Текст книги ""Фантастика 2026-165". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

– Да, все так и есть, – вынужден был согласиться Виктор, – всматриваясь в картину.

– Идем дальше, – продолжал японец, -обратите внимание на черты лица и мимику. Губы слегка приоткрыты, словно в попытке сделать судорожный вдох, но застывшие в немоте. Уголки губ едва заметно опущены. Лицо быть асимметрично. Это отражает внутренний раскол, ощущение «распада» после травмы. Мышцы лица напряжены в области челюсти, но при этом лоб и щеки выглядят обмякшими, лишенными жизненного тонуса.

– Никому об этом не говорите, – попросил юноша.

– Разумеется! – вздохнул старик, – бедное дитя. Дальше, композиция и ракурс. Лицо изображено крупным планом и неестественно сдвинутым в угол холста, показывая, что героиня чувствует себя загнанной в угол. Свет и тень исполнены в стиле (Кьяроскуро), а именно на резком контрасте. Одна половина лица утоплена в глубоких, темных тонах, вторая – освещена холодным, бледным светом, что создает эффект уязвимости перед лицом «обнаженной» правды. Ну и другие символические элементы и детали. Чтобы передать суть пережитого, автопортрет часто содержит метафоры. Например, ее руки вокруг шеи или лица, судорожно сжимающие кожу, что символизирует желание защититься, удушье или «память тела» о прикосновениях, которые были против воли. Такие детали одежды как, оторванный воротник, съехавшая набок ткань, подчеркивающая нарушение личных границ. А так же сюрреалистичный или давящий фон. Вокруг героини изображены сфумато (размытые, неясные) темные силуэты, нависающие над ней, что передает ощущение угрозы.

– Откуда Вы в этом так разбираетесь? – спросил потрясенный зумер.

– Сейчас скажу, – улыбнулся японец, – но позвольте мне закончить. Автор отказалась от ярких, теплых тонов в пользу холодной и гнетущей гаммы. Она использует землистые, угольно-черные, темно-синие или грязно-фиолетовых оттенки. Ее кожа на портрете имеет нездоровый, бледный, местами зеленоватый или сероватый оттенок. И холодный, пронзительный красный или синий цвет на губах или в уголках глаз, контрастирующий с общей бледностью. Такой автопортрет – это визуализация преодоления травмы, попытка перенести невыразимую боль из внутреннего мира во внешний, чтобы начать процесс исцеления и вернуть себе контроль над собственной историей, – закончил он, – а теперь разрешите представиться профессор психологи Токийского Университета, Киришима Кэнтаро.

– Виктор Крашенинников, – студент четвертого, точнее уже пятого курса фармацевтического факультета, – представился юноша, – но Вы не сказали, откуда Вам знаком этот взгляд?

– Такой взгляд был у моей дочери. С ней приключилась такая же история, по видимому, – с глубокой печалью ответил профессор, – но в отличии от Вашей подружки, она не справилась. А я не смог ей помочь. Она ушла сама из жизни, и я оказался бессильным. Сначала мне показалось, что на вышла из депрессии и все хорошо. А потом она снова встретила своего насильника на одном из приемов, и у нее произошел срыва, а ночью моя девочка отравилась.

– Задам только один вопрос, – жестко спросил, – почему она его встретила?

– Что Вы имеете ввиду, молодой человек? – не понял японец.

– Если бы Вы его убили, она бы его не встретила, и у нее не было бы срыва! – процедил Виктор, – Вы не сделали самого главного, что должны были сделать, как мужчина и отец. Вы его не убили! И поэтому, в ее смерти, отчасти виноваты Вы сами! Вы точно японец?

Мужчина опешил и смотрел растерянного на зумера. Наконец он взял себя в руки и усмехнулся:

– Простите, я забыл где нахожусь. У нас, в Японии, сказать такое немыслимо! Ответьте тогда и мне на один вопрос, если можете.

– Спрашивайте, – кивнул Виктор.

– А обидчика Вашей девушки уже убили? – вкрадчиво спросил японец наклонившись к собеседнику.

– Хотите сказать, что учить других гораздо легче, чем следовать своим же советам? – усмехнулся Виктор.

– Вы сами это сказали, – улыбнулся старик. Юноша сделал знак, чтобы профессор наклонился и прошептал тихо ему на ухо:

– Я знаком с этой девушкой всего неделю. Не знаю, как там у Вас в Японии, но тут у нас, в дикой и варварской России, я его скоро убью! Но никому не говорите, иначе мне придется убить и Вас!

– Знаете, – тихо прошептал профессор, – а я Вам верю. И никому не скажу! Слово самурая!

– Самурая? Вы настоящий самурай? – удивился зумер, – тогда тем более не понимаю, почему насильник еще жив? Насколько я знаю, в средневековой Японии, особенно в эпохи Камакура, Муромати и Эдо), концепция правосудия кардинально отличалась от современной. Честь самурайского дома (мэйё) и неприкосновенность его женщин ценились выше человеческой жизни. Наказание за насилие над дочерью самурая зависело от социального статуса насильника.

Глава 19. Неожиданный визит.

Если насильник был простолюдином (крестьянин, торговец, ремесленник), – продолжал Виктор, – то в этом случае закон и обычаи были максимально жестокими. Жизнь простолюдина в феодальной Японии не имела ценности перед лицом оскорбленного самурая. Практиковались следующие виды наказания.

Мурабаси, или Немедленная казнь на месте. Самурай имел юридическое право Кири-сутэ гомэн, буквально „бить и бросить“. Если насильника заставали на месте преступления или ловили по горячим следам, отец или братья девушки отрубали ему голову без суда и следствия.

Следующей была официальная казнь через распятие «Цукэцукэ». Если преступника брали под стражу, его передавали властям. За осквернение дочери благородного сословия простолюдина ждала мучительная смерть – его распинали на бамбуковом кресте и пронзали копьями.

Так же практиковалось сожжение заживо «Хибури». Применялось в случае, если преступление сопровождалось поджогом дома или другими отягчающими обстоятельствами.

Ну и наказание семьи. По принципу коллективной ответственности «Рэндза» позором покрывалась вся семья преступника. Их могли лишить имущества, изгнать из деревни или обратить в рабство.

– Вы меня удивляете, – молодой человек! – поразился японец, – откуда такие познания в японской истории и обычаях?

– Мой отец был заведующим кафедрой всемирной истории Московского Государственного Института, – с гордостью ответил Виктор, который беззастенчиво повторял за отцом, все что тот ему говорил, – я закончу. Если насильник сам был самураем дело обстояло иначе. Если преступник принадлежал к воинскому сословию, дело приобретало характер межклановой вражды. Убийство самурая без санкции сюзерена (даймё) могло спровоцировать войну между домами. Поэтому действовали строгие юридические и кастовые кодексы.

Вместо позорной казни на плахе виновному самураю официально приказывали совершить ритуальное самоубийство. Это позволяло «смыть» позор с его собственного клана и избежать войны между семьями, но сам преступник погибал.

Если преступление было доказано, но самурай отказывался от сэппуку или совершил нечто столь мерзкое, что потерял право на почетную смерть, его обезглавливал официальный палач. Это считалось высшим позором, так как тело хоронили без почестей.

Насильника лишали самурайского звания, конфисковывали все земли и имущество его семьи, а самого его изгоняли, превращая в бесправного ронина (бродягу). Для самурая это было хуже смерти.

Официально разрешенная властями месть. Отец или брат пострадавшей подавали прошение даймё на осуществление мести. Получив официальный свиток-разрешение, они имели право выследить и убить обидчика в честном, или не очень, поединке.

Но хуже всего было девушке, подвергнувшейся насилию. В средневековой Японии женщина рассматривалась как продолжение чести мужчины (отца, а затем мужа). Насилие над ней воспринималось не только как физическая травма, но и как «порча имущества» и тяжелое оскорбление чести всего клана. Жертву насилия часто ждала трагическая судьба. Из-за концепции «потерянной чистоты» её практически невозможно было выдать замуж за равного. В эпоху Эдо таких девушек нередко принудительно отправляли в буддийский монастырь, где они стриглись в монахини, чтобы смыть «скверну» с имени семьи.

Так скажите мне, если Вы самурай, что из вышеперечисленного сделали с насильником Вы?

– Япония уже не та! – вздохнул потомок самураев, – вместо боев самураев идет борьба адвокатов. Наш проиграл. Суд решил, что это было все по обоюдному согласию.

– Суд? – удивился юноша, – зачем Вам суд если у Вас есть Ваш самурайский меч?

– Вы очень молоды, – вздохнул профессор, – и еще не усвоили истину, что бумага и чернила бывают сильнее меча.

– Простите, но я, надеюсь, что никогда не усвою эту истину! – дерзко ответил зумер.

– Хорошо! Я хочу помочь Вашей подружке и купить эту картину. Я заплачу за нее сто миллионов Ваших рублей. Устроим аукцион. Шаг десять миллионов! И пусть на продаст ее мне, – предложил японец.

– Давайте! – кивнул Виктор.

– Думаю, если она Вас любит, она захочет ее Вам подарить. Не соглашайтесь. Этот портрет будет все время ей напоминать о произошедшей травме Лучше если он уедет из вашей страны навсегда! – продолжал профессор.

– Зачем Вы тратите такие деньги? – с подозрением спросил юноша, – на неизвестную Вам девушку. Это даже подозрительно.

– Я наследник огромного состояния моих предков. Когда не стало моей девочки, после меня все богатство растащат дальние родственники которых я терпеть не могу. И для меня это вовсе не деньги, – печально ответил японец, а потом взяв его за руку горячо прошептал, – а Вы отомстите. Обязательно. Скажите Вашей подружки, что эту картину нужно обязательно продать, чтобы в ее портфолио была картина, которую купили за такие деньги. Это автоматически поднимет цены на все ее произведения! Ну что, начнем?

– Давайте! – согласился Виктор, – можно Вас? – он обратился он к кураторше.

– Мы с господином профессором спорим о том, кто из нас сможет купить эту картину, – вздохнул юноша, – он выйграл. Он говорит на английском и просит продать ему этот автопортрет за сто миллионов рублей!

– Сколько? – глаза женщины стали круглыми.

– Yes! Оne hundred million rubles! – закивал мужчина.

– Господи! Анна! Иди пожалуйста сюда! – замахала руками кураторша.

– Витя, что ты опять натворил? – с притворной строгостью спросила юношу подошедшая девушка.

– Ничего такого, – улыбнулся ей зумер, – просто продал твой автопортрет за сто миллионов рублей!

– Сколько? – поразилась дочка олигарха.

– Сто миллионов рублей! – подтвердил Виктор.

– Витенька, – вдруг произнесла Анна, – если он тебя так нравится, я тебе его просто подарю!

При этих словах кураторша побледнела, поняв какие деньги сейчас уплыву из ее рук. Но сказать ничего не успела, так как первым успел ответить юноша. Он отвел девушку с сторону и стал ей объяснять.

– Аня, портрет нарисован просто превосходно! Но я хочу иметь у себя портрет, где ты улыбаешься и смеешься! А этот нужно продать, и забыть! И еще! Очень важно, что бы среди твоих картин, были такие, которые стоят сто миллионов рублей. Тогда и все остальные картины поднимутся в цене

– Ты точно, не обидишься? – спросила Анна.

– Абсолютно! – уверил ее зумер.

– Хорошо! А тебе я подарю свой веселый портрет! – пообещала ему художница. Она вернулась к кураторше и дала согласие на продажу. Когда японец и кураторша ушли оформлять бумаги на полотно, Виктор стал поздравлять Анну с таким успешным дебютом. Девушка улыбалась, как вдруг ее взгляд брошенный за спину юноши в направления входа наполнился ужасом. Она буквально застыла на месте, потеряв способность говорить о замолчав на полуслове. Окружающий шум (смех, музыка, звон бокалов) превратился в вакуум, в котором был слышен только оглушительный стук ее собственного сердца. У нее началась сильная, неконтролируемая дрожь – сначала в коленях, затем в руках. Ей стало физически трудно дышать, воздух казался слишком густым, началась паническая атака.

Юноша обернулся и увидел группу из четырех парней за которыми шли два здоровых охранника. Среди всех выделялся один, который вел себя развязнее всех.

– Это он, – просипела сдавленным голосом Анна, – он пришел сюда на мою выставку, сюда где я открыла душу через картины. Его присутствие мгновенно превратило эту территорию из безопасного убежища в ловушку. Мне кажется, что он видит меня насквозь, и все мои картины теперь кажутся мне жалкими и беззащитными. Боже все вокруг знают мою тайну или что он пришел именно за тем, чтобы уничтожить меня, – запаниковала девушка. Она инстинктивно втянула голову в плечи, пытаясь стать меньше, и опустила глаза в пол. Она спряталась за Виктором.

– Я не хочу оставаться в зале, Витя уведи меня от сюда! – Анна еле сдерживала рвущиеся наружу рыдания, обнимая себя руками, словно пытаясь собраться воедино, чувствуя себя абсолютно грязной и беззащитной перед этим миром. Триумф ее выставки был полностью стерт. Вся ее многомесячная работа над восстановлением после травмы пошла прахом.

– Папа! Что мне делать? Ей так плохо! – безмолвно закричал юноша.

– Сам вижу! – озабоченно ответил отец, – Первое, обеспечь ее физическую безопасность. Уведите её из выставочного зала в тихое, безопасное и желательно темное место. Например, в кабинет куратоши. Скажи, что она переволновалась. Не оставляйте ее одну. Пусть с ней будет охранник ее отца. Их тут несколько. Пусть тот следит, чтобы к ней никто резко не приближался, не загораживайте двери и выходы, чтобы она не почувствовала себя в ловушке. Никаких больше вопросов к ней. У нее дрожат руки, она смотрит в одну точку и тяжело дышит, начинается паническая атака! Чего стоишь? Уводи ее, а по дороге я скажу, что делать дальше! Живее, пока она тут в обморок не упала!

– Можно Вас? – обратился к вышедшей в зал кураторше Виктор, одновременно обнимая и прижимая к себе дрожащую художницу, – Анна переволновалась. Такой успех! Можно я отведу ее в Ваш кабинет, чтобы она пришла в себя?

– Конечно конечно, – засуетилась женщина, – пройдемте.

На все внимательно смотрел японец. Потом он быстро окинул взглядом выставочный зал и увидел вошедшую компанию мажоров. На его лице мелькнула гримаса ненависти, которая быстро исчезла. Он подошел к молодым людям и сказал, обратившись к юноше, – у Вашей подружки классическое начало панической атаки. Давайте отведем весте ее в тихое место, где я помогу ей прийти в себя. Ей не нужно видеть, то что Вы собирайтесь сейчас с ними сделать.

– Что Вы имеете ввиду? – поразился зумер.

– Ей не нужно видеть как Вы броситесь мстить ее насильнику. Это ведь они? Не спрашивайте, как я это понял. Они единственные новые люди, которые тут появились после открытия выставки, и после чего у нее началась такая реакция. Я понимаю Ваш праведный гнев, но если она увидит, как Вы побежите разбираться с обидчиком самостоятельно, это ее заставит снова почувствовать себя беспомощной и виноватой во всем конфликте! Послушайте профессионала!

– Я его отсюда так просто не отпущу, – процедил Виктор, прижимая к себе дрожащую и ничего не слышащую Анна.

– Это я уже понял. Отведем девушку в безопасное место, там я ей помогу справиться с приступом, а Вы тут уже сами будете творить свои безрассудные подвиги. А потерял уже так свою дочь, спасем хоть Вашу подружку! – предложил психотерапевт.

– Согласен! – и юноша повел девушку вслед за кураторшей. За ними пошли японец и охранник. Войдя в кабинет, японец задернул шторы, создав тихий полумрак. Кураторша, извинившись, вернулась в зал. Анну усалили в глубокое кресло. С одной стороны, держа ее за руку, сел зумер, с другой сел профессор.

– Кто Вы? – дрожащим голосом спросила его девушка, – и почему Вы здесь?

– Я друг Вашего приятеля, и большой поклонник Вашего таланта. Я профессор психологии Токийского Университета Киришима Кэнтаро. Я тут, чтобы помочь. У Вас начинается паническая атака! Давайте не дадим ей развиться вместе, Анна! – мягко произнес мужчина.

– Витя, он правду говорит? – слабым голосом спросила девушка.

– Надеюсь, что да! Он профессионал, но я буду рядом! – успокоил ее Виктор.

– Спасибо, – прошептала опустошенная художница.

– Анна, – обратился к ней японец, – давайте восстановим дыхание. Нам нельзя допустить гипервентиляцию легких. Давайте дышать вместе со мной! Вдох на счет четыре, задержка на счет четыре, выдох на счет шесть. Виктор, посмотрите в холодильнике. Нам нужна холодная бутылку воды или кубик льда, который мы положим ей в руки, потом ей нужно умыться, чтобы переключить нервную систему в спокойный режим физическими ощущениями.

Зумер открыл холодильник и вытащил оттуда бутылку с водой.

– Анечка, возьми ее в руки, – попросил он ее.

– Холодная, – слабо улыбнулась, начавшая приходить в себя девушка.

– Анна, – продолжил японец, – назовите вслух пять любых предметов, которые Вы видите, и четыре вещи, которые можете почувствовать на ощупь (ткань платья, стул), три звука, которые слышите, два запаха и один вкус.

– Спасибо, профессор, – немного ожила художница, – я все это знаю. Мой психолог тоже самое делает, когда у меня начинается приступ. Мне уже значительно лучше.

– Значит у Вас профессиональный специалист, – улыбнулся профессор, – Ваша реакция – это нормальная реакция на ненормальную ситуацию. Вы справились, Вы независимая художница, Ваша выставка – успех, а ответственность за произошедшее в прошлом целиком лежит на Вашем обидчике!

– Витя! Ты что? Все рассказал? – с упреком произнесла Анна.

– Ваш кавалер мне ничего не рассказывал. В это не было никакой необходимости. Все рассказали Ваши картины. Я же профессиональный психолог. С моей дочерью произошло такое же несчастье! Но я не мог ее спасти! – с глубокой печалью произнес несчастный отец, – прошу Вас, боритесь и не сдавайтесь! Тем более, возле Вас такой защитник!

– Неужели все так очевидно? – вздохнула девушка.

– Для меня, да! Но не переживайте! Перенесённые страдания сделали Ваше творчество особенным и непохожим на все остальное! В этом и секрет Вашего успеха, как художницы! – прояснил профессор, – как говорят у вас, в России, нет худа без добра.

В кабинет вбежала взволнованная и расстроенная кураторша.

– Что случилось? – нахмурился Виктор.

– Там, там! – она замахала в строну зала.

– Аня, профессор и Вы, – он обратился к охраннику, – прошу всех остаться тут. А я пойду разберусь! Идемте, – он коротко кивнул испуганной женщине, и они направились в выставочный зал. Там пришедшая компания вовсю издевалась над представленными картинами, комментируя их с циничными усмешками. Растерянные охранники отца Анны стояли не зная, что делать. В открытую драку те не лезли, и картины руками не трогали.

– Это что за мазня? – презрительно произнес главный, – если я к хвосту своей собаки привяжу кисточку она нарисует в сто раз лучше! И какие-то ослы купили эту фигню? – он увидел бирки «продано».

– Ты совершенно прав, Гранд! – подобострастно ответил один из его холуев.

– Она и в постели была бревном, и рисует также! – заржал тот, которого назвали Грандом. Остальные посетители с возмущением и недовольством смотрели на развязную компанию, но опасались стоящих за ними мордоворотов.

– Господа! – вмешался Виктор, – совершенно согласен с вами, что эти произволения не вашего уровня!

– Это мы и сами знаем, – грубо ответил ему Гранд. Кураторша с недоумением посмотрела на юношу. Но он продолжал.

– В таком случае, я предлагаю вам покинуть это недостойное вас место, и отправиться туда, где обстановка и произведения вполне соответствуют вашему высокому художественному вкусу! – предложил учтиво юноша.

– Мы обойдемся без непрошеных советов каких-то босяков, – высокомерно ответил обидчик Анны, но любопытство в нем взяло вверх, – и куда же нам отправиться?

– Тут недалеко стоит по адресу Староконюшенный переулок, дом тридцать шесть стоит знаменитый заброшенный деревянный Дом Пороховщикова. Его внутренний двор давно превратился в заброшенной сортир для бомжей. Стены разрисованы граффити, по всюду лежат кучи дерьма. Уверен. что вот та инсталляция и перфоманс найдут полную гармонию с внутренним содержимом ваших мерзких душ!

– Что? – задохнулся от возмущения Гранд. Посетители стали смеяться в голос, и вся гнетущая атмосфера, которую нагнали эти уроды испарилась!

– Что слышал! Господа! Вам тут не рады, извольте немедленно убраться вон! – голос Виктора зазвенел металлом.

– Слышали? – расхохотался Гранд, – эта вошь зарычала! А вот мне кажется, что лишний тут ты! Сначала мы выбросим тебя, а потом я найду эту потаскушка! И мы с ней снова развлечемся!

– Правильно ля я тебя понял, что ты скачала изобьёшь меня, а потом надругаешься над автором этих картин? – уточнил юноша.

– Правильно! – осклабился Гранд, – эй вы, надавайте ему по морде и выкиньте отсюда! – приказал он своим охранникам. Те с наглыми усмешками двинулись в сторону зумера. Стоящие у стен охранники отца Анна напряглись, но Виктор сделал им знак не двигаться.