Текст книги ""Фантастика 2026-165". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

Глава 20. Эпилог.

После разгрома британской агентуры прошло несколько недель. События покатились, как снежный ком с горы. Арестованные тут же начали дружно сдавать не только друг друга, но и тех, кто не попал сразу в поле зрения контрразведчиков. Только тогда стали ясны истинные масштабы гнили поразившей государственный аппарат и высшие слои Российской Империи.

Достойней всех повели себя арестованные члены Ордена. Поняв, что они полностью разоблачены и избежать наказания не удастся, высшие иерархи: Магистр и члены капитула, коллективно покончили жизнь самоубийством. В одно утро во всех одиночных камерах где они сидели были найдены только трупы. Никаких следов внешнего воздействия или насилия на них обнаружено не было. Лось сказал, что они волевым усилием просто остановили работу своих сердец. Он слышал о таких практиках, когда служил в Ордене.

Петр жил во дворце с Дашей, и оба были очень довольны. Единственное, что огорчало девушку, но очень радовало ее бабушку было то, что юноша заставлял ее учить уроки. Нужно сказать, что девушка, став Примой, совсем забросила учебу, мотивируя это тем, что ей в танцах этого совсем не нужно. Однажды у молодых людей на эту тему разгорелся жаркий спор, свидетелем которой стала мама Императора. Она часто заходила к ним по вечерам проведать свою любимую внучку.

– Петенька! Ну зачем мне все это? – искренне не понимала Даша, – какой мне прок от всех этих знаний на сцене? Вот я не знала, что ты будешь меня к этому принуждать! Ты не можешь любить меня такой, какая я есть? Вот сегодня будешь спать один в своей комнате, раз ты такой!

– Дашенька, сердце мое, – увещевал ее кавалер, – я люблю тебя любой! Да, на сцене может быть это и не нужно. Но ведь ты не просто балерина из кордебалета, до которых нет никому дела! Ты Прима!

– Ну и что? – пробурчала лентяйка, которая забыла как третировала своего брата за эти же грехи раньше.

– А то! Вот представь, выходишь ты после своего триумфа на сцене и у тебя начинают брать интервью разные журналисты! И что они увидят? – спросил ее капитан.

– Что? – насупилась девушка.

– В том то и дело, что ничего! Пустое место! Прекрасно танцующую девушку, но совершенно необразованную! Которая еще глупость какую ни будь скажет! А ты не просто Прима! Ты еще член Императорской семьи! У тебя и так завистников и завистниц выше крыши! Вот они обрадуются! – уверено ответил Петр, – глупенькая, а же о тебе забочусь!

– Бабушка! – обняла его Даша, – ну вот чего он такой умный. Он умный, а я должна из-за этого эти противные предметы учить!

– Он не только очень умный, девочка моя, – улыбнулась бабушка, – но еще и очень любит тебя. И заботится о тебе. И это мне очень нравится.

– И это еще не все! – не отставал юноша.

– Как будто этого мало, – проворчала его подружка, – что еще?

– Дашенька, рано или поздно твоя карьера Примы на сцене закончится. У всех она заканчивается, но я уверен, что не закончится твоя жизнь в балете! – начал попаданец.

– Балет – это моя жизнь! – воодушевлённо ответила балерина.

– И ты начнешь обучать молодых девочек этом высокому искусству и передавать им свои знания, уже как педагог! – продолжал Петр.

– Да, скорее всего, – кивнула Даша.

– Но педагог это не просто человек обучающий основам балетного ремесла, как ногу поднять, как кисть повернуть, и так далее. Настоящий педагог учит девочек и жизни! Используя примеры из истории и литературы! С ним должно быть интересно! Согласна? – не отставал юноша, – а чему ты их научишь если останешься невеждой? Сейчас ты Прима-невежда, а потом станешь просто – невеждой! – добил лентяйку своими аргументами манипулятор.

– Да я знаю, – устроилась поудобнее в объятьях своего жениха девушка, – хорошо, уговорил. Но раз ты этого так хочешь, будешь тогда со мною сам заниматься!

– С большим удовольствием! – поцеловал ее Петр. Бабушка девушки только довольно улыбалась.

В ближайшее воскресенье к Зимнему дворцу подъехали машины где были Христофор Васильевич, Галина Анатольевна, Никанор Антонович и Катя. К ним вышли сам Император, его жена с детьми, генерал Лобов, Петр с Дашей и мама Императора. Всех собрали по указанию самодержца. Кавалькада машин отправилась по Невскому проспекту к Свято-Троицкой Александро-Невской Лавре.

На территории Свято-Троицкой Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге находится комплекс из четырех основных исторических кладбищ (некрополей) и нескольких церковных усыпальниц. Это одни из самых почетных и старых мест захоронения в городе, где покоятся выдающиеся деятели российской истории, науки и культуры. К основным некрополям Лавры относятся Некрополь восемнадцатого века (Лазаревское кладбище). Самое старое кладбище города, основанное в тысяча семьсот шестнадцатом году. Долгое время здесь хоронили только с личного разрешения Петра Первого. Там похоронены: Михаил Ломоносов, Денис Фонвизин, архитекторы Карл Росси, Андрей Воронихин, Джакомо Кваренги, математик Леонард Эйлер. Некрополь мастеров искусств (Тихвинское кладбище), которое основано в тысяча восемьсот двадцать третьем году. Там нашли свой последний покой: Федор Достоевский, Петр Чайковский, Николай Римский-Корсаков, Иван Крылов, Михаил Глинка, Модест Мусоргский, Иван Шишкин. Никольское кладбище основано в тысяча восемьсот шестьдесят первом году как «Засоборное». Оно является единственным действующим кладбищем на территории Лавры. Внутреннее кладбище. Находится во внутреннем дворе Лавры перед Троицким собором.

Помимо открытых кладбищ, на территории расположены закрытые усыпальницы. Благовещенская усыпальница: здесь находится могила полководца Александра Суворова, а также Лазаревская, Федоровская и Исидоровская усыпальницы.

Мощи святого благоверного князя Александра Невского, небесного покровителя города, покоятся в главном храме монастыря – Свято-Троицком соборе.

– Петенька, а зачем мы сюда приехали? – спросила Даша своего жениха.

– Это сюрприз! О нем никто кроме твоего дяди и меня не знает, – обнял ее Петр.

– Вот ты какой? Мне, своей любимой жене ничего не сказал! – сразу обиделась девушка.

– Это был приказ Императора, – попытался оправдаться юноша.

– Подумаешь! – фыркнула балерина, – тебе кто важнее? Моя дядя или я?

– Даша! – строго сказала бабушка, которая ехала с ними в одной машине, – ты что такое говоришь? Петр – военнослужащий! Он присягу давал! Ты ему к чему склоняешь?

– Ладно, ладно! – пообещала ее внучка, – вот я тоже от тебя буду что-то скрывать! Тогда узнаешь, каково это!

– Дашенька, это не касается наших отношений! Тут между никогда не будет никаких тайн! – заверил ее жених.

– Да я знаю, – прижалась к нем его невеста, – это я просто вредничаю и капризничаю, а ты терпи! Я принцесса или кто?

– А причем тут это? – рассмеялся ее спутник.

– Все принцессы – вредные! – рассмеялась в ответ Даша.

Машины припарковались возле ворот Лавры. Вся улица была оцеплена солдатами. Все гости вышли из автомобилей и перекрестившись направились к Свято-Троицкому Собору. Пройдя через ворота они вышли к площади перед собором. Справа от собора высилось какое-то занавешенное белой материей сооружение. Вдоль всей территории буквой «П», обращенной просветом ко входу в собор стояли офицерские расчеты с развивающимися знаменами своих частей. Тут же присутствовал военный оркестр. Отдельно стояли приглашенные высшие чины Империи.

Увидев входящего на площадь Императора, какой-то генерал громко рявкнул:

– Равняйсь! Смирно! Равнение на ле-во!

Потом чеканя шаг подошел к монарху и отрапортовал:

– Ваше Императорское Величество! Знаменные группы гвардейских частей участвовавших в подавлении мятежа семнадцатого года для траурной церемонии прощания построены! Командующий Петроградским гарнизоном генерал-лейтенант Потапов!

– Здравствуете господа гвардейцы! – поздоровался с с ними Император.

– Здравия желаем Ваше Императорское Величество! – рявкнули офицеры так, что стаи ворон понялись с окружающих площадь деревьев и с карканьем улетели прочь.

– Вольно! – дал команду Потапов. Самодержец поднялся на ступеньки собора и вытащил напечатанный текст, посмотрел на него, а потом спрятал обратно.

– Дорогие мои братья по оружию! – неожиданно обратился он к присутствующим, – вы, с которыми три года назад мы вместе спасли Россию от неминуемой гибели. Прошло три года, а все было как будто вчера. Мы собрались здесь что-бы отдать долг памяти. Долг памяти человеку, без которого не было бы той славной победы. Человеку которые не побоялся взять на свои плечи ответственность за судьбу Родину. Не побоялся в тот трагический и тяжелый момент, когда многие сделали вид что их это не касается! Затаились, выжидая чья сторона возьмет! Чтобы потом примкнуть к победителям! Человеку который до конца был верен своему долгу! – голос Императора дрогнул, – человеку, моему другу, которого я не уберег. Человеку, которого враги Отечества нашего подло и жестоко убили! И он никогда больше не прикроет мою спину в бою. А я не смог ему помочь. И вина за это будет со мной всю жизнь. Прости меня, Алеша, – он замолчал, а на площади воцарилась мертвая тишина. Вынув из кармана носовой платок и вытерев им глаза, монарх продолжил:

– Но сегодня мы отдадим ему, и его жене, чье любящее сердце не перенесло его смерти, и остановилось в тот же день, должное! Сегодня мы открываем им памятник на главном погосте страны, и это самое малое, что мы можем сделать! – самодержец махнул рукой, и тяжелое полотнище медленно поползло вниз открывая всеобщему взору бронзовую скульптурную композицию.

На белой мраморный плите в полный рост стояли две фигуры. Первая мужская в полной парадной генеральской форме с орденами на груди. Мужчина улыбался, держа фуражку в правой опущенной руке. Ветер трепал его бронзовые волосы. Второй рукой он обнимал красивую стройную женщину, которая прижавшись к нему, положила свою голову ему на грудь и тоже с улыбкой смотрела на всех присутствующих. По площади пронесся вздох восхищения. Даша уткнулась в грудь Петра и заплакала.

– Ну ты чего, маленькая, – обнял ее юноша, гладя по спине.

– Это так трогательно, и они такие молодые! – всхлипывала его подружка, – памятник, он такой красивый. Какие вы с дядей молодцы.

– Склонить знамена! – скомандовал Потапов. И развевающиеся на ветру полотнища опустились к брусчатке площади. Воцарилась тишина минуты молчания.

– Смирно! – снова скомандовал генерал-лейтенант. Знамена поднялись и заиграл государственный гимн. В это время комендантский взвод дал три залпа из винтовок в воздух. Когда последние звуки затихли, командующий церемонией снова дал команду:

– Для торжественного марша, правое плечо вперед, шагом марш!

Оркестр заиграл марш Преображенского полка и офицерские расчеты прошли чеканя шаг мимо могилу того, кто вел их в бой в семнадцатом году. После прохождения, офицеры вернулись уже в качестве просто гостей. Началось возложение цветов. Первым установили венок лично от Императора Всероссийского. Играла траурная музыка. Монарх подошел к могиле стал на одно колено и склонил голову. Потом встал прикоснулся к бронзовой фигуре и прошептал:

– Теперь мы будем часто видеться. Еще раз прости.

После того, как монарх отошел началось общее возложение венков и цветов. От Государственного Совета, Совета Министров, Военного министерства, полков, дивизий и корпусов, и множества других организаций.

Потом все отравились на поминальный обед. ввиду огромного количества гостей столы накрыли прямо на Дворцовой площади, которую на это время полностью закрыли для посещения. Все долго не расходились вспоминая генерала, тот славный поход и обсуждая будущее страны.

Работа по проведению реформ не прекращалась не на минуту. Был оглашен Высочайший Манифест о разработке новой Конституции. Всем желающим подданным Империи предлагалось написать в утвержденную Конституционную Комиссию свои предложения о содержании будущего основного закона страны. Петр внес предложение об отмене сословных привилегий, но, под давлением Даши, к которой присоединилась Варя, не стал подавать предложение ввести многоженство. Вместо этого, они предложили ввести меры социальной защиты для матерей-одиночек. И о запрете и введении уголовной ответственности за любые формы дискриминации членов неполноценных семей.

Полным ходом шла работа над получением кристаллического пенициллина. Доктор химии выполнил свое обещание и справился с поставленной перед ним задачей. И вскоре на столе у Петра стояли флакончики с белым порошком. Клинические испытания на больных с крупозной двухсторонней пневмонией, что раньше означало по сути смертный приговор, показало восьмидесяти процентную эффективность.

Но особый фурор вызвала эффективность лечения сифилиса. Вот это произвело настоящую сенсацию и ажиотаж. Император даже высказал предположение, что из-за того, что его так легко стало лечить, это может привести у увеличению половой распущенности среди населения.

По итогам всех этих событий началось строительство на окраине Петрограда большого завода по производству антибиотиков. Директором там назначили Лося. А Катя, защитив сразу после получения диплома врача, докторскую диссертацию, возглавила институт по поиску новых видов антибиотиков. Так как пенициллин не действовал, например, на туберкулезную палочку.

Попаданец подсказал ей, что это должен быть стрептомицин, который был первым антибиотиком, эффективно действующим против туберкулезной палочки (палочки Коха). Он был выделен в тысяча девятьсот сорок третьем году группой исследователей под руководством Зельмана Ваксмана (совместно с Альбертом Шацем) и стал первым эффективным средством лечения туберкулеза, за что Ваксман получил Нобелевскую премию. Открытие стрептомицина совершило революцию в лечении «чахотки», которая до этого считалась практически неизлечимой.

И Петр указал ей в каком направлении искать. Стрептомицин вырабатывается особыми почвенными микроорганизмами – актиномицетами (или лучистыми грибами). Основными биологическими продуцентами являются: Streptomyces griseus, наиболее известный вид, из штаммов которого впервые был выделен этот антибиотик. И Streptomyces globisporus streptomycini, родственный микроорганизм, также используемый для получения препарата.

И если производство пенициллина и поиск новых видов антибиотиков требовал огромного количества денег, то производство женских тампонов, как раз наоборот принесло большой коммерческий эффект. Когда Даша стала их использовать на выступлениях не прибегая к тем ухищрениям, что были раньше, все балерины завалили ее просьбами достать и им это чудо женской гигиены. Девушка даже смеялась, что теперь стало легко определить, кто из балерин является девственницей, а кто нет.

Такой успешный коммерческий эффект натолкнул Петра на мысль, которую он изложил Императору для повышения авторитета правящей династии. Его идея заключалась в том, чтобы Императорская семья отказалась от государственного содержания, а деньги которые казна на это выделяла, направлялись в благотворительный фонд помощи вдовам и сиротам воинам, погибшим на войне или при исполнении воинского долга. После бурного обсуждения среди всех членов царственной фамилии, идея была признана правильной, но несвоевременной. Было решено вернуться к ней, когда заработает завод по производству антибиотиков. Тем более, что пришлось строить и фабрики по производству соответствующих пенициллиновых флаконов, резиновых пробок и алюминиевых колпачков к ним.

Жизнь продолжалась, подкидывая все новые и новые задачи. Петр и Даша, Николай и Варя, Христофор Василевич и Глафира Анатольевна, Никанор Антонович и Катя, все поженились. От идеи сыграть одну на всех свадьбу отказались, и поэтому свадебные торжества длились несколько месяцев.

На этом мы оставляем наших героев. Пожелаем им удачи и будем надеяться, что у них все будет хорошо!

Спасибо всем читателям, которые следили за этими приключениями!

Андрей Федин
Проект «Будущее». Часть 1

Глава 1

«…Говорит Москва. В столице одиннадцать часов. В Ашхабаде тринадцать. В Караганде четырнадцать. В Красноярске пятнадцать. В Иркутске шестнадцать…» – бормотал стоявший на подоконнике чёрно-белый радиоприёмник «Спорт». С улицы доносился приглушённый кронами деревьев шум проезжей части и птичий щебет. За окном не по-осеннему ярко светило солнце, помахивали пока ещё зелёной листвой тополя. Чуть запылённые оконные стёкла пропускали на кухню солнечные лучи. Те заглядывали через плечо сидевшего за столом деда Жени, отражались от стоявшей на кухонном столе посуды, превращались в желтоватые пятна солнечных зайчиков – чуть вздрагивали на окрашенных в зелёный цвет стенах кухни. Запашок сгоревшей спичечной серы ещё не полностью выветрился; его почти заглушили ароматы недавно заваренного чая и свежего хлеба.

Мой дед, Медведев Евгений Викторович, восседал на своём привычном месте за столом (спиной к окну и лицом ко входу на кухню). Его массивная фигура занимала в углу кухни не меньше места, чем гудевший позади меня в прихожей холодильник «ЗИЛ-Москва». В свои шестьдесят шесть лет мой дед не растерял на чужих подушках густую шевелюру – та блестела сейчас в солнечных лучах, точно серебристая мишура на украшенной к празднику ёлке. Изрытое сеткой морщин загорелое лицо с тяжёлой челюстью и широкой переносицей, чуть зауженный разрез глаз. Под глазами у деда – тяжёлые серые мешки. Правое плечо деда Жени чуть возвышалось над левым: дед неспешно размешивал в чашке с парящим чаем сахар. Алюминиевой ложкой он тихо постукивал по стенкам чашки, точно отсчитывал секунды после объявления по радио точного времени.

Я прошёл к окну, выключил радиоприёмник.

Голоса птиц и постукивания ложки будто бы стали громче.

Я уселся за стол напротив деда. Положил на столешницу толстую общую тетрадь. Отодвинул к стене чашку с чаем и сахарницу и посмотрел деду Жене в глаза.

– У меня к тебе серьёзный разговор, дед, – сказал я.

Евгений Викторович оставил ложку в покое, поправил майку, опустил на столешницу тяжёлые руки.

Я отметил, что пальцы у деда Жени не меньше моих: такие же длинные и толстые, словно сосиски.

– Слушаю тебя, Санёк, – сказал Евгений Викторович. – Рассказывай. Тебя отчисли из университета?

Дед Женя пошевелил бровью.

– Универ тут ни при чём. Вот, дед. Загляни сюда.

Я сдвинул в сторону деда Жени тетрадь.

Евгений Викторович опустил на тетрадь взгляд и поинтересовался:

– Что там?

– Это почти гарантированная Нобелевская премия по химии, – ответил я. – Описание принципа работы литий-ионного аккумулятора. Основанного на способности содержащих литий сложных сульфидов и оксидов поглощать обратно ионы лития в катоде. И на способности слоистой структуры обратимо поглощать в межслоевое пространство значительное количество лития.

– Хм.

– Примерно год назад, в семидесятом, Уиттингем доказал принципиальную возможность создания литиевых аккумуляторов на основе способности дисульфида титана или дисульфида молибдена включать в себя ионы лития при разрядке аккумулятора и экстрагировать их при зарядке. Минусом его аккумуляторов было низкое напряжение и высокая пожароопасность. Здесь…

Я указал на тетрадь.

– … Я описал аккумуляторы, разработанные с учётом синтезированных Гуденафом материалов для катода и более поздних изобретений Ёсино. Это полностью рабочие модели. Значительно лучше той, которую выпустила по патенту Ёсино компания «Sony» в девяносто первом году. Уиттингем, Гуденаф и Ёсино действительно получили за разработку литий-инонных аккумуляторов Нобелевку.

Дед Женя дёрнул рукой.

– Серьёзно? – спросил он. – Не припоминаю такого. В каком году это случилось?

– В две тысячи девятнадцатом, дед, – ответил я.

– Хм. Интересно.

Евгений Викторович накрыл ладонью тетрадь, усмехнулся и сказал:

– Сейчас сентябрь тысяча девятьсот семьдесят первого года, внук.

Я кивнул.

– Знаю, дед. В том-то и проблема. Сейчас снова семьдесят первый год. Потому я и заморочился с этими аккумуляторами. Что бы ты мне поверил. Ты же опытный химик, дед. Много лет проработал на нашем химзаводе. Понимаешь, что сам бы я такие серьёзные исследования не провёл. Там, в тетради, я всё подробно расписал. Благо, потратил на эти аккумуляторы не один десяток лет.

Евгений Викторович спросил:

– Снова семьдесят первый? Что это значит?

Я отметил, что дед уже не улыбался – он стал серьёзным.

Свет за окном потускнел, словно солнце спряталось за тучу.

– Пока я и сам это не понял. Всё дело в том, дед, что однажды я уже прожил этот год. Помню, как летом погибли при возвращении на Землю космонавты. Помню, как учился на втором курсе Химфака. В сентябре этого года я познакомился со своей первой женой. С которой развёлся в восьмидесятом, сразу после московской Олимпиады. В ноябре, на демонстрации, я нёс плакат с портретом Ленина и надписью: «Наш курс – коммунизм!» Как сейчас это помню. А в декабре тысяча девятьсот семьдесят первого года я был на твоих, дед, похоронах. Ты умер двенадцатого декабря. В этом, в тысяча девятьсот семьдесят первом году.

Я развёл руками, сказал:

– В этом-то и проблема, дед. В начале декабря ты загремишь в больницу. У тебя случится сердечный приступ, насколько я помню. Последствие твоего выхода на пенсию. Малоподвижный образ жизни. Вот и результат. Резкая физическая нагрузка. Сердце не выдержало. Так мне сказали тогда родители. Перед Новым годом мои родители заберут Ромку к себе, в Тольятти. Там ему придётся несладко. Тольятти – это не Красношахтинский, дед. Меня и моего младшего брата там никто не знает. Поэтому у Ромки там сразу же начнутся проблемы. Он парень необычный, как ты помнишь. Люди таких недолюбливают.

Я покачал головой.

– Это здесь, в Красношахтинском, моего брата знают с пелёнок. Привыкли к его странностям. Да и меня не забыли: помнят, что я за брата любому голову оторву. А вот в Тольятти Ромкина жизнь кардинально изменится, дед. После твоей смерти. В худшую сторону изменится. Да ты и сам это понимаешь. Лучшим выходом для него было бы остаться в Красношахтинском. Хотя бы до конца школы. В том числе поэтому, дед, я и приехал. Понятия не имею, можно ли тебе помочь. Сердце – это не бандитская пуля. Но наведаться к врачам тебе не помешает. Активность тоже нужна. Кто его знает, может, и проживёшь подольше.

Я снова указал на тетрадь.

– Полистай записи, дед. Поймёшь: студент второго курса такое не придумает. Такое пока никто не придумал. Потому что труды Уиттингема пока далеки от реального применения. А с помощью моих записей уже сейчас возможно сделать реально работающие и относительно безопасные литий-ионные аккумуляторы. Этим аккумуляторам я посвятил два десятка лет жизни. Той жизни, которую помню. Пока эти записи – единственное доказательство реальности тех самых лет. Пока это всё, что я могу тебе предъявить. Считай меня сумасшедшим, если хочешь. Но задумайся над моими словами, дед. Займись своим здоровьем, пока не поздно.

Я посмотрел деду Жене в глаза.

– Понимаю, дед, что мои слова кажутся полным бредом. Доминирующая сейчас в нашей стране марксистско-ленинская философия не объясняет моё предсказание будущего. Но ничего лучше я не придумал. Как доказать, что тебе нужно лечиться? Причём, срочно лечиться. Не представляю. Я бы спас тебя от несчастного случая. Или даже от пули киллера. Но инфаркт миокарда… или что там у тебя случится… предотвратят только врачи, я надеюсь. Полистай мою тетрадь, дед. Не прошу мне слепо верить. Хотя бы просто подстрахуйся на случай, если я окажусь прав. Обратись к врачам. Я не уверен, что это поможет. Но всё же.

Я выдержал паузу и заявил:

– Не вижу другого выхода. Предупредить тебя, дед – это всё, что мне сейчас доступно. Теперь хоть появится возможность, что в декабре я не брошу горсть земли в твою могилу. Брата я в Тольятти не отпущу в любом случае. В Москву не вернусь. Во всяком случае, пока. Ромке в Тольятти не место. Здесь его дом. Пусть родители достраивают свой АвтоВАЗ. У них там всё будет хорошо – в ближайшие лет пятнадцать. А вот тебе, дед, надо бы побороться за свою жизнь. Ничем, кроме этого предсказания и советов, я тебе не помогу. Этот факт меня подбешивает. Знаю, что ты, дед, скоро умрёшь. Но не понимаю, как это предотвратить.

Я развёл руками.

– Вот как-то так, дед.

Евгений Викторович задумчиво взглянул на мою тетрадь. Поднял со стола чашку, шумно отхлебнул из неё. В окно снова заглянули золотистые солнечные лучи. Они будто бы погладили моего деда по плечам и по голове, вновь заплясали на стенах солнечные зайчики. С улицы в комнату проник запах табачного дыма, словно на одном из соседних балконов закурили. Наверное, курил кто-то из пенсионеров: разгар рабочего дня – в СССР тысяча девятьсот семьдесят первого года по будням работало всё трудоспособное население страны, тунеядство тут не приветствовали. По соседству с квартирой деда Жени тунеядцы не проживали. Зато пенсионеров тут было предостаточно. По моим прикидкам, мужчины-пенсионеры сейчас наслаждались тёплой сентябрьской погодой: сидели за столами во дворе и резались в козла (грохотали костяшками домино).

– Значит, ты предсказываешь будущее, внук? – спросил Евгений Викторович.

Он стукнул чашкой по столу.

– Нет, – ответил я. – Просто знаю своё будущее. Ну и… твоё тоже. Хочешь верь, хочешь не верь, дед: я уже прожил жизнь. Однажды. В семьдесят пятом году я окончил Химфак МГУ, получил распределение в Ленинград, во ВНИАИ. В том же году женился – поспешил. Через пять лет развёлся. Потом снова женился. И снова развёлся. Работал. Половину зарплаты отстёгивал в качестве алиментов. Честно скажу, дед: папаша из меня был паршивый. Я постоянно пропадал на работе. Продвигал науку и строил карьеру. В третий раз женился в две тысячи первом. В две тысячи втором году получил должность ведущего инженера-конструктора.

Я посмотрел на тетрадь.

– С середины девяностых годов я занимался вот этими самыми литий-ионными аккумуляторами. Литий-кобальтовыми, литий-никель-марганец-кобальт-обсидными, литий-никель-кобальд-алюминий-обсидными, литий-марганцевыми, литий-железо-фосфатными, литий-титановыми… да много ещё какими. При мне начались исследования натрий-ионных аккумуляторов. Плотность энергии у них ниже, чем у литий-ионных. Но они дешевле, да и безопаснее. Думаю, что за ними будущее. Когда их доведут до ума. В две тысячи восемнадцатом году я вышел на пенсию. В двадцатом похоронил жену. В две тысячи двадцать шестом году я умер.

Дед приподнял брови и спросил:

– Ну, и как оно?

– Что?

– Умирать.

– Не знаю, дед. Помню только, как потемнело в глазах. Такое случалось и раньше: перед обмороками. Но на этот раз я очнулся не там, где упал. Открыл глаза в комнате общежития, в Москве. В сентябре тысяча девятьсот семьдесят первого года. Обнаружил, что мне снова двадцать один год. Вот это было приятное открытие, дед. В двадцать один год чувствуешь себя намного лучше, чем в семьдесят шесть. Никакого радикулита и простатита. Ни гипертонии, ни ортостатической гипотензии. Колени не болят. В волосах ни намёка на седину. Сердце работает, как хорошо смазанный мотор. Молодость – это прекрасно, дед.

Я ухмыльнулся.

– Но даже не это главное. Представь себе, дед: мама и папа ещё живы. Ромка живой. И ты, дед – тоже. Я первым делом рванул в Тольятти. Обнял маму и отца. Они сейчас такие молодые! Как дети, честное слово. Долго доказывал им, что у меня всё нормально. Мама подумала, что я влюбился. Папа, как и ты, заподозрил, что меня отчисляют из университета. Не представляешь, дед, какое это счастье снова услышать их голоса. Я пробыл у них неделю. Потом вернулся в Москву и утряс кое-какие дела. Вчера я снова обнял Ромку. Дед, я… он такой… на тебя похож, между прочим. Много лет его не видел. Даже дольше, чем родителей.

Евгений Викторович хмыкнул и сказал:

– Ты меня вчера чуть не раздавил. Когда сгрёб в охапку. Точно: Медведь.

Дед Женя приосанился – табурет под ним жалобно застонал.

– Честно скажу, дед: тебя я плохо помню. Мне пошёл только двадцать второй год, когда ты умер. А сам я почти дотянул до семидесяти шести. Не видел тебя больше полувека. Вчера с тобой будто бы заново познакомился, когда сюда приехал. Папа в шестьдесят лет будет таким же, как и ты сейчас: с такой же шапкой из седины на голове. Эти серые мешки под глазами – наша семейная черта. Я тоже после сорока выглядел по утрам так, будто никогда не выходил из запоя. Это всё от стресса. И из-за плохого сна. Сейчас даже не верится, что сплю беспробудно всю ночь. Утром просыпаюсь свежий, как огурчик. Невероятное ощущение.

– Да уж, – сказал Евгений Викторович.

Он отвлёкся на чай. Посмотрел на меня поверх чашки – оставленная в чашке ложка чудом не угодила ему в глаз.

Сердце у меня в груди билось спокойно, словно я беседовал с дедом о погоде, а не признавался ему в сумасшествии.

– Когда, говоришь, я умру? – спросил дед Женя.

Я не почувствовал в его голосе ни ноток тревоги, ни удивления.

– Двенадцатого декабря, – повторил я.

Евгений Викторович хмыкнул и покачал головой.

– Много народу пришло на похороны? – поинтересовался он.

– Много, дед. Половина нашего двора. Твои дети приехали. Внуков было пять штук, включая меня. С твоей работы прибыла делегация. Какие-то незнакомые мне люди явились – я всех твоих друзей не знаю. Много ветеранов там видел. Однополчанин твой из Белгорода приехал. Тот, который без ноги. Всех я не рассматривал, дед. Не до них было. Подморозило тогда. У Ромки руки замёрзли. И щёки – он плакал. Ты представляешь моего младшего брата плачущим? Соседку нашу помню: Веру. Тоже рыдала. Много кто рыдал, дед. Не только твои родственники. На моих похоронах народу наверняка поменьше было. Мало кто из моих друзей до них дожил.

Дед Женя улыбнулся.

– Хорошую жизнь прожил, значит, – сказал он, – раз столько народу собралось.

Евгений Викторович дёрнул седой головой, снова пригубил чашку. Звякнула о край чашки ложка. На этот звон откликнулась птица на улице: она громко зачирикала едва ли не около нашего окна.

Дед Женя вздохнул, направил свой взгляд на меня.

– Так значит, ты пожил больше меня, внук? – спросил он. – Большим учёным стал, начальником…

Евгений Викторович одобрительно кивнул.

Я пожал плечами, ответил:

– Ерунда всё это, дед. Учёный из меня получился весьма посредственный. Оттачивал чужие идеи – не более того. Много работал. Часто в ущерб здоровью и семье. Сомневаюсь, что хоть один из моих детей явился на похороны. Они лет тридцать со мной через губу разговаривали: с тех пор, как встали на ноги. Тут мне гордиться точно нечем. Променял семью вот на эти дурацкие аккумуляторы. Да и любвеобильный был… слишком. Женщин рядом со мной всегда много крутилось. Даже на старости лет кружили вокруг меня, как то вороньё. Видели во мне богатого папика. В общем, наделал я глупостей, дед. Но то было не со зла.