Текст книги ""Фантастика 2026-34." Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Анастасия Разумовская

Прощаюсь, успокоенный. Вижу, как Юна начинает позёвывать.

Это первый резервный план. Его Юна на себя взяла. Вторым я сам заниматься буду. Ох и тяжела ты, доля Верховного Координатора будущей транскосмической корпорации.

Тот же день, время 17:50.

Главное здание МГУ, ДК, танцкласс.

– Как же вы выросли! – восклицает Татьяна после оваций, что нам устраивает группа следом за нашей со Светланой танцевальной оргией.

– Я ещё расту, да, – без неприязни оглядываю остальных. Расшумелись.

Объективно мы только на подступах к самым лучшим, но даже пытаться не буду с ними всерьёз конкурировать. Вот и Татьяна замечает:

– Жалко только, что у тебя, Вить, честолюбия нет, – и вздыхает.

– Татьяна, чемпионские амбиции надо искать на других факультетах.

Опять вздыхает:

– Да ещё ходят слухи, что ты дипломный проект уже защитил? Скоро покинешь нас?

– Побуду ещё аспиратором, Татьяна. Какое-то время…

– Судя по твоей неудержимой стремительности, недолго, – пригорюнивается всерьёз. – Как бы ни пришлось искать Свете партнёра на смену.

Света, не меняясь в лице, как-то исхитряется молча показать, что другой партнёр ей ни на одно место не упал.

– Этот учебный год точно буду с вами, – обещаю твёрдо.

Мне деваться некуда. Пока я – несовершеннолетний, моя мобильность сильно ограничена.

– Следующий учебный год, скорее всего, тоже в университете проведу, – усиливаю свои обещания.

Татьяна светлеет лицом:

– Ну хоть так…

3 декабря, пятница, время 11:10.

Москва, Госдума, комитет по бюджету и налогам.

– Молодой человек, а вы не слишком торопитесь, – глава комитета Макарычев говорит с заметной ноткой барственного недовольства.

И даже не ответил на моё приветствие.

– А вам разве не говорили, что у меня защита на сегодня была назначена? И никаких возможностей перенести дату. К тому же я заместителя прислал, – киваю на Андрея Пескова, сразу отмечая его потерянный вид.

– Какая ещё «защита»? – Макарычев обращает величавый взор на помощницу, одну из своих комитетчиков.

Та смотрит в бумагах, кивает.

– И что с того? Это, знаете ли, ваш выбор, – главный по бюджету подпускает осуждение в голос. – Между личными делами и государственными. И мы видим, что вы выбрали.

– Прошу заметить, вы сильно заблуждаетесь, – пытаюсь ослепить присутствующих максимально обаятельной улыбкой. – Если так ставить вопрос, то я делал выбор между двумя делами государственной важности. Кто перед вами стоит и обсуждает государственной важности вопрос? Разве это не имеет значения? Вчерашний выпускник, пусть и главного университета страны, или кандидат физико-математических наук? Да, можете меня поздравить, можете не поздравлять, но полчаса назад ВАК утвердил мою диссертацию. Бумаги ещё совершат какой-то кругооборот, свидетельство получу через некоторое время, но фактически я уже имею научную степень.

– Поздравляем, – почти сквозь зубы выдавливает Макарычев.

– Спасибо. И вот для того, чтобы мои слова имели больший вес, я и не мог пропустить защиту кандидатской работы. Это мероприятие к тому же было запланировано намного раньше заседания здешнего, – делаю лёгкий наклон головой в знак уважения, – почтенного форума. Поэтому я утверждаю, что защита диссертации вовсе не моё личное дело. Касайся оно только меня, я бы настоял на переносе на другую дату. Мне спешить особо некуда. Зато теперь перед вами кандидат физико-математических наук, а не просто вчерашний студент.

– Михал Андреич, давайте перейдём к делу, – обращается к шефу один из членов-депутатов.

Взгляд у него выглядит чуть мягче. Продолжает он же, по разрешающему кивку:

– Скажите, Виктор Александрович, почему вы считаете ваш проект достойным бюджетного финансирования?

– Он нацелен на восстановление нашей страной лидерских позиций в космонавтике. Но если вы уверены… – запинаюсь на полном ходу.

Чуть не намекнул на то, что престиж и репутация страны для них – пустой звук. Сильно подозреваю, что для многих из них так и есть. Только вслух никто не признается.

– … если вы думаете, что развитие космонавтики нашей стране не так уж и нужно, то да. Неизбежно приходим к выводу, что финансировать наш проект нет необходимости.

– Космонавтика нашей стране нужна, – мягко обращается Митина. – Поэтому Роскосмосу каждый год выделяются большие средства.

– Не в коня корм, – замечаю я. – Роскосмос тридцать лет топчется на одном месте. Сейчас с нами конкурируют Индия и Китай, а скоро начнём сотрудничать на равных с каким-нибудь пакистанским космическим агентством.

– Что вы имеете против Индии и Пакистана? – тут же цепляется один из клевретов шефа, как я понимаю.

Они тут разделены на две партии: противников проекта и тех, кому наплевать. Прицепившийся – из вражеского лагеря. Пока говорю и осматриваюсь, мой голодный искин обрабатывает кучу информации – переглядывания, выражения лиц, улыбки и улыбочки – и выдаёт в виде лаконичной справки. Режим распознавания свой-чужой, ничего сложного. Хотя в данных обстоятельствах присутствующие делятся по системе чужой-никакой.

– У нас с ними ровные и даже дружеские отношения, – продолжает клеврет с нотками осуждения.

– Я не об Индии или Пакистане говорю, – поправляю с вежливой и глубоко спрятанной насмешкой. – Я говорю об уровне. Если Индия, Китай или, допустим, Япония – сильные развитые страны, то Пакистан, Таиланд, Аргентина и сотни других находятся в положении догоняющих. Нас сейчас догнали сильные страны, скоро достанут среднеразвитые государства, а там, глядишь, и слаборазвитые настигнут. А почему? А потому, что Роскосмос стоит на месте. Весь мир идёт вперёд, а он – стоит.

– И что произойдёт, если мы откроем вам финансирование? – с доброй улыбкой спрашивает Митина (справедливороска).

Тут же влезает клеврет с едким «прогнозом»:

– Российская космонавтика сразу совершит невиданный скачок и через год отправит экспедицию на Марс?

Ага, попробуй ещё раз, недоумок. Искин уже обдумывает ответы и весь диалог на несколько шагов вперёд.

– Это вопрос?

Клеврет отмалчивается, а Митина подтверждает с улыбкой:

– Да, вопрос.

– Через год – это вы сильно горячитесь. Всё-таки это сложнее, чем ребёнка заделать. Но лет через десять – да, будут экспедиции и на Марсе, и на спутниках Юпитера, и на Луне, разумеется. Хотя нет, – делаю вид, что запинаюсь. – Очевидно, что вы нам откажете, поэтому выход в Большой Космос состоится на год позже. Если прокатите нас в следующем году – на два года опоздаем.

– Откуда уверенность, что мы вам откажем? – в разговор вступает ещё один, из «никаких».

– Встретили меня недоброжелательно, – равнодушным пожиманием плеч показываю очевидность вывода, – отношение в целом – чуточку ниже нуля… Но давайте я продолжу перечислять плюсы от появления расходной строчки в бюджете на Ассоциацию «Кассиопея»?

Получаю согласие.

– Вы говорите, Роскосмос получает финансирование. Но если вы скажете главе космической корпорации, что немного урезали их долю в нашу пользу, то это будет для них мощным стимулом шевелиться. При этом вовсе не обязательно реально уменьшать объём выделяемых для них денег.

После короткой паузы продолжаю:

– Ещё один момент. Расходы на Ассоциацию и в дальнейшем космическое агентство надо считать комплексными, многоплановыми. Они будут стимулировать не только развитие космонавтики, но и высшее образование. Студенты десятков вузов получат сильную мотивацию лучше учиться, увидят захватывающую перспективу для профессионального и карьерного роста. Пусть место главного руководителя я резервирую за собой, но весь штат высшего руководства – заместители, руководители служб и подразделений – будет не меньше десятка человек. А будут ещё начальники цехов и КБ, инженерно-технические службы. Кроме физиков и математиков, нам потребуются юристы, экономисты, финансисты, энергетики, психологи, медики. Даже затрудняюсь назвать профессии, которые нам точно не понадобятся.

Про себя-то знаю, кто нам точно не нужен. Такие, как вы, карьеристы и зажравшиеся болтуны, сумевшие занять ключевые позиции в России.

– Строчка в бюджете на нашу Ассоциацию – не только стимул для национальной космонавтики и огромное содействие высшему образованию, но и убедительный сигнал всему нашему поколению. Призыв заняться делом грандиозной важности, а не бузить на улицах с глупыми плакатами наперевес…

– Продолжим после обеда, – хмуро оповещает председатель комитета, глянув на часы.

На полном скаку меня останавливает. Недоволен, небось, тем, что на целых пять минут на обед опаздываем. А я озадачен тем, что нас не послали сразу. Пока с нами говорят, надежда не уходит.

– Я уж думал – всё… – вздыхает Песков в столовой, больше похожей на не самый пафосный, но приличный ресторан.

А я борюсь с удивлением от здешних цен. Конечно, по давней традиции много не набираю, но винегрет и гречка с киевской котлетой, плюс турецкий кофе с зефиринкой еле дотягивают до ста сорока рублей. Мало отличается от бесплатного.

– Ты, Андрюша, неправильно ситуацию оцениваешь. То, что нам откажут, ясно с самого начала. На самом деле мы здесь не за финансированием. Оно нам нахрен не упало, если честно.

Каждый должен знать только то, что должен. Пескову о таком было неизвестно, поэтому он перестаёт есть, выпучив на меня глаза.

– Почему мне не сказал? – в голосе обида. Чисто ребёнок.

– Как это «не сказал»? – удивляюсь вполне искренне. – Разве я не говорил, что самое главное – приобретение опыта и налаживание связей?

– Мог бы и яснее выражаться…

– Так делать нельзя. Ты должен всем своим видом показывать сильнейшую заинтересованность в успехе дела. Иначе им станет скучно, и денег нам не видать. Никакого удовольствия, знаешь ли, видеть равнодушные лица тех, кого они одаряют своей милостью. Хочешь, чтобы я тебе всё говорил заранее?

– Не помешало бы… – бурчит Андрей.

– Вот и посмотрим, помешает или нет. Когда нам объявят, что шиш нам, а не деньги, ты должен принять угрюмый и похоронный вид. Сможешь так сыграть лицом, значит, можно доверять тебе тайны. Не сможешь – извини, готовься, что время от времени буду играть тебя втёмную. Готовься к по-детски непосредственной реакции. Они могут другое решение принять…

– Думаешь, могут выделить деньги? – Песков мгновенно возбуждается.

– Нет. Отказ может иметь разные формы, от прямого до обещания вернуться к вопросу позже. Через месяц или год.

Допиваем кофе, Андрей тоже соблазнился натуральным. Лично я большого отличия от банального растворимого не увидел.

Уходим, оставляя за спиной мерно шумящий, на три четверти заполненный зал. Действительных депутатов отличить от челяди очень просто – они преисполнены важностью и достоинством государственных мужей. Отцы, мля, русской демократии. Наши бюджетники такие же вельможи, забронзовевшие от гордого осознания того факта, что они ворочают даже не миллиардами, а триллионами. Пусть рублей, но если считать по реальному курсу рубля и доллара, по покупательной способности, то и в долларах госбюджет страны в целом выйдет не меньше триллиона.

Да, есть повод раздуть собственную важность до космических масштабов и впасть в грех спеси. Так на то и выданы пророком Христом десять заповедей. Праведник ли ты, если не желаешь жены ближнего своего, когда она страшнее крокодила? Да с фига ли? Ты – праведник, если она затмевает внешностью Уму Турман и Марго Робби, а ты всё равно не вожделеешь красавицу. При этом будучи в полной мужской силе.

Человека можно назвать порядочным, когда он успешно противостоит соблазну. А если искушения нет, то он не испытан, и о нём ничего сказать нельзя. Ни хорошего, ни плохого. К сожалению, находящихся передо мной не могу отнести к категории устоявших перед искусом гордыни. По крайней мере всех тех, с кем общаюсь.

– Надеюсь, вы помните, на чём остановились, – слегка брюзгливо говорит Макарычев. – Мы готовы вас ещё послушать. Но постарайтесь кратко.

– Да, помню. Остановился после того, как сказал, что финансирование нашего проекта носит комплексный характер. Это вложения в национальную экономику, космонавтику и высшее образование. Но не только…

– Финансирование Роскосмоса тоже можно расценить таким же образом, – срезает меня тот самый клеврет Макарычева, заслужив его одобрительный взгляд.

– Разумеется, – один из принципов дзюдо: поддаться, чтобы победить. – Однако для Роскосмоса смысл имеет только экономика. Работают предприятия, выпуская высокотехнологичную продукцию. При этом сохраняются высококвалифицированные кадры. Безусловно, это плюс. В какой-то мере происходит взаимодействие с вузами. Но на счет космонавтики вы маху дали. Она стоит на месте, то есть эффективность вложений в Роскосмос низкая. Не в коня корм. Единственный плюс – корпорация откровенно не разваливается. Пока ещё. Если продолжить аналогию с конём, то ему не дают сдохнуть, но и работать толком он не может. Но я продолжу. Перейду к тому, чего вложения в Роскосмос дать не могут.

Переждав лёгкое оживление на лошадиную метафору, продолжаю:

– Российская космонавтика получит сильный импульс, побуждение к развитию…

– Который кончится пшиком, – штатный оппонент не унимается.

– Откуда вы знаете? Надо выражаться точнее: он МОЖЕТ кончиться пшиком. Но чтобы выиграть, надо сделать ставку. А то получится, как в анекдоте, когда праведник жалуется господу, что тот ни разу не вознаградил его выигрышем в лотерею. И слышит в ответ: «Ну ты хотя бы разок-то купи лотерейный билетик».

Опять приходится давать паузу на реакцию слабого веселья.

– Ваш комитет имеет полное право отморозиться, но если мы найдём альтернативные источники финансирования, государство не будет иметь рычагов воздействия на наше агентство. Кроме косвенных. И права на прибыль, кроме стандартных налогов, разумеется.

– Нам налогов хватит, – тонко улыбается Митина.

Зря она так. Но свои планы выдавать не собираюсь. Если только чуть-чуть. Клеврет добавляет перцу:

– А найдёте? Альтернативные источники-то?

Совмещаю в голове оба замечания и готовлюсь бить по площадям. Щас на их головы посыпятся сильные удары. Сами подставились, я не виноват.

– Налогов с прибыли нашему государству никаких не будет, – первый ушат холодной воды. – Если в нас вложится не родная страна, а чужая – какой-нибудь инвестор из Таиланда, Марокко или Бразилии, – то кому пойдёт прибыль, когда она появится? Просто так нам кредиты никто не даст, нам придётся обещать хорошие условия.

– Никто вам их не даст, – бурчит недоброжелатель, – ни на каких условиях…

– Сильно сомневаюсь в вашем утверждении. Самая серьёзная угроза мировой экономики в последнее время – дефицит сфер возможного инвестирования. Грубо говоря, вкладывать реальные деньги некуда. Намного более вероятно, что к нам выстроится очередь инвесторов. И что скажут мои ребята, когда я приду к ним и передам вот это? – показываю кукиш и уточняю: – От вас.

Снова делаю паузу, на этот раз больше режиссёрскую. Депутаты хмуро и грозно молчат.

– При этом найдётся какой-нибудь южноамериканский или азиатский миллиардер, готовый в нас вложиться. Мои парни спросят: «Получается, что наше старшее поколение, наши отцы в нас не верят, а какой-то Чан Чун Ли из условного Сингапура или Ахмет-шах из Эр-Рияда поверили?» Что я им скажу? Конечно, отвечу, что, прежде всего, надо самим верить в себя. Но что они будут думать о вас и в целом о родном государстве? Ничего хорошего.

Опять молчат. Не ожидали такого? Держите ещё:

– Так что главная прибыль пойдёт не нашей Родине, а иностранцам. Но дело ведь не только в деньгах. Условия кредитования могут иметь не только финансовый аспект. Возможно, нам придётся создавать инфраструктуру и производственные мощности за границей. То есть в какой-то мере работать на иностранного дяденьку. И виноваты в этом будете вы.

– Всё сказал? – Макарычев реагирует несколько грубо.

– Да, – сажусь в кресло с чувством, как после хорошо отыгранного концерта.

– Ну ты им и врезал! – громко шепчет на ухо Песков.

На этой многозначительной ноте слушания заканчиваются. Проще говоря, нас вытуривают. С обещанием подумать над нашим запросом.

Глава 5
Уроки памяти

4 декабря, суббота, время 19:15.

МГУ, Главное здание, сектор В, 16 этаж, комната Колчина.

– Лёня, вали уже, – не церемонюсь с соседом, которому трудно найти в себе силы отлипнуть взглядом от Светланки и лишиться её очаровательного общества.

Вот я ему и помогаю.

– Мне встать, что ли? – следует грозный вопрос не желающему реагировать быстро Леониду. – Ты же знаешь, что будет. Если я встану, ты ляжешь.

– Ви-и-ить, ну что ты так грубо? – хихикает Света. – Он же нам не мешает.

– Не понял? – теперь грозно смотрю на подружку. – Я те после всё объясню. А сейчас отодвинься, попробую в прыжке с места до него достать…

Не успеваю. Почувствовав, что его физическое благополучие повисает на волоске, Лёня шустро исчезает за дверью. Ладно, мне же проще, лень с кровати вставать. Когда Света запирает за ним дверь, обращаюсь к ней. Обещания надо выполнять. Всегда. Даже угрозы любимой девушке.

– Поясни-ка мне, что за гнусные намёки слышу от тебя?

– Какие намёки? – девушка натурально не понимает.

– Как «какие»? Что значит «он нам не мешает»? Третий – нелишний, что ли? Тройничка захотелось, грязная развратница?

Приходится терпеть атаку разгневанных и прекрасных глаз и град ударов кулачками. Наконец девушка успокаивается, улёгшись спиной мне на живот.

– Всё-таки девушкой быть так тяжело… – и вздыхает. Искренне так, с философским настроем.

Дальше замечает мой сочащийся едкой насмешкой взор. Я не виноват, само прорвалось!

– Что-о-о⁈ Скажешь, не так?

– Не, какие-то трудности есть, но они от природы, физиологического порядка. Месячные там, беременность… но жаловаться на это глупо.

– Это почему⁈ – меня в упор сверлят прекрасные девичьи глаза.

– Почему, почему… лет сто – двести назад беременная крестьянка жнёт поле, её настигают схватки. Она рожает, завязывает пуповину ребёнку, кормит его грудью и продолжает жать поле. Рожали по восемь – десять детей в среднем. И никто не жаловался на тяжёлую долю. Сейчас родят одного, потом всю жизнь рассказывают, как это тяжко и невозможно. А всё почему?

– Почему? – хмурится девушка.

– Потому что избаловали вас, девчонок, вконец, – припечатываю без церемоний. – Сами не понимаете, насколько хорошо вы живёте.

Светлана поворачивается боком, чтобы не коситься на меня. Легонько, пока легонько, втыкает в грудь острые ноготочки.

– Ты просто в нашей шкуре не был, поэтому так говоришь. Ты абсолютно неправ. Вам, мужчинам, живётся намного проще.

– Проще – может быть. Но проще – не значит лучше.

– О хосподи! – она закатывает глаза. – Да вам даже утром собираться – никаких проблем. Краситься не надо, умываетесь, раз – и всё! Одеться – минутное дело!

В чём-то она права, конечно. Но стратегически – ни разу! Её послушать, так лучше крестьянкой быть и горбатиться с утра до вечера по хозяйству. А что? Зато как трудно жить дворянкам, которым корсет затяни, лицо белилами замажь, духами напрыскайся, юбку с каким-то колокольным каркасом нацепи – хрен его знает, как оно называется. Потом взять сумочку, муфточку, веер, ещё хрензнат что. Хлопот полон рот, не то что у крестьянки. Встала с утра, холщовую рубаху поверх дерюжной юбки – и вперёд, навстречу трудовым подвигам.

Примерно так и излагаю. За исключением крепких выражений, которые так и просятся с языка.

– Ты в качестве сложностей жизни выставляешь то, к чему вы сами стремитесь. Вам это нравится, вы это любите, вас хлебом не корми – дай принарядиться и приукраситься. И ты сейчас набираешься наглости говорить, что это настоящие трудности жизни? Свет, я скажу прямо и честно: вы с жиру беситесь.

– Всё равно вам легче и проще живётся, – смешно сжимает губки.

– Давай сравним? – предлагаю с лёгкостью и явным ехидством.

– Попробуй, – Света тоже глядит со скептической насмешкой.

– Начнём с детства. Скажи, тебя родители в детстве наказывали? Я имею в виду – серьёзно. К примеру, били ремнём, тростью, шлангом или чем-то подобным?

– Ты что, очумел⁈ – девичьи глаза увеличиваются до анимешных размеров. – Нет, конечно!

– А как тебя наказывали? – натурально вопрос интересный.

– Гм-м, мама что-то строго скажет, пальцем погрозит… – Света отвечает не сразу, приходится копаться в памяти.

– Что, даже ни разу в сердцах по попе не шлёпнули? – всё любопытнее и любопытнее.

– Может, и шлёпали. Не помню. Я послушным и покладистым ребёнком была.

– И росла как нежный ухоженный цветок в теплице. Под защитой любящих родителей, – суду всё ясно.

Даже без её рассказов по ней самой видно, что росла счастливым и любимым чадом.

– У тебя тоже нормальная, хорошая семья… что⁈ – Света замечает мою гадкую ухмылку.

– В принципе, да. Обожаю брата, вот сестричка появилась, с отцом отличные отношения. Отец любит жену и нас. Всё хорошо, кроме одного – свою мачеху ненавижу люто… – на секунду смолкаю, утишая всколыхнувшуюся в груди тёмную волну. – Вот такая, мля, диспозиция. У нас тоже дружная семья, все всех любят за одним исключением: я мачеху ненавижу, а она меня боится.

– Но это мачеха, – Света находит существенное возражение. – Лично тебе не повезло, и всё. А чего ты так на неё взъелся? В чём она виновата? В том, что замуж за твоего отца вышла?

Недолго раздумываю, но аргументы нахожу быстро:

– Сказку о Золушке ведь знаешь? Тоже злая мачеха и всё такое. Заставляла работать с утра до ночи, но заметь: ни в текстовом варианте, ни в киношном – нигде не было упоминаний, что мачеха била падчерицу смертным боем. В этом разница. Специально в эту тему не углублялся, но мне почему-то чудится, что женщины к падчерицам относятся всё-таки мягче, чем к пасынкам.

Немного подумав, начинаю развивать тему в другом направлении:

– Согласен, мачеха – частный вроде бы случай. Но характерный. Ты просто не понимаешь, какой он, мужской мир. Ладно, лупила меня эта тварь, – опять не удерживаюсь от крепкого слова, – чем попало. Но ведь сколько раз мне в детстве приходилось драться. Тебя когда-нибудь на улице били? Вот ты вышла во двор погулять, а тебе – хренак кулаком в морду и пинка под рёбра?

– Чего? Совсем обалдел?

– Моя вражда с мачехой – частность, конечно, но, вообще-то, мальчики перманентно в режиме войны находятся. С самого детства. Ты думаешь, почему я так лихо драться умею? А вот ты – ни разу.

– Ну вот ещё…

– Ни на какие мысли не наводит? Кто умеет драться и воевать? Тот, кому всё время приходится это делать. И не только кулаками. Почему ты не умеешь? А потому, что тебе этого не надо. Потому, что ты изначально защищена со всех сторон. И после этого ты нагло утверждаешь, что тебе живётся труднее, чем мне.

Света замолкает, смотрит долгим взглядом. Какая необычная ситуация! Женщина уступает в споре? Не, так не бывает, позже скажет своё веское и непререкаемое слово.

– Вот мне шесть лет, я выхожу во двор и точно знаю: статистически в одном случае из трёх буду жестоко бит. И что делать? Вступать на тропу войны, что ещё! Постепенно научился бить в ответ. Отрочество было весёлым, есть что вспомнить. Синяки и ссадины уже шли фоном. Научился организовывать массовые драки. Дворовая компания, потом школьная. В одном побоище мы, второклассники, с четвероклассниками сцепились. Мы им наваляли, но одному моему однокласснику руку сломали. У тебя такое часто бывало?

Ответом молчание и выражение лица – ты что, с ума сошёл?

– То есть ни тебе, ни твоим подругам ни разу не ставили синяков на пол-лица, не ломали кости, не пускали кровь? – молчание, на которое подпускаю едкую издёвку: – А что так? Ведь у вас такая тяжёлая жизнь, такая тяжёлая!

Легонько бьёт меня кулачком в грудь, будто боится больно сделать. Кое-что вспоминаю:

– Ну-ка подожди…

Приподнимаюсь, поддёргиваю штанину, Света глядит с недоумением.

– Ага, не сошёл ещё, – смотрю на небольшой шрам, выгнув наружу ногу. – След от ножа. От удара в корпус сумел уклониться.

Кладу ногу на место. Но после того, как девушка осторожно касается пальчиком.

– В твоё прекрасное тело ножи не втыкали, нет? – любопытствую не без ехидства. – С целью убить?

Всё. Лишил девушку дара речи. Окончательно.

– Ой, а почему? Ведь у вас, девочек, такая невыносимая жизнь, полная смертельных опасностей, – едкость моего тона достигает степени змеиной ядовитости.

Лицо Светы становится жалобным, безмолвно девушка просит: «Ну хватит!»

Постепенно выплеск тёмной волны, сделавший мою речь настолько ядовитой, спадает. Размышляю. Есть время перед отбоем.

– Останешься у меня? – спрашиваю мимоходом, девушка кивает.

– Тебя что, мачеха избивала?

Кто бы сомневался, что девчонке понадобятся подробности. Но она тут же идёт на попятный:

– Хотя не надо, не рассказывай. Как-то всё это чересчур ужасно, – Света водит ноготками по моей груди, провоцируя тёплую волну блаженства.

– Пожалуй, всё-таки надо выложить, потому что заметил очень интересную вещь – мне становится легче.

Носить в себе ненависть, как оказалось, тяжело. Избавиться от неё общепринятым брутальным способом «око за око» нельзя. Не избивать же мачеху палкой до потери сознания!

– Собственно, позже я ей всё-таки отомстил, – размышляю вслух. – По здравому размышлению, она дала мне очень полезный урок. Любое нападение извне можно остановить только силовым путём, применением ответного насилия…

Хм-м, это своего рода особый язык общения. Открытый конфликт очень быстро выявляет кто есть кто. И если ты терпила, то терпи дальше, терпи до последнего, пока тебя окончательно в асфальт не втопчут. Если же ты – боец, то велкам, встраивайся в уважаемую иерархию настоящих людей.

– Есть я, моё тело, моё сознание и рассудок – моя личная суверенная территория. Нападение на мою территорию, откровенное насилие можно остановить только силовым, физическим или моральным противоборством…

Светлана внимательно слушает, я продолжаю. Тон мой философски спокойный, и она расслабляется. Хмыкаю, это она зря.

– Это очень полезный и главный урок, который получил от мачехи. Она обожала меня бить. Возможно, безответность жертвы – главная причина развития садистских наклонностей агрессора, – ещё одна серьёзная мысль, надо попробовать её позже углубить. – Самый первый мой эксперимент был весьма познавателен. Любимая процедура в исполнении мачехи – нахлёстывание ремешком по вытянутым вперёд рукам. С нарастающей силой. Главная цель – добиться рыданий, так сказать, явного вида страданий.

Света ахает, прижимает руку к губам, в глазах плещется ужас. Слушай, девочка моя, слушай, а то, мля, жизнь твоя беззаботная кажется тебе тяжкой. Слушай быль о реальной жути.

– Эксперимент состоял в том, что я твёрдо решил не поддаваться и не плакать. Мне удалось. Морщился, шипел, но ни одной слезинки мачеха так не увидела. Зато мне стало кристально ясно – сама она не остановится. Я убрал руки, когда понял, что ещё пара ударов – и кожа лопнет…

– Ой, хватит! – Света вскрикивает и зажимает руками уши.

Усмехаюсь. Глажу успокаивающе по коленке:

– Да всё, всё… самое страшное кончилось. И тогда же всё кончилось, когда я руки убрал. – Светино любопытство, которому способствует моё спокойствие, побеждает. – Не вот прям сразу, но пытка прекратилась. Она, конечно, завизжала, потребовала снова выставить руки, но я ей кукиш показал. А когда замахнулась ремнём уже куда попало, я напал на неё и сильно укусил.

Смеюсь. О победах всегда приятно вспоминать.

– С того дня эта шаблонная пытка больше не применялась. К тому же позже, когда родителей не было дома, я нашёл этот ремешок и разрезал его на мелкие кусочки. Не удержался от соблазна оставить обрезки на виду. Мачеха мгновенно всё поняла. Она даже отцу пожаловаться не могла, потому что несколько дней заставляла меня носить рубашки с длинным рукавом. И стоило мне только при отце надеть футболку, как уже ей от него прилетело бы. Пусть даже только морально.

– Больше она тебя не била? – осторожно, очень осторожно вопрошает Света.

– Какое-то время. Но ремнём уже никогда. Мне, шестилетнему…

– Тебе тогда шесть лет было⁈ – опять в прекрасных глазах плещется непонимание и смятение.

– Пять-шесть, как-то так. Я не помню, когда это началось. Точно знаю, когда закончилось. Только тогда, когда я сам это прекратил. Путём активного противоборства. Через месяц примерно мачеха снова впала в раж и сильно избила меня шваброй. Боялся, что ребро сломала, но нет, вроде обошлось ушибом. А вот трещина в верхней челюсти точно была. Толком есть не мог больше недели. Сотрясение мозга тоже было, голова несколько дней болела непрерывно…

– Ви-и-и-тя, – жалобно тянет Света.

– Ты спросишь – за что? Это тоже забавный момент, – безжалостно продолжаю, девочка должна знать о подобных кошмарах, иначе никогда не поймёт, насколько сама она счастлива с самого детства. – Когда Кир что-нибудь вытворял, мачеха наказывала меня. Дескать, ты виноват, не досмотрел. Киру вообще никогда ни за что не прилетало. Наказание было моей привилегией. В тот день Кир вазу разбил. Добро была бы дорогая, китайский фарфор там, ещё что-то такое. Нет, обычный ширпотреб за три рубля в базарный день. В магазинах такие рядами стоят.

Тут я гадко усмехаюсь.

– С того дня мачеха угодила в мои руки полностью. Отец чуть не убил её за это. Хорошо, успела спрятаться и прикрыться Киром. А я пригрозил, что стоит мне только сделать один звонок в полицию, и её реально за решётку упрячут. Как минимум условно дадут. Ребёнка ведь до полусмерти избила. Подручными средствами. Да ей все соседи вслед бы плевали! Ославил бы на весь город.

Что-то я увлёкся, Света совсем скуксилась.

– Но я не об этом. Мачеха научила меня противодействовать насилию со стороны. После того избиения Кира на неделю отправили к бабушке. Он не мог рядом со мной находиться. Как увидит моё опухшее и синее лицо, впадает в истерику. Когда Кир вернулся от бабули, а жизнь – в свою колею, я перестал впускать родителей в нашу комнату. А мачеху в квартиру. Она раньше отца приходила на час-полтора. Я закрывал замок изнутри, блокировал его и не впускал её до тех пор, пока домой не возвращался отец. Он тоже попал в число пострадавших. Так-то придёт домой – ужин готов, а тут приходится ждать…

Света находит способ прервать повествовательную жуть, занимается приготовлением чая. Но за чаем продолжаю:

– Да не бойся ты! – успокаиваю подружку. – Дальше всё спокойно было. Папахен уговорил меня в итоге открывать дверь мачехе, но я запирался от неё в комнате и не выходил, пока он не появлялся в квартире. Впоследствии мне приходилось родителей воспитывать, но это была уже борьба, так сказать, на дальних подступах.

С удовольствием втягиваю чайный запах и перехожу к выводам:

– Итог мачехиных уроков такой: внешнюю агрессию можно остановить только встречным насилием. И ничего в этом плохого нет. В качестве агрессора может оказаться даже друг, и своим противодействием ты показываешь ему, что он заходит за красную линию. Вот как Лёня сегодня. Я могу впустить приятеля или друга на свою территорию. Но только на моих условиях и на время. Не понимает? Или делает вид, что не понимает? Приходится усиливать давление вплоть до угроз физической расправы.