Текст книги ""Фантастика 2026-34." Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Анастасия Разумовская

Шрам сидел на башне, курил, смотрел на город. Дым от пожаров, запах крови и пороха, тишина после боя – тяжёлая, давящая, мёртвая. Вертолёты прилетели, забирали раненых, потом остальных. За Шрамом пришли последним – снайпер до конца остаётся, прикрывает эвакуацию. Стандарт.

Спустился с башни, оставил два трупа наверху, некому забирать, потом заберут. Сел в вертолёт, между ранеными, молчал, смотрел в пол. Андрей рядом, живой, израненный, но живой. Казах тоже, контуженный, но на ногах. Из семёрки русской осталось четверо. Из албанцев шестеро. Из всей роты – меньше половины.

Вертолёт взлетел, город уменьшился, превратился в пятно серое на песке красном. Выборы закончены. Урны сожжены, бюллетени в пепле, избирательная комиссия мертва. Победы нет. Поражения тоже. Просто кровь, много крови, с обеих сторон. И трупы, которые останутся в памяти, в ночных кошмарах, в шрамах душевных.

Шрам закрыл глаза, откинул голову на переборку, дышал ровно. Живой. Пока живой. И это главное. Всё остальное – после.

Но цена слишком высокая. Слишком.

И платить её придётся ещё. Снова и снова. Пока война не кончится. Или пока сам не окажешься среди тех, кто платит последнюю цену.

Окончательную.

Милош погиб в феврале, через месяц после Тессалита. Засада на дороге между Гао и Кидалем, конвой подорвали на фугасе – первый грузовик разнесло, второй перевернуло, остальные встали. Боевики открыли огонь с холмов, перекрёстный, плотный, профессиональный. Легионеры залегли, отстреливались, вызывали воздух. Милош командовал, орал команды, координировал секторы. РПГ попала в БТР рядом с ним, взрывная волна швырнула о камень – позвоночник сломан, ноги парализованы. Лежал, не мог двигаться, стрелял из положения лёжа, пока автоматная очередь не прошила ему грудь. Три пули, лёгкие пробиты, захлёбывался кровью. Орал что-то по-сербски, проклятия или молитвы, потом захрипел, забулькал, затих. Глаза открыты, смотрят в небо пустое, мухи садятся на лицо.

Эвакуировали его последним, через два часа, когда бой закончился. Шрам помогал грузить тело в мешок – тяжёлое, холодное, неудобное. Огромный серб, мастер рукопашной, убивший сотни врагов голыми руками, теперь просто мясо в чёрном пластике. Молния застёгнута до конца, лица не видно. Лучше так.

В рации голос капитана Леруа, формальный:

– Милош Маркович, двухсотый. Похороны завтра в Гао. Следующий рапорт.

Следующий рапорт. Всегда есть следующий. Смерть – просто пункт в списке, бумага для штаба, статистика для Парижа. Личность стирается, остаётся номер, дата, причина. Осколочное ранение. Огнестрельное. КВУ. Взрыв. Формулировки сухие, бюрократические. За ними – кровь, боль, последний вздох, пустые глаза.

Шрам курил у грузовика, смотрел на мешки с телами – шесть штук, чёрные, аккуратные, в ряд. Милош там, и ещё пятеро. Вчера пили чай вместе, шутили, жаловались на жару. Сегодня – груз двести килограмм на восьмерых, донесение для штаба, место на кладбище.

Андрей подошёл, встал рядом, молчал. Лицо осунулось, глаза запали, щетина неделями не брита. Похудел килограмм на десять за два месяца – жара, стресс, постоянные операции. Все похудели. Все осунулись. Война высасывает жизнь медленно, методично, оставляет скелеты в камуфляже, функционирующие, но мёртвые внутри.

– Милош, – сказал Андрей тихо, по-русски. – Блядь. Милош.

Шрам кивнул, затянулся, выдохнул дым.

– Да. Милош.

Больше сказать нечего. Слова не помогают. Не возвращают мёртвых, не облегчают потерю, не заполняют пустоту. Просто звуки, вибрации воздуха, бессмысленные.

Казах погиб в начале марта. Зачистка деревни, подозрение на склад оружия боевиков. Дома глиняные, узкие переулки, идеальное место для засады. Входили осторожно, проверяли каждую дверь, каждое окно. Казах шёл вторым в колонне, высокий, худой, автомат на изготовку. Дверь слева распахнулась, смертник выскочил, пояс шахида под одеждой, проволока в руке, глаза горящие фанатизмом. Орал «Аллах акбар!», дёрнул проволоку. Взрыв. Казаха разорвало пополам, буквально – верхняя часть отлетела метров на пять, нижняя упала на месте, кишки вывалились, кровь фонтаном. Ещё трое легионеров ранены осколками, один тяжело – живот вспорот, держится за внутренности, кричит, матерится, умоляет.

Шрам был четвёртым в колонне, волна зацепила, контузило, оглох на минуту. Встал, отряхнулся, посмотрел на то что осталось от казаха – две половины человека, метра три между ними, соединённые кишками и артериями растянутыми. Лицо узнаваемое – глаза открыты, рот тоже, застыл в крике последнем, незавершённом. Половина челюсти оторвана, зубы торчат.

Медик пытался спасти раненого с распоротым животом, но бесполезно – кишечник перфорирован, печень разорвана, кровопотеря массивная. Умер через пять минут, хрипел, плакал, звал маму. Двадцать два года, из Лиона, третья миссия. Имени Шрам не запомнил – легионеров много, новые прибывают постоянно, умирают тоже, не успеваешь привыкать.

Казаха собирали по частям, складывали в мешок. Работа грязная, тошнотворная – куски мяса скользкие, осколки костей острые, запах крови и кишок удушающий. Шрам помогал, молчал, лицо каменное. Руки в крови по локти, перчатки промокли насквозь. Внутри – пустота. Не злость, не горе, не ненависть. Просто пустота, расширяющаяся, поглощающая всё.

Андрей стоял в стороне, блевал у стены, согнулся, рыгал желчью. Видел много за три месяца, но к таким смертям не привыкнуть. Никогда.

Четверо русских погибли одновременно, в конце марта. Штурм здания в Киддале, трёхэтажка, укреплённая боевиками, пулемёты в окнах, гранаты на лестницах, мины у входов. Штурмовали по стандарту – граната внутрь, взрыв, вход, зачистка. Первый этаж прошли, второй тоже. На третьем ждала ловушка – дверь заминирована фугасом мощным, взрывчатка в стенах, потолке, полу. Дистанционный подрыв. Русские вошли первыми. За ними албанцы, ещё трое легионеров. Боевик нажал кнопку с улицы, наблюдал через окно напротив. Всё здание взорвалось – стены рухнули внутрь, перекрытия обрушились, огонь вырвался из окон.

Шрам был снаружи, на прикрытии, видел взрыв – столб пламени, дыма, пыли поднялся на двадцать метров, здание схлопнулось как карточный домик, превратилось в груду обломков за секунды. Ударная волна накрыла улицу, швырнула легионеров на землю, оглушила, ослепила.

Когда дым рассеялся – вместо здания развалины. Бетонные плиты, арматура, кирпичи, пыль. И тела под ними, погребённые, раздавленные. Разбирали три часа – лопатами, руками, прутьями, ломами. Нашли четырнадцать тел, опознали девять. Остальные – куски, фрагменты, невозможно идентифицировать.

Андрея нашли глубоко, под плитой бетонной, весом тонны две. Раздавлен полностью – грудная клетка сплющена, рёбра вдавлены в позвоночник, внутренние органы вытекли через рот, нос, уши. Лицо узнаваемое – очки разбиты, осколки в глазах, но черты сохранились. Шрам смотрел на него, на очкарика-диссидента, который стал легионером, братом, товарищем. Который делился водкой холодными вечерами, говорил по-русски, возвращал язык, связь с прошлым. Теперь – блин мяса под бетоном, ещё одно тело в мешке, ещё один рапорт.

Остальных русских нашли рядом – всех троих, все раздавлены, изуродованы до неузнаваемости. Опознали по жетонам, татуировкам, зубам. Сложили в мешки, погрузили в грузовик, отвезли в морг. Четверо за раз. Эффективно.

Албанцев тоже забрали – всех шестерых, погибли в том же взрыве. Арбен умер в госпитале ещё в январе – проломленный череп не зажил, инфекция, кома, смерть. Теперь вся группа мертва. Двадцать албанцев прибыли в сентябре. К апрелю – ноль. Стопроцентная убыль. Статистика идеальная для отчётов – показывает интенсивность боевых действий, уровень угрозы, необходимость подкреплений.

Шрам сидел у грузовика с телами, курил, смотрел в песок. Русская семёрка мертва. Андрей, Виктор, казах, ещё один парень из Воронежа, остальные трое – все мертвы. Пришли вместе, учились вместе, воевали вместе, умерли вместе. Справедливо, наверное. Братство до конца, до самого конца.

Внутри – трещина. Глубокая, расширяющаяся, раскалывающая что-то фундаментальное. Не горе, не боль, не ярость. Просто трещина. Что-то ломается, медленно, необратимо. Механизм даёт сбой, шестерёнки проскакивают, смазка высыхает. Машина изнашивается.

Легионер поднялся, затоптал сигарету, пошёл к казармам. Спина прямая, походка ровная, лицо непроницаемое. Профессионал. Солдат. Инструмент. Но внутри – пустота, холодная, тёмная, растущая.

Апрель выкосил остальных. Операции непрерывные – рейды, засады, зачистки, конвои. Боевики сопротивлялись отчаянно, потери росли с обеих сторон. Каждый день – похороны, каждая неделя – дюжина мешков, каждый месяц – рота тает, пополнения не успевают.

Ларош был мёртв с января, на башне, горло перерезано осколком. Бертран там же, миномётная мина, изрешечён. Гарсия – пуля в пах, истёк. Дюмон – граната в руках, взрыв, обезглавлен. Малик – автоматная очередь, умер с гранатой. Сантос – пытки, обезглавлен на камеру. Виктор – пуля в спину, позвоночник. Драган – нож в живот, кишки наружу. Милош – парализован, расстрелян. Казах – смертник, разорван пополам. Андрей и остальные русские – погребены под зданием, раздавлены. Албанцы – взрыв, все шестеро.

Список длинный, растёт каждую неделю. Имена, лица, голоса – стираются, сливаются, превращаются в монолитную массу мёртвых. Память не справляется, отказывается хранить подробности. Защитный механизм – забывать, чтобы не сойти с ума. Но забывать – предавать. Мёртвые заслуживают памяти, хотя бы памяти. Но память убивает живых.

К концу апреля из второй роты, которая прибыла в Мали сто пятьдесят человек, осталось сорок. Остальные – мертвы, ранены, контужены, эвакуированы. Треть боеспособных. Роту расформировали, остатки влили в другие подразделения. Шрам перевели снайпером в первую роту, работал один, без помощников, без товарищей. Лучше так. Не привязываться, не сближаться, не запоминать. Они всё равно умрут. Все умирают. Вопрос только когда.

Контракт заканчивался в мае. Четыре месяца, как обещали. Сто двадцать дней. Для Шрама – вечность. Для остальных – последние дни жизни.

Последняя операция – зачистка лагеря боевиков в горах, северо-восточнее Тессалита. Разведка нашла, авиация накрыла ракетами, пехота пошла добивать. Шрам на горе напротив, позиция снайперская, прикрывает штурм. Смотрит через оптику, как легионеры входят в дымящиеся руины, как добивают выживших, как собирают тела, свои и чужие.

Лица легионеров незнакомые. Пополнение прибыло в апреле, новобранцы, необстрелянные, зелёные. Через месяц половина будет мертва, остальные станут ветеранами. Или трупами. Цикл повторяется, бесконечный, неумолимый. Мясорубка работает, перемалывает людей, выплёвывает калек и мертвецов. Война – фабрика смерти, конвейер, производящий трупы промышленными масштабами.

Шрам смотрит, стреляет, убивает. Механически, без эмоций, без мыслей. Цель – выстрел – труп. Цель – выстрел – труп. Ритм успокаивающий, медитативный. Работа. Единственное что осталось. Убивать – единственный смысл, единственная функция, единственная цель.

Остальное умерло. Вместе с товарищами, с русской семёркой, с албанцами, с Милошем, с Дюмоном, с Маликом, со всеми остальными. Человек умер. Остался легионер. Инструмент. Оружие. Машина для убийства.

И трещина внутри, глубокая, широкая, непоправимая. Что-то сломалось окончательно, безвозвратно. Пьер Дюбуа, русский из Сибири, легионер с белым шрамом – надломлен. Функционирует, но надломлен. Работает, но повреждён. Живёт, но не существует.

Контракт закончился 15 мая. Вылет в Марсель, отпуск, награды, благодарности. Шрам сидел в транспортном самолёте, между новобранцами, которые ехали в Мали заменить мёртвых. Смотрел на них – молодые, наивные, полные надежд и иллюзий. Не знают что ждёт. Не понимают цену. Узнают. Через месяц, два, три. Если выживут.

Самолёт взлетел, Мали осталась внизу – пустыня красная, города серые, могилы свежие. Семьдесят товарищей там, в земле горячей, в могилах неглубоких. Семьдесят жизней за четыре месяца. Семнадцать смертей в месяц. Одна каждые два дня. Математика простая, статистика честная.

Шрам выжил. Один из всей второй роты, кого знал лично, близко. Все остальные – мертвы. Почему он выжил? Везение? Мастерство? Судьба? Бог? Не знает. Не понимает. Не важно.

Живой. Надломленный, но живой. И это проклятие, не благословение. Потому что жить дальше – нести груз мёртвых, видеть их лица в снах, слышать голоса в тишине, чувствовать вину, что выжил когда они нет.

Вина выжившего. Самая тяжёлая ноша. Тяжелее бронежилета, тяжелее оружия, тяжелее всей экипировки вместе взятой. Невидимая, неосязаемая, но раздавливающая.

Самолёт летел на север, в Европу, в Францию, в жизнь мирную, далёкую, чужую. Легионер смотрел в иллюминатор, на облака белые, на небо синее, на солнце яркое.

И чувствовал только холод. Внутренний, глубокий, всепроникающий. Холод пустоты, где раньше были товарищи, братство, связь. Теперь – ничего. Только он. Один. Всегда один.

Шрам, легионер, убийца, выживший.

Надломленный.

Но всё ещё функционирующий. Пока. До следующей миссии. До следующих смертей. До того момента, когда машина окончательно сломается. Или когда он сам окажется в чёрном мешке, ещё одним номером в списке, ещё одной статистикой для штаба.

Вопрос только времени.

Всегда вопрос времени.

Марсель встретил дождём – мелким, холодным, противным. Май, но весна северная, не африканская. Шрам вышел из казарм с вещмешком через плечо, в гражданской одежде – джинсы, куртка чёрная, ботинки. Награды получил утром, формально, в кабинете полковника. Медаль за отвагу, нашивка на рукав, бумага с благодарностью. Массон пожал руку, сказал что-то правильное про долг и честь и службу. Шрам кивнул, забрал бумаги, вышел. Слова пустые, ритуал пустой, всё пустое.

Отпуск десять дней. Потом решение – продлевать контракт или увольняться. Полковник намекнул что легион всегда рад профессионалам, особенно снайперам с таким послужным списком. Шрам промолчал. Не знал что решит. Не думал об этом. Думать – больно. Лучше не думать.

Город был чужим. Улицы широкие, чистые, машины блестящие, люди сытые. Кафе, магазины, витрины, реклама. Жизнь мирная, благополучная, безопасная. Никто не боится снайперов, смертников, миномётов. Никто не падает в грязь когда слышит выстрел. Никто не проверяет дороги на мины, подвалы на боевиков, крыши на угрозы. Просто живут. Обычно. Спокойно.

Шрам шёл по улицам, смотрел на людей, не узнавал мир. Четыре месяца в аду, вернулся в рай, но рай чужой, ненастоящий, декорация картонная. Люди смеялись, разговаривали, целовались, жили. Он смотрел на них как на другой биологический вид – далёкий, непонятный, недостижимый. Они не знали войны. Не видели смерти. Не убивали. Не теряли всех кого знали за четыре месяца. Счастливые, наивные, живые. Чужие.

Первый бар нашёл через час – дешёвый, грязный, на окраине, возле порта. Рабочие, грузчики, моряки, шлюхи. Никаких буржуа, туристов, студентов. Нормальные люди, грубые, честные. Сел за стойку, заказал пастис, выпил залпом, заказал ещё. Бармен налил молча, не спрашивал. Видел таких – военные в отпуске, пьют молча, быстро, жёстко. Лучше не беспокоить.

К вечеру перешёл на виски. Пастис слишком лёгкий, не глушит память, не тушит пожар в голове. Виски лучше – крепкий, обжигающий, одурманивающий. Пил медленно, методично, стакан за стаканом. Алкоголь заполнял пустоту, тёплый, вязкий, спасительный. Лица товарищей размывались, голоса затихали, трещина внутри притуплялась. Не исчезала, но притуплялась. Временно. Достаточно.

На третий день нашёл бар в арабском квартале – парадокс, но там дешевле, грязнее, анонимнее. Арабы шарахались от него, узнавали легионера по походке, взгляду, шраму. Плевали вслед, матерились, бросали камни когда спина повёрнута. Но не нападали открыто – легионеры опасны, даже пьяные, даже одинокие. Инстинкт самосохранения работает.

Там встретил Ляха. Бар подвальный, душный, прокуренный. Легионер сидел в углу, пил водку дешёвую, смотрел в стену. Шрам сел рядом, не спрашивая, заказал своё. Молчали минут десять. Потом Лях сказал по-французски с акцентом польским:

– Легион?

– Легион.

– Откуда?

– Мали.

– Срок?

– Закончился. Вчера.

– Продлеваешь?

– Не знаю.

Молчание. Лях налил водки в два стакана, толкнул один Шраму. Выпили одновременно, не чокаясь. Водка жгла горло, желудок, но тепло приятное, знакомое. Лях налил ещё.

– Я подписал, – сказал тихо. – Пять лет. Уезжаю через неделю. В Обань сначала, потом куда пошлют.

– Зачем? – Шрам спросил автоматически, хотя не интересовался.

– Польша говно. Безработица, бедность, безнадёга. Легион хотя бы платит, кормит, даёт цель. И если умру – быстро, не от водки и нищеты медленно.

Логика железная, циничная, честная. Шрам кивнул, понял. Многие приходят по тем же причинам – бегут от нищеты, прошлого, себя. Легион принимает всех, не спрашивает откуда, зачем, что натворил. Даёт новое имя, новую жизнь, новую смерть. Честный контракт – служишь, тебя кормят и учат убивать. Потом или умираешь, или живёшь с грузом мёртвых. Справедливый обмен.

Пили до полуночи. Говорили мало, отдельными фразами. Лях рассказал про Варшаву, фабрику, долги, побег. Шрам молчал про себя, только кивал. Не запомнил лица Ляха – размыто алкоголем, не интересно, не важно. Только кличка осталась в памяти – Лях. Поляк. Очередной потерянный, нашедший дорогу в легион. Через год будет в Мали, или Чаде, или Джибути. Через два – может мёртвый, может живой, может такой же надломленный.

Разошлись под утро. Лях пошёл к вокзалу, ночевать на скамейках. Шрам пошёл куда глаза глядят – улицы пустые, дождь перестал, воздух сырой, холодный. Шатался, но шёл прямо. Алкоголь в крови, но рефлексы острые, инстинкты бдительные. Легионер пьяный опаснее гражданского трезвого. Мышечная память, годы тренировок, сотни боёв – не стереть водкой и виски.

Гетто. Арабский квартал, трущобы, гнилое сердце Марселя. Граффити на стенах, мусор в канавах, запах мочи и гнили. Огни тусклые, редкие, опасность густая. Нормальные люди сюда не ходят, особенно ночью, особенно белые. Только наркоманы, проститутки, бандиты. И пьяные легионеры, блуждающие без цели.

Переулок узкий, тупиковый. Шрам вошёл автоматически, не думал куда, просто шёл. Остановился у стены, достал сигарету, прикурил. Руки дрожали немного – алкоголь, усталость, холод. Затянулся, выдохнул дым, закрыл глаза.

Голоса за спиной, арабские, быстрые, злые. Шаги, шесть человек, может семь. Окружают. Стандартная тактика – отрезать от выхода, прижать к стене, ограбить, избить, убить если сопротивляется. Шрам открыл глаза, развернулся медленно, посмотрел на них.

Семеро. Алжирцы молодые, лет двадцать – двадцать пять. Спортивные куртки, кроссовки, бейсболки. Ножи в руках – длинные, кухонные, уличные. Глаза горящие – наркотики, адреналин, злоба. Главарь впереди, широкоплечий, борода короткая, нож держит правильно, остриём вверх. Остальные позади, полукругом, перекрывают отступление.

– Эй, легионер, – главарь по-французски, акцент магрибский. – Заблудился? Это наша территория. Платишь за проход или платишь кровью.

Остальные смеялись, матерились, размахивали ножами. Стандартное запугивание, театральное. Привыкли к жертвам испуганным, слабым. Не привыкли к легионерам.

Шрам стоял у стены, сигарета в зубах, руки в карманах. Лицо спокойное, равнодушное. Внутри – пустота, холодная, безразличная. Не страх, не злость, не адреналин. Просто пустота. Семеро бандитов с ножами – не угроза, не проблема. Просто препятствие. Устранить. Рефлекторно. Профессионально.

Правая рука вышла из кармана – нож боевой, лезвие пятнадцать сантиметров, сталь чёрная, заточка опасная. Легионерский нож, с базы, забыл вернуть. Или не забыл. Подсознательно взял, чувствовал что пригодится. Левая рука тоже вышла – наган старый, царский, семизарядный, с глушителем самодельным. Трофей из Банги, снятый с мёртвого боевика, пристрелянный, надёжный. Легионеры собирают трофеи, хранят, носят. На память, на удачу, на случай.

Главарь увидел оружие, усмехнулся:

– Ого, легионер пришёл воевать! Думаешь нож и пистолет испугают? Нас семеро, ты один, пьяный!

Шрам затянулся последний раз, выплюнул сигарету, шагнул вперёд. Быстро. Резко. Профессионально.

Главарь не успел среагировать. Нож вошёл под рёбра, скользнул вверх, разрезал диафрагму, легкое, вышел через спину. Главарь охнул, глаза широкие, удивлённые. Шрам выдернул нож, ударил локтём в лицо, сломал нос, главарь упал. Развернулся, второй алжирец справа, замахивается ножом. Шрам парировал, отвёл удар, вошёл в клинч, всадил нож в горло, провернул, вырвал. Кровь хлынула фонтаном, горячая, липкая. Второй упал, захлёбывается, дёргается.

Третий и четвёртый атаковали одновременно, слева и справа. Шрам присел, увернулся от ножа слева, выстрелил в упор в четвёртого – наган кашлянул тихо, глушитель работает, пуля в живот. Четвёртый согнулся, завыл, схватился за рану. Третий успел порезать, лезвие скользнуло по рёбрам, неглубоко, бронежилета нет, кровь потекла. Шрам развернулся, ударил ногой в колено, треснула кость, третий рухнул, Шрам добил выстрелом в затылок. Наган кашлянул второй раз.

Пятый побежал, испугался, бросил нож, рванул к выходу из переулка. Шрам выстрелил в спину, два раза, методично, спокойно. Первая пуля в позвоночник, вторая в почки. Пятый упал, пополз, оставляя кровавый след. Застонал, заплакал, умолял:

– Не убивай, пожалуйста, пожалуйста, я ничего не сделал, не хотел…

Шрам подошёл, наступил на спину, придавил. Выстрелил в затылок, в упор. Мозги брызнули на асфальт. Тишина.

Шестой и седьмой замерли, ножи дрожат в руках, лица белые, глаза испуганные. Пятнадцать секунд – пятеро мёртвых, один умирающий (главарь с ножом под рёбрами, захлёбывается кровью). Двое живых, парализованы страхом.

– Бежать, – сказал Шрам тихо, по-французски, голос ровный, безэмоциональный. – Или умереть. Выбирайте.

Они побежали. Бросили ножи, рванули из переулка, орали, спотыкались, исчезли за углом. Шрам не стрелял. Устал. Бессмысленно. Пусть живут, расскажут кому надо – легионеров не трогать. Урок полезный.

Переулок тихий, мёртвый. Пять трупов на асфальте, лужи крови расплываются, смешиваются. Главарь ещё дышал, хрипел, умирал медленно. Шрам подошёл, посмотрел на него – глаза мутные, рот в крови, руки прижаты к ране. Жить будет минут пять, может десять. Мучительно.

Наган к виску. Выстрел. Шестой. Милосердие.

Тишина опустилась тяжёлая, давящая. Дождь начался снова, мелкий, холодный. Капли барабанили по трупам, смывали кровь, разбавляли лужи. Шрам стоял посреди переулка, нож в одной руке, наган в другой. Оружие в крови, руки в крови, куртка в крови. Дышал ровно, спокойно. Пульс нормальный. Адреналин отсутствует. Просто работа. Рефлексы сработали, угроза устранена, задача выполнена.

Но внутри – ничего. Пустота. Холодная, абсолютная. Убил шестерых человек за минуту, профессионально, хладнокровно. Не почувствовал ничего. Ни злости, ни удовлетворения, ни сожаления. Просто ничего. Машина функционирует, выполняет задачи, не даёт сбоев. Но машина мёртвая. Внутри мёртвая.

Нож и наган упали на асфальт. Руки опустились, повисли плетьми. Шрам сделал два шага, прислонился спиной к стене, холодной, мокрой, грубой. Ноги подкосились, сполз по стене, сел на корточки. Дождь барабанил по голове, по плечам, стекал по лицу, смешивался с кровью на куртке.

Тишина. Только дождь, только ветер, только капли бьют по трупам монотонно.

И что-то внутри сломалось окончательно. Не треснуло, не надломилось – сломалось. Рухнуло, развалилось, превратилось в осколки. Дамба прорвалась. Пустота заполнилась болью, острой, невыносимой, всепоглощающей. Боль не физическая – душевная, глубинная, первобытная. Боль потери, одиночества, безысходности.

Горло сжалось. Дыхание сбилось. Глаза закрылись. Голова запрокинулась к небу. Рот открылся.

Вой.

Долгий, протяжный, звериный. Не человеческий крик – волчий вой. Одинокий волк, потерявший стаю, воет в пустоту, в ночь, в небо безразличное. Воет от боли, от горя, от отчаяния. Воет потому что нечего больше делать. Потому что жить дальше невозможно, умереть нельзя. Потому что все мертвы, все потеряны, все забыты. Потому что стаи больше нет. Только он. Один. Всегда один.

Вой эхом отразился от стен, покатился по переулкам, затих в дожде. Шрам сидел у стены, голова запрокинута, лицо мокрое – дождь или слёзы, не разобрать. Дышал рвано, тяжело, всхлипывал по-сухому. Плакал без слёз – механизм сломан, слёзы не идут, только судороги грудной клетки, только хрипы в горле.

Гарсия, Ларош, Дюмон, Малик, Сантос, Виктор, Милош, Драган, Казах, Андрей. Все. Все мертвы. Русская семёрка – мертва. Албанцы – мертвы. Вторая рота – мертва. Сто пятьдесят человек – мертвы. Стая мертва. Волк один.

Сидел час, может больше. Дождь не прекращался. Трупы лежали рядом, остывали. Кровь смывалась потоками в канализацию. Полиция не пришла – гетто, никто не звонит, никто не свидетельствует, никто не помогает. Мёртвые алжирцы – проблема алжирцев, решат сами, по-своему. Легионер белый, шрам на лице – найдут если захотят. Но не найдут. Боятся. Правильно боятся.

Встал наконец, медленно, тяжело. Тело ломило, рёбра горели – порез неглубокий, но болезненный. Собрал оружие, вытер о тряпку найденную, спрятал в карманы. Вышел из переулка, пошёл куда глаза глядят. Дождь смыл кровь с куртки почти всю. Прохожие мало, редкие, не смотрят, не интересуются. Марсель привык к странным людям ночью.

Дошёл до казарм к рассвету. Проскользнул незамеченным, в барак, на койку. Снял куртку окровавленную, засунул в мешок, завяжет камнем, утопит в порту. Обработал порез йодом, перевязал. Лёг, закрыл глаза, не спал. Лежал, смотрел в потолок, думал о ничего.

Надломлен. Окончательно. Безвозвратно.

Волк без стаи. Легионер без товарищей. Человек без человечности.

Машина функционирует. Но сломанная. И починить невозможно.

Контракт продлевать? Уволиться?

Не знает. Не важно. Куда идти – в войну или в мир – всё равно. Везде чужой. Везде одинокий. Везде мёртвый внутри.

Волк завыл. Эхо затихло. Стая не ответила.

Потому что стаи больше нет.

Никогда не будет.

Седьмой день отпуска. Бар другой, такой же грязный. Портовый район, докеры, бомжи, проститутки старые. Вино дешёвое, красное, кислое. Шрам пил медленно, методично, бутылка за бутылкой. Стол липкий, пепельница полная, окурки горой. Щетина неделями не брита, глаза красные, руки трясутся. Классический запой – глубокий, безразличный, безнадёжный.

За окном полдень, солнце яркое, город живёт. Внутри бара сумрак, запах пота и алкоголя, муха бьётся в стекло. Трое посетителей кроме Шрама – старик в углу, спит лицом на столе, два грузчика у стойки, спорят о футболе тихо, вяло. Бармен протирает стаканы, смотрит телевизор беззвучный.

Дверь открылась. Солнечный свет хлынул внутрь, резкий, слепящий. Силуэт в дверном проёме – высокий, широкоплечий, контуры чёткие. Вошёл, дверь закрылась, свет погас. Фигура двинулась к бару, остановилась у стойки, заказал воду. Голос низкий, ровный, акцент есть, но неуловимый – не французский, не английский, что-то восточноевропейское.

Бармен налил воду, мужчина выпил залпом, поставил стакан, оглядел зал. Взгляд скользнул по старику, грузчикам, остановился на Шраме. Пауза. Оценка. Узнавание. Мужчина двинулся к столу, медленно, уверенно.

Шрам поднял глаза, посмотрел. Высокий, метра под два, плечи широкие, грудь мощная. Блондин, волосы короткие, почти под ноль, скандинавского типа. Глаза голубые, холодные, оценивающие. Лицо грубое, шрамы мелкие – над бровью, на подбородке. Возраст тридцать пять – сорок. Одет просто – джинсы, рубашка чёрная, куртка кожаная. Но выправка армейская, осанка военная, движения контролируемые. Профессионал. Узнаёт таких за километр.

Остановился у стола, посмотрел на Шрама сверху вниз. Шрам смотрел снизу вверх, равнодушно, пьяно. Молчание секунд десять.

– Пьер Дюбуа, – сказал блондин. Утверждение, не вопрос. – Легион, вторая рота, Мали, Банги. Снайпер. Контракт закончился неделю назад. Сейчас в запое, седьмой день. Скоро или продлишь контракт, или уволишься. Или спьёшься окончательно.

Шрам молчал, смотрел. Кто этот человек? Откуда знает? Что нужно? Вопросы в голове, но озвучивать лень. Пить проще, чем говорить.

Блондин сел напротив, не спрашивая разрешения. Положил руки на стол, пальцы переплетены. Шрамы на костяшках, мозоли старые. Руки бойца, не офисного работника.

– Меня зовут Виктор Крид, – продолжил спокойно. – Работаю на частную военную компанию. Контракты по всему миру – Африка, Ближний Восток, Восточная Европа. Сейчас есть вакансия. Специфическая. Месяц работы, Украина, Чернобыльская Зона Отчуждения. Задачи простые: охрана учёных, патрулирование периметра, отпугивание сталкеров, зачистка бандитских групп если появятся. Лёгкие деньги.

Усмехнулся. Усмешка холодная, циничная. "Лёгкие деньги" – формулировка ироничная. Оба понимают что лёгких денег не бывает. Любая военная работа – кровь, риск, смерть. Вопрос только масштаба.

Шрам налил себе вина, выпил, посмотрел на Крида через край стакана. Молчал. Крид не торопил, ждал, смотрел спокойно.

– Зачем я, – Шрам наконец, голос хриплый, не использовал неделю. – Легионеров много. Снайперов тоже.

– Нужен русскоязычный, – ответил Крид просто. – Зона на границе Украины, Беларуси, России. Сталкеры в основном русские, украинцы, белорусы. Нужен кто понимает язык, менталитет, тактику. Плюс нужен профессионал, обстрелянный, хладнокровный. Послужной список изучил – Банги, Тессалит, Мали. Семьдесят подтверждённых убийств снайперских, плюс неподтверждённые. Выжил когда вся рота погибла. Профессионал высшего класса. Именно такие нужны.

– Откуда информация, – Шрам спросил, подозрительно. Легион не раздаёт личные дела, не публикует списки, не продаёт данные.

– Связи, – Крид усмехнулся. – Военные круги тесные, информация циркулирует. Кто-то из легиона работает на нас консультантом, передаёт имена перспективных кадров. Твоё имя в списке первым. Снайпер, русскоязычный, контракт закончился, в отпуске. Идеальный кандидат.

Шрам смотрел, оценивал. Крид не врал, похоже. Профессиональный вербовщик, опытный, знает как подходить, что говорить. ЧВК реальная, контракт настоящий. Вопрос – нужно ли? Зачем возвращаться в войну? Только вышел из одной мясорубки, зачем лезть в другую?

С другой стороны – альтернатива? Продлевать контракт в легионе – снова Африка, снова пустыня, снова смерти товарищей. Увольняться – куда идти? Во Францию не вернёшься, чужая страна. В Россию нельзя, бежал оттуда, забыл, закрыл прошлое. Гражданская жизнь? Работа? Семья? Невозможно. Он машина для убийства, инструмент войны. В мирной жизни сломается окончательно, сопьётся, застрелится, сгинет в канаве.