Текст книги ""Фантастика 2026-165". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

Соавторы: ,Сэм Альфсен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 258 (всего у книги 350 страниц)

Глава 6

От позднего обеда мой младший брат отказался. Ожидаемо. Нарушение привычного графика всегда было для Ромки проблемой и провоцировало у него нешуточный стресс. Обед возможен был в три часа – согласно расписанию. Но точно не в начале шестого. Теперь в Ромкином расписании значились иные занятия. Поэтому приём пищи сдвинулся до вечера, как бы мой младший братишка ни проголодался. Перемены в графике давались моему брату с большим трудом. Ужин в Ромкином графике значился только в девятнадцать часов – не раньше и не позже. Пока же у него оставалось время на чтение и на то, чтобы сделать уроки.

Ромка понемногу успокоился: вернулся в знакомую колею распорядка дня. Он проделал привычные манипуляции, которые совершал по возвращении домой: вымыл руки, переоделся. Он всё больше походил на обычного Ромку, деловитого и самостоятельного. Я выждал, когда мой младший брат уселся за письменный стол. Пару минут посидел в его комнате (в кресле), понаблюдал за тем, как он переворачивал листы книги и чуть заметно шевелил губами. Шелестели страницы. Громко тикали в большой комнате часы. За окном шумели машины на проезжей части. Ромка успокоился – мои мысли тем временем свернули в иное русло.

Надя встретила меня в прихожей, лишь только я покинул Ромкину комнату. Она пока не переоделась в домашний халат, словно предчувствовала: дома мы не засидимся. Надя строго посмотрела мне в лицо.

– Саша, что ты задумал? – спросила она.

– В гости схожу, – ответил я.

– К соседям?

– К ним. К мелким пакостникам.

Надежда прикоснулась кончиками пальцев к моей руке и попросила:

– Саша, успокойся.

В Надином голосе я услышал тревожные нотки.

Пожал плечами и сообщил:

– Я совершенно спокоен.

Бросил взгляд в зеркало на своё отражение. Невольно улыбнулся: в зеркале я спокойным не выглядел. Сердце в груди билось ровно. Но мой взгляд из зеркала не предвещал ничего хорошего – тем, кто испортил мне настроение.

Я посмотрел Наде в глаза и сказал:

– Такой поступок нельзя оставить безнаказанным. Иначе почувствуют вседозволенность. Что будет дальше? Дверь нам подожгут? Или побьют Ромку? На всякое действие должно быть противодействие.

Надя качнула головой.

– Саша, не сейчас, – сказала она. – Сперва успокойся.

Я вскинул руки и показал Наде свои пустые ладони.

Заверил:

– Всё будет хорошо. Без жертв и увечий. Только воспитательная беседа.

Я улыбнулся – специально для Нади. Обошёл её по дуге и вышел в коридор. Запах табачного дыма там всё ещё чувствовался. Ощущался и аромат Надиных духов: он пропитал воздух на лестничной площадке, пока я возился с замком. Я прошёл к двадцать пятой квартире – Надежда последовала за мной. Я отметил: она не прихватила с собой сумочку. Решила, что пистолет ей не понадобится? Я хмыкнул и вдавил большим пальцем кнопку соседского дверного звонка. Мысленно сосчитал до пяти. Затем трижды ударил по двери кулаком. Дверь под напором ударов задрожала – я между делом отметил, что выбью её без проблем (если захочу).

– Саша…

Я вскинул руку – Надя замолчала. За дверью двадцать пятой квартиры шаркнули шаги. Глухо щёлкнул замок – дверь приоткрылась: на ширину моей ладони. Я опустил взгляд на высунувшееся из квартиры женское лицо.

Посмотрел в светло-зелёные, точно обесцвеченные глаза. Увидел тонкие морщины на лбу соседки, похожие на черные штрихи с Ромкиных рисунков. Заметил следы помады (морковного цвета) на её тонких губах.

Спросил:

– Где он?

– Кто? – сказала Клава.

Её голос мне напомнил скрип металлических петель двери в Ромкиной комнате. Соседка вытянула шею – взглянула мне за спину: на стоявшую там Надю. Плотно сжала губы, словно выказала недовольство нашим визитом.

Я дёрнул за ручку двери – соседка подалась вперёд и едва не свалилась в мои объятия. Вот только я не думал с ней обниматься. Поднял левую руку – Клава врезалась в мою ладонь холодным влажным лбом.

Шлепок прозвучал пошловато. Будто в сцене из фильма для взрослых. Клава отшатнулась и снова подняла на меня глаза. Ручку двери она выпустила – я распахнул дверь, вдохнул хлынувшие мне в лицо ароматы.

В двадцать пятой квартире пахло гнильцой, плесенью и нафталином. Эти запахи явственно проступали сквозь фон из запахов табачного дыма: свежего и застоявшегося. Почувствовал я и запашок лекарств: валерианы и… корвалола.

– Куда? – взвизгнула Клава.

Я положил ей руку на плечо. Взглянул поверх её головы вглубь квартиры. Смахнул соседку со своего пути одним движением. Клавка едва не упала – схватилась руками за дверной косяк. Я чиркнул по её плечу рукой, когда перешагнул порог.

Прочувствовал, как чиркнули пальцы соседки по моей спине. Клава в мою одежду не вцепилась: не успела. Пугливо скрипнул у меня под ногами паркет – непривычный звук, чужой и неприятный (как и витавшие в квартире соседей запахи).

– Куда⁈

Вновь раздавшийся женский визг будто бы подтолкнул меня в спину. Я ускорил шаг и буквально ворвался в ближайшую из комнат. Замер там на смявшейся у меня под ногами тонкой ковровой дорожке, скользнул взглядом по сторонам.

Комната размерами походила на Ромкину. Прикрытые гобеленами стены, две кровати, тумба – спальня. Запах лекарств здесь стал отчётливее. За окном покачивал ветвями росший около подъезда тополь. Я чуть склонил голову: заглянул под кровати.

– Стой! – крикнула Клавка.

Я хмыкнул, вернулся в прихожую. И тут же встретился взглядом с выглянувшим из соседней комнаты Анатолием. Тот выглядел едва ли не нарядно: в рубашке с длинным рукавом и в мятых коричневых брюках. Его наряд «одомашнили» потёртые тапки.

Сверкнули на щеках соседа седые волоски щетины, блеснули широко открытые глаза. Сосед заметно вздрогнул, поднял перед собой деревянный табурет: направил на меня его потёртые ножки. Словно нацелил мне в грудь орудийные дула.

– Ага, – сказал я.

Краем глаза заметил в прихожей движение: около входной двери. Бросил туда взгляд – в тот самый миг, когда Надя выбила из рук соседки похожий на пику металлический прут и повалила её на пол. Выполнила приём аккуратно и почти беззвучно.

Я мазнул взглядом по прижатому щекой к паркету лицу Клавки. Заметил слюну, стекавшую на паркет с испачканных морковного цвета помадой губ. Встретился взглядом с Надиными глазами: смотрел в них долю секунды, улыбнулся.

– Саша…

Я не дослушал: рванул к соседу – резко и почти мгновенно сократил разделявшее нас расстояние. Ножки табурета покачнулись. Я махнул рукой, точно медведь лапой; ударил по табурету, отбросил его в сторону – тот врезался в стену и развалился на запчасти.

Толик вскрикнул: пронзительно и визгливо, по-бабьи. Глаза его стали большими, словно у персонажа из японского мультфильма (или как у ежика, который какал – из того Даниного анекдота). Я сблизился с соседом, назвал его самкой собаки и схватил за грудки.

– Саша! Не надо!

Звуки Надиного голоса я выделил из фона прочих шумов. Он будто бы одёрнул меня, замедлил мои движения – укротил взметнувшуюся у меня в душе ярость. Я резко выдохнул, заглянул соседу в глаза; увидел в них крохотные отражения своего лица.

Те отражения мне не понравились. Слишком… злые? Я нахмурился; встряхнул соседа, будто старый тяжёлый тулуп (клацнули зубы, точно забытые в кармане ключи). Отражения из его глаз не исчезли, но они будто бы слегка поблекли.

Я снова поднял соседа – наши глаза оказались на одном уровне. Ткань в моих руках затрещала, рубашка соседа стрельнула мне в грудь пуговицей. Толик дёрнул руками и ногами, словно его тряхнуло разрядом электрического тока.

– Никогда больше, – сказал я.

Приблизил лицо соседа к своему.

Уловил запашок алкогольного перегара.

Повторил:

– Никогда больше. Ты понял меня?

Я снова встряхнул «тулупом» – маскировавшийся под него сосед кивнул головой. Я не понял: был ли то ответ на мой вопрос. Или же Анатолий сейчас лишь вздрагивал в моих руках, подобно развешенному на верёвке во дворе постиранному белью.

– Я не слышу!

Толик вздрогнул и снова закивал – на этот раз без моей помощи.

– Да, да, да. Я понял. Никогда. Не буду. Это не я.

Каждая его фраза сопровождалась клацаньем зубов, будто этим звуком сосед расставлял точки в коротких предложениях. Отражения моего «бешеного» лица в его глазах покачивались. Словно я сейчас приплясывал на ринге, уклоняясь от ударов.

– Саша!

Я разжал пальцы – «тулуп» рухнул на пол. К моим ногам. Ковровая дорожка приглушила звук падения. Но тот всё же прозвучал: Толик громыхнул локтями о порог комнаты. Сосед распластался у моих ног и замер – посмотрел на меня снизу вверх.

Толик не шевелился. Будто предчувствовал, что я среагирую на движение: пну его по рёбрам. Словно сообразил: «лежачих» не бьют только тогда, когда они того не заслужили. Мы с Толиком оба понимали: он сейчас такого пинка вполне достоин.

Я указал на соседа рукой и сообщил:

– В следующий раз набью тебе морду. Усёк?

Толик моргнул.

– Усёк⁈ – повторил я.

Сосед перестал быть тулупом: кивнул и произнёс.

– Да.

Его жена тоже ответила: не так коротко и грозно. Из потока её ругательств я выделил обещание вызвать милицию – немедленно, сейчас. Я ухмыльнулся и покачал головой. Отбросил от себя к стене ножку от разбитого табурета (подальше от рук Толика).

Шагнул к прижатой к полу соседке и ответил:

– Вызывай. Давай. Сколько там лет сейчас дают за расхищение социалистической собственности?

Надя ослабила хватку – Клава приподняла голову.

– Какой собственности? – переспросила она.

– Социалистической, – повторил я. – Мясо. Уловила мою мысль?

Соседка растерянно моргнула.

Надя убрала колено с её спины, выпрямилась, одёрнула подол платья.

Я указал на Клаву пальцем и сообщил:

– Тебя посадят, а ты не воруй. Помнишь такое выражение? Вспоминай.

Я вытер о штаны ладони, точно испачкал их тканью рубашки Толика. Увидел, что сосед уже уселся на пороге комнаты. Толик посматривал на меня обиженно и будто бы с затаённой злобой во взгляде. Я дёрнулся, было, к нему…

Меня окликнула Надя:

– Саша, всё. Хватит. Он тебя понял.

Толик отодвинулся к стене. Клава встала на колени. Они скрестили взгляды на моём лице. Испуг в этих взглядах уже сменился на злобу и негодование. «Дед Женя остался без ворованного мяса», – подумал я.

Надя взяла меня за руку, заглянула мне в глаза, улыбнулась. Вот так же улыбалась Катя Татаринова на Ромкином рисунке: открыто, по-доброму. Сквозь соседские запахи явственно проступил аромат ландышей.

Надежда погладила меня по плечу и попросила:

– Идём домой, Саша. Сейчас. Пожалуйста.

* * *

В квартиру деда Жени мы зашли лишь на минуту – я убедился, что у Ромки всё хорошо. Мой младший брат по-прежнему сидел за письменным столом и читал роман Беляева. Я отметил свой интерес: погладил Ромку по голове. Затем снова вернулся на лестничную площадку и позвонил в двадцать седьмую квартиру. Надя подобно тени замерла у меня за спиной.

Вера приоткрыла дверь. Увидела меня – тревога в её взгляде сменилась сперва на удивление, а затем на любопытство. Она открыла дверь шире, бросила настороженный взгляд мимо меня – через лестничную площадку. Словно убедилась в том, что работники мясокомбината за нами сейчас не подглядывали. Подняла взгляд на моё лицо, улыбнулась.

– Мы войдём? – спросил я.

Вера кивнула, посторонилась.

Я шагнул в тесную прихожую, вдохнул запах свежезаваренного чая. Заметил высунувшуюся из комнаты любопытную детскую мордашку. Подмигнул пятилетней соседке – ты улыбнулась, продемонстрировала мне дыру на месте верхнего резца. Надя вошла в квартиру соседей следом за мной. Вера Полушкина поспешно прикрыла дверь, словно опасалась сквозняка.

– Ходили к ним? – сказала Вера, указала рукой в сторону лестничной площадки.

– Да, – ответил я. – Побеседовали.

– Чаю хотите? – спросила Вера.

– Чаю хотите? – продублировала её вопрос пятилетняя Юля. – С печеньем!

Я покачал головой.

Посмотрел Вере в глаза, указал большим пальцем себе за спину и сообщил:

– Там Ромка.

Вера кивнула.

– Мы вот зачем пришли… – произнёс я.

Сообщил Полушкиным о своём намерении посетить завтра дебютное выступление «моих друзей» в ресторане «Ленинград». Вера среагировала на упоминание ресторана печальным вздохом. Но тут же понимающе тряхнула головой.

– Ромочка… – сказала она.

– Да.

Я попросил соседку, чтобы она проконтролировала завтра моего младшего брата. Ромка давно уже был самостоятельным парнем, в чужом присмотре не нуждался. Вот только в свете сегодняшней ссоры с соседями…

– Конечно, Саша, – сказала Полушкина. – Я загляну к нему завтра. Мы с Юлей заглянем.

Она взглянула на свою дочь.

Вера тут же повернулась ко мне и добавила:

– Не сомневайся, Саша. Это Анатолий спички в замок сунул. Как и нам – тогда.

* * *

Сегодня мы сели ужинать в девятнадцать часов – в знак солидарности с пропустившим обед Ромкой. Милиция к нам до ужина так и не нагрянула. Хотя соседи и твердили, что не воруют мясо, а лишь берут то, что и так «ничейное». Я рассуждал над этим их утверждением до ужина. Отметил, что раньше я был солидарен с их мнением. И даже сам… тащил с работы «ничейные» реактивы и посуду – в хозяйстве они очень даже пригождались. Вот только при «капитализме» моё мнение изменилось. Потому что сработала социальная реклама? Или по причине того, что ничего ничейного в стране не осталось?

Будет ли это «ничейное» году эдак в двухтысячном теперь – если сработает проект «Будущее»? Этот вопрос я озвучил за ужином для Нади. Надя пожала плечами и заявила: «ничейного» нет и сейчас – иначе бы за расхищение социалистической собственности людей не судили. Поинтересовалась, не изжили ли в будущем воровство на предприятиях. Я ответил… что воровали и в будущем. Вот только это воровство потеряло одобрение общества. Понятие «государственное – это и моё» утратило в народе своё значение. Поэтому исчезло и мнение, что «я просто беру то, и так принадлежит мне по праву».

* * *

Почти до полуночи за стеной, в двадцать пятой квартире, орал телевизор – словно в отместку за мой сегодняшний визит. Я прослушал вечернюю программу новостей, затем насладился концертом советской эстрады (давно я не слышал столько песен о партии и комсомоле). Никакого раздражения по этому поводу я не испытал (постоянное сопение, кряхтение и храп французского бульдога на закате прошлой жизни отучили меня от тишины). Не искал я абсолютной тишины и теперь. Шум соседского телевизора стал лишь фоном для моих размышлений: сегодня меня потянуло на философию – после разрядки накопившейся агрессии.

Придавался размышлениям я лишь до того, как рядом со мной на диван легла Надя. Раскладушку она проигнорировала и сегодня – положила на диван вторую подушку. Шум телевизора за стеной пришёлся кстати: он заглушил те шумы, которые раздавались этой ночью в нашей комнате. Я не побоялся, что мы разбудим Ромку: мой брат обычно спал крепко (Надя убедилась, что он уснул ещё до того, как забралась ко мне под одеяло). Но вчера Надежду смущало, что о наших ночных развлечениях прознают соседи. Сегодня соседи лишили себя удовольствия «прознать» – по собственной инициативе (или по собственной глупости).

Исполнение супружеского долга не помешало нам с женой побеседовать о будущем. Ночью Надя прижалась щекой к моему плечу и слушала мои рассказы о достижениях науки и техники, к которым я приобщился в своём сне (так мы теперь называли мою прошлую жизнь). Я рассматривал мелькавшие на потолке тени (их там оставляла заглядывавшая в комнату луна), рассказывал Наде о преимуществах персональных компьютеров и мобильной связи, об интернете и искусственном интеллекте. Признался, что после две тысячи двадцатого года почти не включал телевизор – черпал информацию из новостных каналов в социальных сетях.

Временами я замолкал, погружался в воспоминания. Надя напоминала, что не спит – тормошила меня вопросами. Не расспрашивала меня о личной жизни (той, что была «во сне») – эту тему мы сегодня обходили стороной. Её заинтересовали произошедшие в стране перемены: не политические, а урбанистические – Надя расспрашивала меня о Москве будущего. Я ей честно признался, что по-прежнему чувствую себя жителем культурной столицы, сторонником «поребриков», «шавермы» и «парадных». Хотя и московской жизнью (развитием Москвы) в будущем тоже интересовался – не без толики «культурной» зависти.

Первым делом я рассказал Наде о судьбе гостиницы «Россия» (это «изменение» мне пришло на ум первым, как настоящему питерцу). Сообщил о пожаре семьдесят седьмого года, о демонтаже гостиницы, который завершился в две тысячи десятом. Сообщил о строительстве памятника Юрию Гагарину на одноимённой площади в Москве. О подготовке к московской Олимпиаде: строительстве спортивных объектов и гостинцы «Космос» на проспекте Мира. Сообщил о восстановлении Храма Христа Спасителя. Описал башни «Москва-Сити». Но главное: обрисовал масштабы развития к две тысячи двадцать шестому году московского метро.

– Ух-ты, – выдохнула Надя. – А в Ленинграде что построили?

– Ну… – произнёс я. – Стадион появился. «Газпром-арена».

– Красивый?

– Нормальный.

Я зевнул.

– Саша, а какие хорошие фильмы появятся в будущем?

– Советские или российские?

– Любые.

– Советские, – сказал я.

На пару секунд задумался и сказал:

– В следующем году покажут «А зори здесь тихие». И «Бумбараш»…

О советских фильмах семидесятых и восьмидесятых годов я рассказывал Наде с особым удовольствием. На закате прошлой жизни я заново просмотрел многие советские хиты. Потому что современный кинематограф меня «подбешивал». Снятые впопыхах российские кинокартины, где актёры зачитывали диалоги наспех и едва ли не по бумажке, вызывали у меня (у пенсионера) недоумение и раздражение. Особенно меня злили переснятые на «современный» лад советские кинокартины – они либо пробуждали у меня брезгливость, либо доводили своей беспросветной глупостью до предынфарктного состояния.

Я вспомнил один из таких «шедевров» – покачал головой. Замолчал и уставился на потолок, где скудный лунный свет из окна подсвечивал похожие на трещины разводы. Попытался сообразить, какие фильмы из будущего мне действительно понравились – те, снятые в новом тысячелетии. Пару неплохих кинокартин всё же вспомнил. Относительно неплохих – в сравнении с прочими. Но ничего сравнимого с фильмами Гайдая или Рязанова мне на ум не пришло. Я был слишком стар для восприятия нового? Или всё лучшее тогда прошло мимо меня стороной: я пропустил это лучшее, отвлёкшись на жизненные неурядицы?

Я вздохнул. Сообразил: уже давно не слышал Надины вопросы. Скосил на Надино лицо взгляд – улыбнулся.

Моя жена и телохранительница совсем по-детски обиженно надула гулы, тихо посапывала.

Я поцеловал её в тёплый кончик носа и произнёс:

– Спокойной ночи.

Глава 7

Утром за завтраком я сообщил Ромке, что сегодня вечером мы с Надей отправимся в ресторан. Мой младший брат отреагировал на это известие спокойно и едва ли не равнодушно: оно никак не затрагивало его привычный распорядок дня. Я пояснил младшему брату, что к нему вечером заглянут в гости соседи: тётя Вера и Юля. Они накормят его ужином.

– Ужин в девятнадцать часов, – сообщил Ромка.

– Разумеется, – сказал я.

Уведомил младшего брата, что Юля Полушкина вместе с ним посмотрит сегодня «Спокойной ночи, малыши!» – в комнате деда Жени.

– Ладно, – сказал Ромка.

Он задел взглядом мой подбородок.

Я пообещал, что обязательно заглянув в комнату брата, когда вернусь из ресторана.

Ромка кивнул.

* * *

По пути к школе я снова повторил для Ромки свои планы на сегодняшний вечер. После работы обязательно поговорю с ним на эту тему снова. Именно так мы обычно подготавливали Ромку к любым переменам. Пусть нынешняя перемена и не ломала его привычный распорядок дня, но я решил, что подстраховка не помешает – на всякий случай.

Майор Иванов наш распорядок дня не нарушил (во всяком случае – утром). Он встретил нас у автобусной остановки около десятой школы. Выждал, пока я попрощался с младшим братом около школьных ворот. Лишь тогда выбрался из машины и галантно приоткрыл перед Надей дверь автомобиля – сработал на собравшуюся на остановке публику.

Мы с Надей уселись на заднее сидение в пропахшем шипровым запахом одеколона салоне. Олег Павлович погладил руками рулевое колесо, взглянул на нас из салонного зеркала заднего вида. Взгляд его карих глаз был привычно спокойным и будто бы равнодушным. Майор одарил нас улыбкой, завёл двигатель. И снова поднял глаза на зеркало.

– Александр Васильевич, – сказал он, – моё московское руководство не возражает против вашего сегодняшнего похода в ресторан.

– Прекрасно, – ответил я.

Сидевшая слева от меня Надя кивнула.

– Александр Васильевич, – сказал Иванов, – только никаких мотоциклов. Очень вас прошу. Я сам за вами сегодня заеду. И отвезу в ресторан. Договорились?

– Как скажете, Олег Павлович, – произнёс я.

* * *

В начале рабочего дня я первым делом уточнил у майора Иванова свой рабочий график. Убедился, что завтра и послезавтра у меня и у Нади выходные дни – на работе: здесь, в городском архиве. Олег Павлович меня заверил, что «мы работаем, как все». А «все» в СССР с тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года по субботам отдыхали. Этот отдых пока не касался советских учащихся: студентов и школьников. Поэтому Ромка завтра всё равно отправится в школу. А Даня и Федя – пойдут на занятия в институте. Я себя студентом сейчас не чувствовал. Поэтому посчитал субботу своим законным выходным.

– Александр Васильевич, – сказал Иванов, – сегодня у нас всё, как обычно. Беседуем, записываем. Завтра и послезавтра вы от меня отдохнёте. Можете в этом не сомневаться. А сейчас мы с вами поговорим…

Олег Павлович опустил взгляд в свой блокнот.

– … О здоровье Леонида Ильича Брежнева.

Эту фразу майор произнёс тихо, словно опасался: нас подслушают.

Он развёл руками и уточнил:

– Александр Васильевич, вы упоминали, что в конце жаркого лета семьдесят второго года Леонид Ильич оказался в больнице. А с середины октября и по конец ноября… цитирую ваши слова: «Генсек полтора месяца провёл в больничной палате».

Иванов снова оторвал взгляд от страницы блокнота, направил его на меня.

– Вот об этом мы с вами сегодня и побеседуем подробнее. О здоровье Леонида Ильича в настоящем и в будущем. Не возражаете?

Я кивнул и сказал:

– Давайте поговорим. С какого момента начнём?

– С лета семьдесят второго года, – сказал Олег Павлович. – Или даже… с сегодняшнего дня: с первого октября тысяча девятьсот семьдесят первого года.

– Как скажете, Олег Павлович, – произнёс я. – С сегодняшнего, так с сегодняшнего. Уже в этом месяце будет объявлено о намеченном на май следующего года визите американского президента Ричарда Никсона в СССР. Подготовка к нему начнётся как раз…

Майор вскинул руку и попросил:

– Погодите, Александр Васильевич. Одну минуту. Сперва я начну запись нашего разговора.

* * *

– … Седьмого ноября восемьдесят второго года Леонид Ильич простоял несколько часов на мавзолее, на холодном ветру, – сказал я. – Принимал парад, посвящённый очередной годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. На следующее утро, как я читал в интернете, он уехал на охоту. Девятого ноября он провёл последний рабочий день в Кремле. В медицинском заключении написали, что утром десятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года у Леонида Ильича Брежнева на государственной даче «Заречье-6» случилась «внезапная остановка сердца». Вот как-то так.

Я замолчал, развёл руками. Почувствовал першение в пересохшем от долгого рассказа горле. Взял со стола чашку с холодным чаем, сделал глоток. Отметил, что небо над парком затянули тучи: мрачные, тяжёлые.

Олег Павлович будто бы вышел из оцепенения: он моргнул, бросил взгляд на магнитофон – точно убедился, что тот записал мои слова на плёнку. Затем майор взглянул на часы и удивлённо приподнял брови.

– Прервёмся, Александр Васильевич, – сказал он. – Мы с вами почти пропустили обед.

* * *

– … Александр Васильевич, я заеду за вами в без четверти семь, – сказал Иванов.

На этот раз он посмотрел на меня не из зеркала – обернулся, отыскал меня краем глаза.

Затем он взглянул на Надю и добавил:

– Надежда Сергеевна…

– Я поняла, Олег Павлович. В восемнадцать сорок пять. Около подъезда.

Майор изобразил улыбку.

– Вот и славно, – сказал он.

* * *

Я вновь обогнал Надю в подъезде. Взбежал по лестничным пролётам, словно торопился на пожар. Ромку на лестничной площадке не увидел.

Спешно вошёл в квартиру, пересёк прихожую.

Мой младший брат сидел за письменным столом: прямая спина (чтобы не испортить осанку), открытая книга на столешнице.

– Привет, медвежонок, – сказал я.

– Я не медвежонок. Я – Рома.

* * *

– Саша, ты пойдёшь в ресторан в этом свитере? – спросила Надя.

На миг у меня возникло ощущение дежавю.

Я обернулся и взглянул на свою нынешнюю жену, в голосе которой различил вдруг голоса всех трёх своих предыдущих жён.

Надя замерла около пианино, уже наряженная в своё «лучшее» платье из синтетической ткани с перламутровым отливом. Тонкий поясок на талии, идеально отглаженный воротник. Скрещённые на груди руки.

Надежда выдержала мой взгляд, покачала головой.

– Саша, твой внешний вид нарушит нашу легенду, – сказала она. – Я избалованная столичная девица из семьи влиятельного человека. Такая не пошла бы в ресторан с… заводским парнем. А ты в этом свитере на такого простого парня и похож. Так не пойдёт.

Я хмыкнул, прошёл мимо Нади в прихожую и посмотрел на себя в зеркало. Модный по нынешним временам свитер в рубчик – «лапша» – никак не казался мне провинциальным нарядом. Я купил его у спекулянтов в Москве…

– Саша, у тебя есть костюм? – спросила Надежда.

Я припомнил, что видел в интернете немало фотографий знаменитых советских киноактёров в похожих свитерах. Там они выглядели стильно – для своего времени: для нынешнего времени. Заводской парень?

– Саша, костюм.

В отражении я замелил лицо выглянувшего из своей комнаты Ромки. Мой младший брат оценивающе посмотрел на мой наряд: брюки свитер и домашние тапки. На тапках он задержал взгляд, улыбнулся.

– Что скажешь, медвежонок? – спросил я.

– Костюм, – произнёс Ромка, развернулся и вернулся за письменный стол.

– Ну… костюм, так костюм.

Я бросил прощальный взгляд в зеркало: на красивую (и удобную) «лапшу». Подумал, что «эта молодёжь» ничего не понимает в модных веяниях. Решительно стянул с себя свитер и вернулся в большую комнату.

Пробормотал:

– Ретрограды.

* * *

Полушкины пришли к нам заранее: в девятнадцать часов ужин. Юля сразу же включила телевизор. Вера оглядела меня и Надю с ног до головы, вздохнула – печально и слегка завистливо.

– Саша, Надя, какие же вы красивые! – сказала она. – И такие молодые.

Она прижала руки к груди, покачала головой.

– Наденька, прекрасное платье. Оно вам очень идёт.

Вера повернулась ко мне и добавила:

– Саша, у вас прекрасный костюм.

– Только слегка тесноват, – сказал я. – Его пошили год назад, перед моим поступлением в МГУ. С тех пор я слегка отожрался.

Я пошевелил руками – ткань пиджака напряглась, но не затрещала.

Надя провела руками по моим плечам, словно расправила на пиджаке складки и стряхнула пылинки.

– Пора, – сказала она.

– Ой! – спохватилась Вера. – Времени-то уже сколько! Побегу греть для Ромочки ужин.

* * *

Олег Павлович уже ждал нас около подъезда. Аккуратно причёсанный (с чётким белым пробором на голове). В своём обычном сером костюме. Он стоял навытяжку около пассажирской двери «Волги», стойко выдерживал взгляды и замечания женщин, всё ещё не покинувших свой пост на лавке. Майор при нашем появлении улыбнулся – своей «стандартной» улыбкой. Склонился вправо. Приоткрыл заднюю пассажирскую дверцу. Носком ботинка он смял лежавший на асфальте жёлтый осенний лист.

Мы подошли к нему под аккомпанемент из женских шепотков. Дамочки говорили тихо, но шуршавший листвой ветер всё же не заглушил их слова. Женщины отметили запах Надиных духов, с придирчивостью профессиональных модельеров обсудили Надин наряд, отметили Надину неизменную причёску. Мне досталось меньше их внимания. Женщины лишь сошлись во мнении, что я «раздобрел» и непременно должен подстричься – «длинные космы» явно портили мой образ советского человека.

– Прекрасно выгладите, Надежда Сергеевна, – сказал Иванов.

– Спасибо.

– Хороший костюм, Александр Васильевич. Замечательный галстук.

– Ваш не хуже.

Я первый очутился в пропахшем шипровым ароматом салоне – в нарушение норм приличия, но с соблюдением «инструкций». Увидел, как Иванов помог забраться в салон Наде (хотя бывшая гимнастка явно не нуждалась в его помощи) – Надежда опёрлась о руку Олега Павловича будто бы привычно, словно только с посторонней помощью обычно и усаживалась в автомобиль. Женщины на лавке поджали губы и осуждающе качнули головами – будто под напором внезапно усилившегося ветра.

Майор Иванов чинно прошёлся мимо лобового стекла. Ветер чуть подтолкнул его в спину, но идеальный пробор на его голове не нарушил. Олег Павлович уселся на водительское место, завёл двигатель. Взглянул на нас из салонного зеркала заднего вида – он снова улыбнулся, но его взгляд остался серьёзным и сосредоточенным. Машина плавно тронулась с места. За окном поплыло окрашенное в цвета заката небо. Надя взяла меня за руку. Это тоже было частью её сегодняшнего образа?

* * *

В ресторане «Ленинград» я уже бывал не раз. В том числе, дважды обедал там этим летом – по моим ощущениям: пятьдесят пять лет назад. Но дневное посещение ресторана и вечернее – это два совершенно разных явления. Днём ресторан «Ленинград» был обычным советским общепитом (функционально). Там можно было недорого и вкусно пообедать (насладиться прекрасным интерьером). Но после санитарного часа ресторан преображался – превращался в заведение для избранных. Вход преграждал строгий швейцар с добродушной улыбкой и холодным взглядом. Менялись цены и качество обслуживание. На сцене появлялись музыканты.

Я лишь однажды посетил «Ленинград» вечером – когда после армии закрутил короткий роман с дочерью секретаря горкома. Остался тогда под впечатлением от увиденного. Будто бы побывал в ином мире, где социализм остался за дверью – его в ресторане на вечер сменяла искажённая советским восприятием имперская романтика. За подобной романтикой я и рвался когда-то в столицу (где этой романтике, в моём понимании, было самое место). Но столица тогда встретила меня студенческими заботами и суетой. Атмосферу вечернего «Ленинграда» я после вкусил в Санкт-Петербурге – там таких ресторанов было предостаточно и в девяностые.

По пути к ресторану Олег Павлович провёл нам инструктаж. Почти все пункты которого касались вопросов безопасности. Я прослушал эти «родительские» наставления вполуха. Посматривал в окно на вечерние пейзажи советского города Красношахтинский. Вместо меня на слова Иванова реагировала Надя: она исправно кивала головой и делала вид, что очень благодарна начальнику за своевременные наставления. При этом Надежда не выпускала мою левую руку – будто контролировала моё присутствие. В салоне «Волги» витали ароматы мужского и женского парфюмов, пластмассы и кожи. За окном неспешно проплывали уличные фонари.