивала оконная рама, шумела вода в стоявшем на газовой плите чайнике. Запах мяты и свежезаваренного чая смешался в воздухе кухни с ароматом цветочного мыла, которым благоухал усевшийся за стол около окна дед Женя. Табурет под дедом потрескивал, точно радовался возвращению хозяина. Надя позвякивала посудой – расставляла на блюдцах чашки, раскладывала чайные ложки. Дед Женя радостно улыбался. Посматривал то на меня, то на Надежду. Мешки под его глазами уменьшились в объемах – поездка в московскую больницу явно пошла Евгению Викторовичу на пользу.

Надя поставила на стол чашки с чаем: передо мной и перед дедом Женей. Принесла чашку и для себя. Уселась за стол, звякнула крышкой сахарницы.

Я пристально посмотрел на деда и сказал:

– Ну? Рассказывай. Что сказали врачи?

Дед Женя усмехнулся, покачал головой – его волосы заблестели, подобно праздничной мишуре.

– Всё, – сказал дед. – Не вылечить меня.

Дед замолчал, сыпанул в чашку сахар, застучал по краям чашки ложкой.

Надя замерла, посмотрел деду Жене в лицо.

Я приподнял брови и спросил:

– Что значит: всё? Какой диагноз поставили? Что конкретно сказали?

Дед Женя вздохнул – табурет под ним тоскливо скрипнул.

– Так и сказали, Санёк. Не вылечить. Главный московский академик мне заявил: «Всё, Евгений Викторович, приплыли. Не сделаешь ты больше детей. Как ни старайся. Старый ты стал. Не ре… не ре-про-дуктивный».

– В каком смысле? – сказал я.

Надина рука замерла в воздухе – не дотянулась ложкой до сахарницы.

Дед Женя посмотрел мне в глаза.

– Так… в прямом. Не настрогаю я больше детишек. Всё. Приплыли, как сказал доктор. Ваша очередь, Санёк, продолжать род Медведевых. Я больше для этого не гожусь. Старый стал и не ре…продуктивный.

Дед снова застучал ложкой по чашке.

Мне показалось: его глаза хитро блеснули.

– Сердце-то здесь причём? – спросил я.

– Сердце? – повторил Евгений Викторович. – Сердце здесь ни при чём. Я же говорю: старость. Ты-то, Санёк, небось, в свои семьдесят с хвостом ещё детишек на стороне клепал. А я вот… всё, отстрелялся. Не репродуктивный. Академик сказал, что могу теперь не осторожничать… если чего. Но на это «чего» пока ещё способен. Только сработаю вхолостую. Вот так вот, ничего не поделаешь.