Текст книги ""Фантастика 2026-165". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

Глава 3

– Дед, я дома! – звонким голосом сообщил Ромка. – В пятнадцать часов обед.

Евгений Викторович спрятал конверт с фотографиями под стол.

Громко ответил:

– Обед по расписанию! Сегодня щи и жареная картошка.

Я вскочил со стула и поспешил навстречу к младшему брату.

Ромка поставил на полку рядом с вешалкой школьный портфель, снял полуботинки. При своём росте (метр и шестьдесят сантиметров) он не походил на ученика четвёртого класса – выглядел старшеклассником. За минувшие со времён первого сентября дни его волосы отросли и топорщились теперь в стороны, точно иглы ежа. Узел пионерского галстука чуть сместился в сторону. Серый однобортный пиджак застёгнут лишь на верхнюю пуговицу. Ромка услышал мои шаги (я понял это, потому что он улыбнулся), но не поднял на меня взгляд. Он редко смотрел людям в глаза (даже деду и родителям).

– Привет, медвежонок! – сказал я.

Сграбастал Ромку в объятия – тот потёрся щекой о мою грудь.

Ромка не любил, когда его обнимали – позволял такое только маме и мне.

– Привет, Саша, – сказал мой брат. – Я не медвежонок. Я – Рома.

Я взъерошил брату причёску (взъерошенную до меня ветром).

– Как дела в школе, медвежонок?

Ромка дёрнул головой, словно всё же решился заглянуть мне в лицо. Поднял взгляд лишь до моего подбородка.

– Всё хорошо, – сказал он. – Всё по расписанию.

Я сощурил глаза и спросил:

– Сколько двоек сегодня получил?

Ромка высвободился из моих объятий, покачал головой.

– Я не получаю двойки, – сообщил он. – Сегодня получил пятёрку. По русскому языку. Было несложно.

Мой младший брат надел домашние тапки (он не стаптывал на них задники), взял в руку портфель.

– Всё по расписанию, – повторил он. – В четырнадцать часов я сделаю домашнее задание по русскому языку и по математике. В пятнадцать часов обед. К семнадцати часам мне на музыку. Сейчас я буду читать и рисовать.

Следом за Ромкой я прошёл в меньшую из комнат (в Ромкину). Мебели там было немного: письменный стол около окна, шкаф, книжные полки, металлическая кровать с провисшими пружинами, деревянный стул и бордовое кресло (такое же стояло и в комнате деда Жени). Я уселся в кресло; проследил за тем, как Ромка переоделся. Мой младший брат сделал всё чётко, словно запрограммированный автомат: повесил рубашку и пиджак в шкаф, аккуратно уложил на полку пионерский галстук, натянул синие шорты. В мою сторону Ромка почти не смотрел. Словно кресло пустовало.

Ромка неспешно расставил на книжной полке учебники, сунул в ящик стола тетради.

Мой младший брат показал рукой на настенные часы и сообщил:

– Уроки – в четырнадцать часов. Сейчас – читать и рисовать.

Я услышал, как на кухне загрохотал посудой дед Женя.

Спросил:

– Медвежонок, я посижу тут? Я тебе не помешаю?

Ромка дёрнул головой и ответил:

– Сиди.

Я потянулся и зевнул.

Мой младший брат уселся на стул, раскрыл перед собой на столешнице книгу («Два капитана», В. Каверин – это я прочёл на обложке книги, когда Ромка переодевался). Ромка прошуршал страницами. Я взглянул на него в профиль и отметил, что мой младший брат походил на маму: такие же длинные густые ресницы и пухлые губы, такие же чёткие брови (словно подправленные специалистом по работе с бровями). От деда и отца Ромке (как и мне) достался нос с широкой переносицей и широкая нижняя челюсть. Ромка пошевелил губами – он всегда так делал, когда читал. Держал спину ровной – к этому его и меня приучили родители.

* * *

Мне было десять лет, когда родился Ромка. Папа тогда много работал, мама была завалена домашними делами. Поэтому немалая часть заботы о младшем братишке легла на мои плечи. В свои школьные годы я потратил на заботу о Ромке больше времени, чем уделил его своим детям (в тех случаях я последовал примеру отца: работал). Во время службы в армии я больше всего скучал именно по своему младшему братишке. Да и во время учёбы на первом курсе я чаще наведывался не в Тольятти к родителям, а сюда, в Красношахтинский. Не только потому, что здесь остались мои школьные друзья – здесь был Ромка, который тоже по мне скучал.

Мой брат всегда выделялся среди своих сверстников. Он родился крупным, как и я. В детсадовской группе он был самым высоким ребёнком. Меня забавляло, когда я видел его обувь рядом с обувью других детей – Ромкины башмаки казались «Титаником», стоявшим у пристани рядом с речными пароходами. К трём годам стало очевидно, что выделялся Ромка не только физическими параметрами. Не походил он на сверстников и своим поведением. Он никогда не смотрел собеседникам в глаза, пугался громких звуков, редко проявлял эмоции, избегал тактильных контактов. Мы к его поведению привыкли – посторонним оно казалось странным.

Врачи нам заявили, что у Ромки явная «задержка психического развития». Помню, как маму расстроил такой диагноз. Я тогда долго ей объяснял, что Ромка всего лишь ребёнок – он выглядел гораздо старше своего возраста, поэтому и казался «заторможенным». «Дурачком» Ромку при мне назвали только однажды. Такое слово сказал парень из нашего двора – он был на год старше меня. Я сломал ему нос, за что впервые очутился в милиции. Поход в милицию меня не сильно впечатлил. Зато мой поступок впечатлил болтунов. При мне они о Ромке вслух плохо не говорили. Даже за моей спиной редко шептались: боялись, что я об этом узнаю.

«Дурачком» мой младший брат точно не был. Я это доказал родителям, когда обучил Ромку считать до ста. Читать Ромка научился уже в пятилетнем возрасте. В глаза собеседникам он по-прежнему не смотрел, избегал шумных мест, редко общался со сверстниками. Однажды вечером он внезапно отложил в сторону книгу (тогда он читал «Малыш и Карлсон, который живёт на крыше») уселся за письменный стол, открыл альбом, взял в руку мою авторучку. Всё это произошло буквально у меня на глазах. Я тогда наблюдал за тем, как Ромка всё увереннее чиркал металлическим пером по бумаге, оставлял на ней короткие чернильные штрихи.

Мой младший брат никогда не учился рисовать. Он просто сел и нарисовал картинку, при виде которой я приоткрыл рот от удивления. Это была сценка из повести Астрид Линдгрен, которую Ромка тогда читал. Я узнал на рисунке и Малыша, и Карлсона. Они выглядели, точно реальные люди. Словно Ромка действительно их увидел и запечатлел их образы на бумаге. Ему тогда только-только исполнилось шесть лет. Родители с тревогой думали о его предстоящей учёбе в школе. А Ромка своим первым рисунком им в очередной раз доказал, что отличался от других детей. Я показал рисунок брата в школе – там не поверили, что его нарисовал Ромка.

Ромкины рисунки всегда состояли из нагромождения чернильных полосок. Сначала казалось, что мой младший брат их разбрасывал по листу бумаги хаотично. Но постепенно из этих штрихов появлялся рисунок: никакого кубизма и прочих абстракций – только реализм, словно на фотографии. Ромка рисовал сценки из прочитанных книг. Обычно это происходило, как в тот, в первый раз. Мой младший брат читал книгу. Затем вдруг откладывал её в сторону и брался за авторучку. Я проверял: Ромка всегда рисовал ту самую сцену, которую только что прочёл. Словно он сам себе доказывал, что представил её такой же, какой её описал автор книги.

Я неоднократно отыскивал в книгах описания нарисованных Ромкой персонажей. Всякий раз обнаруживал, что мой младший брат в своих иллюстрациях учитывал все упомянутые писателями детали: одежду, внешность. Ромка даже передавал настроение той или иной сцены. Его рисунки не казались статичными, словно Ромка наблюдал за героями книги и в опредёлённый момент просто нажал кнопку спуска на своём воображаемом фотоаппарате. Я расспрашивал его о рисовании. Брат мне всегда говорил, что не рисует. Он утверждал, что рисовать не умеет; а только обводит чернилами уже готовые рисунки, которые увидел на белом листе бумаге.

К повести «Малыш и Карлсон, который живёт на крыше» мой младший брат нарисовал десять иллюстраций. Все они были ничем не хуже тех, которые я увидел в самой книге. Да что там «не хуже» – явно лучше. Его герои были словно настоящими, без «мультяшности». Точно мой брат действительно увидел их вживую, и лишь перенёс их образы на бумагу. Так с тех пор и повелось. К каждой последующей прочитанной книге Ромка рисовал десять иллюстраций. Зачастую совсем не похожих на те, которыми сопровождали книги «издательские» художники. Потому что его рисунки всегда были «правдивы»: точно соответствовали описаниям авторов книг.

В «задержке психического развития» моего брата обвиняли неоднократно. Это расстраивало маму. Я предложил, чтобы она показала этим обвинителям Ромкины рисунки. Потому что рисунки подтверждали: «задержки» не было – только «опережение». Я часто повторял маме, что «стандартных» людей не бывает. Одни писаются во сне, другие заикаются. Третьи – трусы и подлецы. Кто из них с «задержкой»? Мой младший брат всего лишь не любил общение, да не смотрел людям в глаза. Имел на это полное право. Разве это признак «задержки психического развития»? Зато он гениально рисовал, много читал, играл на гитаре и без труда осваивал математику.

Поначалу мой младший брат рисовал только иллюстрации к книгам. На чужие просьбы нарисовать «лошадь», «собаку» или «автомобиль» он реагировал неизменным «нет». Первый портрет он нарисовал в семилетнем возрасте. Тогда и появилась у него та самая «запретная» папка. В эту папку Ромка складывал портреты: рисунки, не имевшие никакого отношения к книгам. Не отвечал, кого именно нарисовал. Никому те рисунки не показывал. Закатывал истерику всякий раз, как только замечал, что в «запретную» папку совали свой любопытный нос я или родители. Подобного запрета на просмотр его иллюстраций к книгам никогда не было.

В Ромкину «запретную» папку я, разумеется, заглядывал неоднократно. Пока не убедился, что интересного там мало: почти никого из нарисованных Ромкой людей я не знал. Других знал, но не увидел в их изображениях ничего примечательного (о цифрах тогда не догадывался). Поэтому я быстро потерял к той папке интерес. Иллюстрации к книгам мне нравились больше, да и не нарывался лишний раз на «истерику» своего младшего брата. После Ромкиной смерти (в тысяча девятьсот девяносто втором году) я о запретной папке не вспомнил. Хотя самые интересные Ромкины иллюстрации повесил в деревянных рамках на стену в своей питерской квартире.

Ромка пошёл в первый класс, когда я уже окончил школу. В местный университет я не пошёл: тот не соответствовал моим амбициям. В МГУ с первой попытки не пробился. Целый год я отработал на химзаводе, развлекался с приятелями и следил за Ромкиной учёбой. В школе с моим младшим братом учились парни с нашего двора, которые его давно знали и помнили, чей он брат. Учителя меня тоже не забыли. Местные хулиганы не связывались с Медведем (так меня называли и в школе, и во дворе). Ромка никогда не жаловался. Но я через его одноклассников выяснил, что особых проблем у него в школе не возникло (хотя он не завёл там и друзей).

В классе Ромка был сам по себе. В нынешней его школе с этим давно смирились. С учёбой у него всё было в полном порядке: мой младший брат был одним из лучших учеников в классе. Был бы лучшим, если бы не устраивал время от времени «демарши». Ромка с малых лет придерживался в жизни чёткого расписания. Это был ещё один его «пунктик» (наряду с тем, что он не смотрел другим людям в глаза, не любил шум и, как выяснилось, побаивался высоты). Ромка жил по чёткому расписанию. Воспринимал негативно любые перемены. На дополнительные уроки (не стоявшие в расписании) он принципиально не ходил, как бы его ни уговаривали.

Ромкина жизнь подчинялась строгому графику. Он засыпал и просыпался в одно и то же время. В шесть часов пятнадцать минут он делал зарядку под звучавшую по радио передачу «Утренняя гимнастика». Строго по часам завтракал и точно в одно и то же время уходил в школу. Расписание уроков заучивал первого сентября – следовал ему вплоть до конца учебного года, с трудом (и далеко не сразу) привыкал к его изменениям. Обед, ужин, занятия во Дворце пионеров – всё это еженедельно проходило в одно и то же время. Любые изменения собственного графика Ромка встречал в штыки. К таким переменам мы его обычно готовили заранее.

* * *

Почти четверть часа я наблюдал за тем, как мой младший брат читал книгу. Ромку мой пристальный взгляд не отвлекал. Я смотрел, как Ромка шевелил губами и переворачивал страницы. Прислушивался к пению птиц за окном и к поскрипыванию паркета (это расхаживал по коридору из кухни в комнату и обратно дед Женя). Я увидел, как Ромка вдруг запрокинул голову – он точно к чему-то прислушался. Я улыбнулся. Потому что сообразил, что скоро произойдёт. Не ошибся: мой младший брат вложил между страницами закладку и отодвинул книгу к краю стола. Ромка достал из ящика стола альбомный лист, вооружился авторучкой.

В своё время я потратил много времени на уговоры брата: убеждал его рисовать карандашами, красками или же хотя бы шариковой ручкой (массовый переход на «шарик» у нас в городе случился в прошлом году, когда я вернулся из армии). Мне шариковые ручки понравились – Ромка их не оценил. До самой своей смерти мой младший брат неизменно рисовал только авторучками. Хотя шариковой ручкой он всё же пользовался в школе: в старших классах (когда учился в Тольятти). Вот и сейчас мой младший брат проверил заправку авторучки с металлическим пером. Улыбнулся, склонил голову и прочертил на бумаге первый штрих.

Рисовал Ромка неспешно – как и всегда. Выглядел он сосредоточенным, серьёзным. На каждую иллюстрацию он тратил почти час времени. Словно продумывал каждый последующий штрих. Я не помнил, чтобы Ромка не завершил хотя бы одну иллюстрацию. Он все свои рисунки доводил до финальной черты. Исключительно редко прерывался во время рисования. Словно пребывал всё это время в трансе (видел перед мысленным взором некую картинку, которую упорно переносил на бумагу?) Ромка чуть склонил на бок голову, закусил губу. Я беззвучно усмехнулся и встал с кресла – Ромка на мои движения не среагировал.

Дед Женя буквально минуту назад проследовал мимо двери Ромкиной комнаты на кухню.

Туда же пошёл и я.

Евгений Викторович сидел за столом, листал страницы тетради с описанием принципа работы литий-ионных аккумуляторов. При моём появлении он вскинул голову – узнал меня, кивнул.

– Рисует? – спросил дед Женя.

– Рисует, – ответил я.

Прикрыл кухонную дверь, уселся за стол напротив деда.

Спросил:

– Так что там с фотографиями?

Дед бросил взгляд на стену (словно взглянул на сидевшего за стеной Ромку). Вынул из-под стола чёрный конверт с фотографиями нарисованных моим младшим братом портретов. Положил их перед собой поверх моей тетради.

Взял из стопки одну и показал мне. Портрет молодого мужчины с широко открытыми глазами и большим ртом. Без сомнения, портрет выполнен Ромкиной рукой. На вид мужчина был не на много старше меня нынешнего.

– Узнаёшь? – тихим голосом спросил Евгений Викторович.

Я пожал плечами.

– Выглядит знакомым. Я точно видел его раньше. Но… не помню, кто это такой.

– Мой сосед, – пояснил дед Женя. – Покойный. Васька Полушкин из десятой квартиры.

Евгений Викторович протянул мне фотографию и всё так же тихо сказал:

– На циферки посмотри. Пятое апреля этого года. У Васьки сердце прихватило. В этот самый день. Его жена, Верка, прибежала тогда ко мне, вызвала скорую. В тот же день Васька и помер. Но эти циферки на его портрете тогда уже стояли.

Я отыскал взглядом спрятанные Ромкой между штрихами на портрете числа.

– Или вот, посмотри…

Дед Женя выудил из стопки другую фотографию: портрет женщины.

– Это Люська Кузякина из последнего подъезда, – сообщил он. – Почти год назад утопла на речке. С моста её толкнули. В шутку. А она не вынырнула, захлебнулась. В ту самую дату это случилось, которую проставил на рисунке наш Ромка.

Евгений Викторович похлопал ладонью по лежавшим рядом с чёрным конвертом фотографиям.

Сказал:

– Тут таких портретов больше двух десятков. Многих этих людей я не знаю. Но некоторых узнал. Кто-то уже помер. Другие ждут своего часа, как я. Ромка им всем даты расписал. Подождём, посмотрим. Только вряд ли твой брат ошибся.

– Подождём? – переспросил я.

Дед Женя развёл руками.

– Ну, а что нам остаётся? – сказал он. – Толку нам от тех Ромкиных чисел? Могилку заранее вырыть? К доктору я, конечно, схожу. Может, и подлатают мой мотор. А вот как быть с другими? Тут только цифры указаны.

Евгений Викторович указал на фотографии и спросил:

– Что с ними в тот день случится? Кто это знает?

– Но ты же передал эти портреты в КГБ?

– Передал, – ответил дед Женя. – Да толку-то с того? Комитет заботится о безопасности государства. Каждому Ваське и Женьке они сердце лечить не станут. То не их дело. Да и не ясно ведь, что именно лечить нужно. Что с ними со всеми произойдёт? Инфаркт миокарда? Инсульт? Кирпич на голову свалится? Захлебнутся в речке? Как это предугадаешь?

Евгений Викторович покачал головой.

Он наклонился над столом и пальцем ткнул в верхнее фото: портрет девчонки-подростка.

– Вот с этой, например, что стрясётся? Завтра её срок придёт. Эти числа точно не врут. Ребёнок совсем. Да и чем ты ей поможешь? От чего её беречь? Смерть ведь такая: часто является неожиданно. Я поговорил об этой девочке с Ромкой. Не показал ему, естественно, это фото. Иначе бы разговор вообще не состоялся. Но я подробно ему эту девицу описал.

Дед Женя пожал плечами.

– Сказал, что знает её. Красивой её назвал. Но не имя девчонки не сказал, ни как она умрёт не сообщил. Повздыхал только. Я в школу его пошёл. Показал там этот портрет детям. Подумал: раз Ромка её знает – значит видел. Где такое могло произойти? Только в школе. Оказалось, что это Лидочка Папина из пятого «А» класса. Я даже её отца вспомнил. Он работал вместе со мной на заводе. Молодой, бестолковый. Только толку-то мне от этого знания?

Евгений Викторович развел руками.

– Так и не решил пока, что с этой информацией сделаю, – сообщил он. – В милицию не пойдёшь: Ромкин рисунок ничего не докажет. В КГБ молчат. Да, я им об этой Лидочке сообщил. Девчонка завтра умрёт. Но вот когда? Ночью? Утром? Днём? Вечером? По какой причине? В больницу её сразу отвезти? Или беречь от удара током? Может, к речке её не подпускать?

Дед Женя вскинул руки.

– День остался…

– Как, говоришь, дед, её фамилия?

– Папина.

– Машина её собьёт, – сказал я. – Во второй половине дня. Когда эта Лидочка пойдёт домой из школы.

Евгений Викторович замер. Он посмотрел мне в лицо, словно решил считать мои эмоции. Солнечные зайчики на кухонной стене спрятались в тень. В звучавших на улице птичьих голосах стало больше тревожных нот.

– Откуда ты это знаешь? – спросил дед Женя.

Я набрал в лёгкие воздух… но не ответил.

Потому что в прихожей задребезжал дверной звонок.

Дед взглянул поверх моего плеча и сказал:

– Кого это к нам принесло?

Он спешно собрал в конверт фотографии, сунул их под стол и поспешил в прихожую. Я выдохнул, скрипнул табуретом: развернулся спиной к окну. Понаблюдал за тем, как дед Женя прошоркал подошвами тапок по паркету – добрался до входной двери.

Щёлкнули замки, дед приоткрыл дверь.

Мне показалось, что не спине деда Жени напряглись мышцы.

– Олег Павлович? – произнёс дед.

– Здравствуйте, Евгений Викторович, – ответил тихий мужской голос. – Рад видеть вас снова. Мне передали ваше сообщение.

Глава 4

Дед Женя шагнул в сторону комнаты, где рисовал сейчас очередную иллюстрацию Ромка. Я увидел в дверном проёме ничем не примечательного мужчину лет тридцати пяти в сером костюме, с коричневым портфелем в руке. Мужчина перешагнул порог квартиры, пожал деду Жене руку. В сравнении с моим дедом, мужчина выглядел маленьким и щуплым (вряд ли выше метра и семидесяти сантиметров, не тяжелее семидесяти килограммов). На его лице я не заметил ничего примечательного. Карие глаза, обычный нос, тонкие губы, неровный пробор в небрежно причёсанных волосах – похожих мужчин за день на улице встретишь десятки. Не впечатлила меня и улыбка явившегося к нам в гости мужчины: не слишком радостная, будто бы «стандартная».

– Олег Павлович, вы меня удивили, – произнёс дед Женя. – Быстро приехали.

Я услышал в голосе деда нотки удивления.

Гость снова одарил моего деда «протокольной» улыбкой и сообщил:

– Я в Красношахтинский ещё вчера прибыл. В командировку.

Евгений Викторович кивнул.

– Понятно, – сказал он. – Я должен был догадаться.

Олег Павлович и дед Женя синхронно повернули лица в мою сторону.

Я встретился взглядом с глазами гостя (по-ленински добрыми).

Олег Павлович поприветствовал меня едва заметным кивком и снова взглянул на деда.

– Пригласите пройти, Евгений Викторович? – спросил он.

– Конечно, Олег Павлович, – ответил дед Женя. – Собственно… мы вас уже пригласили. Только… не ждали так скоро. Как-то я не подумал, что вы уже гостите в нашем городе. Хотя… это не удивительно.

Дед снова стрельнул в меня взглядом. Тут же отвернулся и склонился над тумбочкой. Евгений Викторович скрипнул дверцей, выдал гостю домашнюю обувь – тот послушно переобулся.

– Олег Павлович, проходите на кухню, – сказал дед Женя.

Он указал рукой в мою сторону и добавил (на порядок тише):

– Рома сейчас в своей комнате. Рисует.

– Понял, – так же тихо ответил гость.

Он кивнул, бесшумно прошёл по обычно скрипучему паркету. Замер в шаге от меня и протянул мне руку.

– Иванов, – сказал он, – Олег Павлович. Майор. Комитет государственной безопасности.

– Медведев, – ответил я. – Александр Василевич.

Мы обменялись рукопожатиями – чисто символически. Я вдохнул исходивший от Иванова шипровый аромат одеколона (смесь цитрусовых, цветочный и мускусных запахов). Майор КГБ продемонстрировал мне своё удостоверение – на чёрно-белом фото в книжице с красной обложкой Иванов был в форме и выглядел лет на пять моложе, чем сейчас. Олег Павлович три секунды подержал удостоверение около моего лица, затем беззвучно закрыл его и вернул в карман пиджака. Он попятился к газовой плите – пропустил мимо себя моего деда. Выждал, пока Евгений Викторович усядется около окна, и щёлкнул пряжкой портфеля. Иванов извлёк из портфеля упакованную в картонный конверт (с изображением темноволосой женщины) грампластинку.

Протянул пластинку деду Жене.

– Вот, – сказал майор КГБ, – пополнение для вашей коллекции. Майя Кристалинская. Шикарные песни. Моя супруга такую же проигрывает с утра до вечера. Все двенадцать песен я заучил наизусть. Уверен, что вам они тоже понравятся.

Евгений Викторович принял из рук гостя подарок, радостно улыбнулся.

– Вот спасибо, Олег Павлович! – сказал он. – Порадовали, так порадовали. Обожаю голос Кристалинской!

Дед провёл ладонью по конверту с пластинкой, точно смахнул с изображения женщины невидимые пылинки.

Он снова поднял взгляд на Иванова и добавил:

– Приятно, что вы вспомнили о моём увлечении.

– Мы ничего не забываем, – заверил его Олег Павлович.

Майор уселся на табурет (между мной и дедом Женей), примостил портфель около ножки стола.

Посмотрел на меня и сказал:

– Александр Васильевич, как я понял, это вы – новый Пророк?

Иванов заметил, как мы с дедом переглянулись.

– Александр Васильевич, – сказал он, – мы ни на миг не упускали вас из виду. Как и всех потомков Евгения Викторовича. По понятным причинам. Недавно к нам поступило сообщение о вашем странном поведении. Вы в один день распродали в студенческом общежитии много дорогих вещей: фотоаппарат, гитару, радиоприёмник. Почти не торговались. Сильно продешевили при этом. Словно очень спешили с продажами. Нам сообщили: вы странно себя вели в тот день. Нашему наблюдателю вы показались встревоженным. Это нас, разумеется, насторожило. Уверен: вы понимаете причину нашей настороженности.

Я пожал плечами.

– Понимаем, – сказал дед Женя.

Майор КГБ кивнул и продолжил:

– Александр Васильевич, я наблюдал за вами в Тольятти… да, я тоже там был. Следил за вами. Работа такая, сами понимаете. Я проанализировал ваше поведение. Вы заинтересовались множеством бытовых вещей, на которые обычные обыватели не обращали внимания. Словно вы видели их либо впервые, либо после очень долгого перерыва. Сменили привычки; вели себя, на первый взгляд, странно. Были и другие признаки, которые фигурировали в полученных мною от предшественника инструкциях. Все они указали на вас, как на сильно изменившегося человека, как на пробудившегося Пророка.

Олег Павлович улыбнулся.

– Признаюсь вам честно: я не ожидал, что стану свидетелем повторения подобного события. Слабо верилось, что такое событие вообще возможно. Хотя, я читал дело Евгения Викторовича. Ту его часть, разумеется, к которой имел доступ. Я неоднократно беседовал с Евгением Викторовичем лично. Видел, что он очень неординарная личность. Отчёт о вашем преображении я передал в Москву ещё четыре дня назад. На самый верх, чтобы вы понимали. Вместе с вами, Александр Васильевич, я приехал сюда, в Красношахтинский. Наблюдал за вами, ждал инструкции из Москвы. Готовился к разговору с вами.

Иванов посмотрел на моего деда и сообщил:

– Сегодня вместо инструкций мне передали ваше, Евгений Викторович, сообщение. Признаюсь: оно меня порадовало. Потому что догадываться и знать – это разные вещи. Рад, что вы проявили сознательность и продолжили наше сотрудничество.

Олег Павлович снова повернулся ко мне и скомандовал:

– Рассказывайте, Александр Васильевич.

Я кашлянул.

– Санёк, – сказал дед Женя, – Олег Павлович мой куратор. Я с ним знаком почти десять лет…

– Чуть меньше девяти, – уточнил Иванов.

Он сложил руки на столешнице, словно прилежный ученик на уроке в школе.

– Точно, девять, – сказал Евгений Викторович. – Санёк, расскажи ему всё то, о чем говорил сегодня мне. Начни с моих похорон.

Иванов едва заметно дёрнулся, взглянул на деда и переспросил:

– Двенадцатого декабря этого года?

– Санёк сам назвал эту дату, – ответил дед Женя. – Да. Двенадцатое декабря этого года.

Олег Павлович спросил у меня:

– Что в этот день произойдёт?

– Сердце… – произнёс дед Женя.

– Точно не знаю, – уточнил я. – Папа сказал, что у деда отказало сердце. Результаты вскрытия я не видел. Если они вообще были…

– Должны были быть, – заявил Иванов. – Я бы распорядился.

Я пожал плечами и сообщил:

– О вскрытии ничего не знаю. Родители о нём не упоминали. Я приехал сюда из Москвы уже на похороны. Папа говорил тогда, что дед засиделся дома. Расслабился на пенсии. Отсюда и результат…

Я во второй раз за сегодняшний день описал похороны деда. К собственному удивлению, я не вспомнил, присутствовал ли на кладбище в тот день Олег Павлович. Хотя Иванов меня об этом спросил. Я не ответил ни «да», ни «нет». Сообщил, что «народу в тот день было много» – я не разглядывал гостей, а присматривал за младшим братом. Дед прислушивался к моим словам внимательно, точно слышал их впервые. Я посмотрел на его серьёзное лицо и подумал о том, что тоже бы вновь и вновь выслушивал рассказы о собственных похоронах. Потому что мои похороны оказались уже за пределами рамок известного мне будущего.

На этот раз я меньше времени уделил собственной жизни – сделал в рассказе акцент на будущем страны. В подробности не вдавался, хотя слушатели меня и не поторапливали. Говорил о том, что считал наиболее важным… для советских граждан. Сообщил о судьбе Анджелы Дэвис (это имя по возвращении в СССР тысяча девятьсот семьдесят первого года уже набило мне оскомину). Сообщил итоги Вьетнамской войны – по выражению лица майора КГБ понял, что эта информация заинтересовала его больше, чем судьба американской правозащитницы. Поэтому я упомянул и о Арабо-израильской войне тысяча девятьсот семьдесят третьего года.

Сказал я и об Уотергейтском скандале в США (сам не понял, почему вообще о нём вспомнил). Коснулся в рассказе китайско-вьетнамской войны. Сообщил о причинах ввода советских войск в Афганистан, о сбитом над Сахалином «Боинге». Об Афгане я рассказывал почти полчаса – ни дед Женя, ни Иванов меня в этот отрезок времени ни разу не перебили вопросами. Они лишь хмурились. Я порадовал их рассказом о прошедшей в Москве летом тысяча девятьсот восьмидесятого года Олимпиаде. Подпортил свой рассказ сообщением о бойкоте тех Олимпийских игр Соединёнными Штатами Америки и их союзниками.

Ссыпал в кучу в своём отчёте о будущем множество пришедших мне на ум событий. Без чёткого хронологического порядка. Среди прочего вспомнил землетрясение в Армении, пожар на Чернобыльской АЭС. Точную дату смерти Брежнева я не сообщил. Лишь сказал, что Леонид Ильич умер в ноябре тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Предсказал недолгие правления Андропова и Черненко. Описал последовавшие вслед за «воцарением» Горбачёва перемены: предупредил о «перестройке, гласности и ускорении». Под скрежет зубов деда Жени повторил сообщение о развале Советского Союза на пятнадцать «независимых» государств.

– Когда это случилось? – лишённым эмоций голосом переспросил Иванов.

– В декабре девяносто первого, – повторил я.

Майор КГБ кивнул и сказал:

– Что случилось после этого?

О событиях девяностых годов я рассказал подробно: в тот период я активно интересовался политической жизнью страны (потому что в работе возникла пауза, и у меня появилось много свободного времени). О Московских событиях я говорил, опираясь на сообщения в газетах и статьи в интернете (которые прочёл, будучи уже пенсионером). В некоторых Питерских событиях я поучаствовал лично, в чём признался деду и майору. Я описал своим слушателям царившие тогда в уже переименованном Ленинграде настроения. Сообщил и о причинах тех настроений: как понимал эти причины я, и как комментировали их два десятилетия спустя политологи.

Мне показалось, что о случившемся после развала СССР майор и дед Женя слушали будто бы вполуха. Они не проявили видимых эмоций, когда я рассказал о бандитской вольнице девяностых и попытках госпереворотов. Словно после рассказа о Беловежских соглашениях их доверие к моим предсказаниям сошло на «нет». Или же они просто не допускали, что «девяностые» возможны теперь, после моего рассказа. Поэтому я сместил акцент своих предсказаний на события в мире и на достижения науки-техники. Сам того не заметил, как перешёл к описанию сути своей работы во ВНИАИ (позже переименованном в ОАО «НИАИ 'Источник»).

– … Последний день, который я вспомнил – это пятое февраля две тысячи двадцать шестого года. С самого утра болела голова. Подумал, что это реакция на магнитные бури. Таблетки почти не помогли. Я выключил комп, уселся в кресло. За окном было пасмурно. В Питере почти всегда пасмурно. На диване справа от меня храпел Салька. Кажется, я захотел измерить давление. В семьдесят шесть лет это было моё любимое развлечение. Только не смог подняться на ноги. В глазах потемнело…