Текст книги ""Фантастика 2026-34." Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Анастасия Разумовская

Соавторы: Сим Симович,Сергей Чернов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 196 (всего у книги 362 страниц)

– Ну… не совсем он. Чернавка принесла. Но Анри понял, что я была в комнате.

– М-м. Вы поэтому его убили?

– Я его не убивала! Это он хотел меня убить… А я попросила дать мне возможность поесть…

Румпель бросил на меня взгляд искоса.

– Зачем?

– Время потянуть. Что тут непонятного?

– Зачем?

– Ну вдруг бы я что-нибудь придумала.

– А меня позвать было бы не лучше? – бесстрастно поинтересовался капитан.

– А ты заберёшь моего ребёнка.

Румпель с любопытством посмотрел на меня.

– Я так сказал?

– Нет. Но это очевидно.

– А. Дальше?

– Дальше король начал пить вино, а потом попытался меня убить…

Я запнулась. Говорить, что Бертран едва не продырявил дядюшку шпагой?

– Продолжайте, продолжайте, – подбодрил меня капитан.

Но прежде, чем я решилась, в коридоре послышался какой-то шум. Тонкий голосок с кем-то спорил, а затем двери распахнулись и в комнату влетела раскрасневшаяся…

– Белоснежка? – ахнула я. – Что ты…

Но девочка уставилась на тело отца. Глаза её расширились, губы задрожали.

– Папа!

Она бросилась на его тело, обняла. У меня сердце сжалось.

– Нужно как-то её увести отсюда, – прошептала я и просительно посмотрела на Румпеля.

Однако капитан смотрел не на меня, а в коридор, где мялись растерянные стражники.

– Папа! – Белоснежка разрыдалась, схватила отца за руку. – Папа! Они его убили… Его убили!

Я вздохнула, подошла, присела рядом и обняла девочку за плечи.

– Милая, я понимаю… Но тебе не надо на это смотреть. Пойдём, я провожу тебя…

Белоснежка отпрянула и дико глянула на меня.

– Понимаю, это ужасно, – продолжала я пытаться успокоить девчушку. Ну, насколько это было возможно в этой ситуации. – Но сейчас не надо мешать капитану Румпелю. Он непременно найдёт убийцу. Отец очень любил тебя, и он не хотел бы, чтобы ты плакала…

Я несла всякий бред, не зная, что вообще можно говорить в таком ужасном положении, но девочка вдруг вскочила на ноги и пронзительно завизжала. А потом вытянула руку и, указывая на меня, громко приказала:

– Стража, взять! В темницу её! Она убила па… короля!

Я замерла от неожиданности. Стражники тоже захлопали глазами.

– Ты с ума сошла? Слушай, я понимаю, у тебя стресс, но…

– Папа умер, а, значит, теперь ваша королева – я! – завопила Белоснежка. – Я! Я! Слышите?! Немедленно бросьте убийцу в тюрьму! Я приказываю!

Вот это… засада. Но девчонка права: после смерти Анри все права на престол переходили к ней. А, значит…

Первым очнулся Румпель.

– Ваше величество, – обратился он к ребёнку, – пока нельзя точно сказать, кто именно убил вашего отца. Не стоит делать поспешных…

Принцесса повернула к нему злое, залитое слезами лицо:

– Заткнись и выполняй приказ. Я знаю, это – она. Она нарочно вышла замуж за моего отца и… Это она. Выполнять приказ!

– Ты ошибаешься… – начала было я, но Румпель, коротко поклонившись, кивнул стражникам.

Высоченные мужчины шагнули в комнату, заломили мне руки и вытащили в коридор.

– Это ошибка! – закричала я. – Румпель, но ты же знаешь…

– Приказ есть приказ. Но… ты помнишь: мы можем заключить сделку.

– Иди ты, знаешь куда? – прошипела я.

– Куда её? – пробасил стражник, когда мы отошли на какое-то расстояние. – В темницу Потаённой башни?

Я содрогнулась, вспомнив темноту, решётки, скелеты.

– Нет, пожалуйста, только не туда! – взмолилась отчаянно. – Там я сойду с ума.

Румпель хмыкнул.

– Сделка?

Я задрожала.

– Что ты хочешь?

– А это правильный вопрос. Имя твоего ребёнка?

Как же мне не хотелось называть этому монстру даже имени! И всё же… имя это всего лишь имя. К тому же, оно не самое редкое…

– Аня.

– Отведите её в Королевскую башню.

– Там, где была…

– Да. Туда.

Румпель развернулся и ушёл, а меня потащили в боковой коридор, затем втолкнули на узкую, каменную винтовую лестницу в стене, протащили на самый её верх и, совершенно потерянную, дрожащую от страха, бросили в небольшую комнату. Дверь за мной грохнула, в замке провернулся ключ.

Я без сил опустилась на пол и обхватила колени руками. Вот тебе, Майя, и Юрьев день…

Глава 9. Пирожки и пряники

Я поплакала. Потом поплакала ещё немного. Затем мне надоело. Глаза щипало от слёз, нос распух от соплей, голова болела… Дурная какая-то сказка, честно говоря. Слишком всё натуралистично.

Итак, что мы имеем? Мой «муж» погиб. Я в тюрьме. Чудесно. Судьба как будто толкает меня по пути Злой королевы вперёд. А я ведь рассчитывала обмануть рок: подружиться с Белоснежкой, сохранить жизнь королю. Но нет, нет. Основная канва сюжета оставалась верной сказке. С нюансами, конечно. Я, например, не припомню, чтобы у братьев Гримм отец Белоснежки был тем самым Синей Бородой… И вообще, Синяя борода – сказка Шарля Перро. Может, в этом всё и дело? Один знал одну часть сказки, другой – другую…

– Майя, ты не о том думаешь! – прошептала я самой себе и принялась простукивать стены.

Я сбила все костяшки пальцев на руках, но так и не услышала никаких подозрительных звуков. Легла на узкую кровать и уснула.

Утром долго лежала и смотрела в потолок. А что я могла сделать?!

Маленькая комнатка: два шага в ширину, четыре – в длину. До потолка я достаю вытянутой рукой. Тяжёлая, низкая дверь надёжно заперта. Маленький столик, больше похожий на табурет. Узкая кровать, шириной, наверное, сантиметров семьдесят-восемьдесят. Небольшая ниша, отгороженная полотняной тканью от комнаты. В нише – круглая дырка в полу. Видимо, подобие туалета. Но дырка, конечно, узкая: рука бы пролезла, две тоже, а вот тело – нет. Одна радость – напротив двери под самым потолком – полукруглое окошко. С решёткой, несколько ржавой, всего из двух прутьев, но каждый из них – с моё запястье.

Снаружи загрохотали замки.

Напасть на охрану? Скрутить руки, переодеться в одежду стражника…

Огромный бугай с плечами такими широкими, что по ним можно было на лыжах кататься, внёс поднос с миской. Поставил на стол.

– Обед.

– Доброе утро! – мило улыбнулась я.

– Казнь на закате, – известил он. – Ужина не будет.

Маленькие глазки-буравчики уставились на меня, а затем стражник просто вышел. Запер дверь.

Я поднялась, подошла. Гречневая каша с маслом. И два маленьких пирожка.

У меня несколько часов, а никаких идей как сбежать у меня не было. Подумать только! Белоснежка казнит Злую королеву! Как-то неправильно, не находите?

Я принялась мерить шагами камеру вдоль, поперёк и по диагоналям. Что делать? Что делать? Неужели придётся звать на помощь Румпеля? Нет-нет, надо что-то придумать!

– У тебя пирожки с капустой или с рыбой?

Бертран! Как всегда, только думать мешает!

– Не знаю, не смотрела, – огрызнулась я, продолжая ходить и напряжённо перебирать все известные мне варианты побегов.

Через вентиляцию? Ага, конечно! Тут и слова-то такого не знают…

– Так посмотри.

Бертран? Э-э-э… В смысле?

Я резко обернулась и увидела его красно-рыжую башку в окне. Она с надеждой смотрела на меня.

– Ненавижу с капустой, – пояснил печально. – Давай махнёмся?

Я подбежала к окну, затем метнулась обратно, подтащила стол, сняла с него миску, положила на кровать, взобралась и выглянула.

Бертран висел на верёвке, которая уходила вверх.

– Ты откуда тут? Как?

– Пирожки, – ворчливо напомнил он.

Я чуть не выругалась. Слезла, разломила пирожок.

– С рыбой.

Глаза Бертрана вспыхнули радостью.

– Махнёмся?

– Сначала ответь.

– Ну… Дядя обожал меня под арест сажать, то за одно, то за другое. Такое вот тупое наказание за всякую ерунду. Со временем я расшатал решётку так, что она стала выниматься из пазов, притащил верёвку и всякое разное. Короче, обустроился. Моя камера в той же башне, что и твоя, только этажом выше.

– То есть, дядя всегда сажал тебя в одну и ту же камеру?

Бертран хмыкнул:

– Нет, конечно. Но в башне их всего две.

– То есть… Мою ты тоже обустроил?

– Ну конечно! Я ж не знал, куда меня посадят в следующий раз.

– И решётка…

– Ну да!

– Тогда – заходи. Мои пирожки – твои.

Бертран обрадовался, раздвинул прутья решётки и ногами вперёд соскользнул в окно.

– А верёвка? Стража её не заметит?

– Не. Они никогда не смотрят наверх.

Бертран с наслаждением запихнул пирожок в рот, закрыл глаза и зажмурился от удовольствия. Прожевав, вздохнул:

– Никто не готовит пирожки так вкусно, как Беляночка, тюремный повар. У неё лёгкая рука…

– Беляночка? У неё ещё сестра Розочка, да?

– Угу.

И он принялся за второй пирожок.

– Меня на закате казнят, – пожаловалась я. – По приказу Белоснежки.

Бертран дожевал.

– Чёрт, – расстроился похоже, – досадно… Готов составить тебе компанию до вечера и… Скрасить последние часы.

Он вдруг хитро улыбнулся, притянул меня к себе с явным намерением целоваться. Я слегка ударила кулаком в его плечо:

– А спасти меня? Нет такого желания?

Кот растерялся. Видимо, подобная мысль в его голову не приходила.

– А как? Я, конечно, могу поговорить с Белоснежкой…

– Побег. Можно на твоей верёвке спуститься вниз…

– На закате, говоришь? Значит, будет светло. И как ты пройдёшь мимо стражи?

Я притворно вздохнула:

– Придётся, видимо, обращаться к Румпелю. В этом королевстве, кажется, только он способен на что-то…

Бертран нахмурился. Поморщился.

– Ты давно исповедовалась?

***

Священник в чёрной сутане и белой рубахе поверх неё – не рубахе, тунике? не знаю, как это правильно называется – вошёл в камеру, сбросил с плеч просторный серый плащ, встряхнул с него снег и посмотрел на женщину, лежащую на кровати.

– Милость Божия с нами, дочь моя. Поднимайтесь.

– Не-ет! – простонала несчастная и всхлипнула под одеялом. – Простите, отец мой, но мне так стыдно от тьмы грехов моих, что я не могу смотреть на ваш светлый лик.

Голос был тонким, почти пищащим, и исполненным жеманства.

– Хорошо, – падре вздохнул, поискал глазами куда повесить плащ, не нашёл. Положил на стол. – Покайтесь, дочь моя и…

Он притянул табурет к кровати, прочитал положенные молитвы на латыни, осенил себя крестным знамением и сел.

– Я никогда не исповедовалась прежде, отец мой, – всхлипнула женщина.

Она лежала, поджав ноги к груди, полностью накрытая одеялом.

– Что ж… Когда-то нужно начинать.

– Когда мне было семь лет, я украла кошелёк. Накупила на все деньги конфет. А потом раздавала их за поцелуи…

– Что ж… дети есть дети. Продолжай.

– Украла рыбу со стола, а когда кухарка пожаловалась и меня наказали, подложила ей в только приготовленный кекс живую мышь…

Падре вздохнул.

– Майя, милая, мы так с тобой не успеем до заката. Оставь детские грехи. Бог простит их…

– Я не хочу умирать! – всхлипнула несчастная. – Падре, я не хочу умирать!

– Тебе нужно смириться, дочь моя. Мы все умрём рано или поздно. Продолжай.

– Мне было четырнадцать лет, когда я потеряла девственность… Но мне так стыдно, падре, пожалуйста, наклонитесь ниже, я вам на ухо расскажу…

– Не стоит, дочь моя. О блуде не стоит рассказывать подробнее.

– Но там не только блуд! Блуд это, в конце концов, такие мелочи… приятные…

Падре покраснел. С упрёком взглянул на одеяло.

– Нельзя так говорить, дочь моя! Грехи все ужасны…

Одеяло всхлипнуло.

– Я не могу произнести вслух то, что было потом. Мне ужасно стыдно, святой отец.

– Но мы здесь одни, тебя никто не услышит!

– А мухи?

Падре снова тяжело вздохнул. Наклонился… Под одеялом что-то горячо зашептали, и тонзура священника начала наливаться алым. Однако, прежде, чем она побагровела, одеяло внезапно взбрыкнуло, обхватило его за шею, повалило на кровать, забило рот…

– Простите, святой отец, – выдохнул тоже весь красный и взлохмаченный Бертран, садясь верхом на пытающегося вырваться священника и крепко связывая его руки верёвкой. – Последний мой грех: обман священника и непослушание властям. Каюсь.

– А одежду снять? – хмуро уточнила я, откинув полотняную завесу нужника и выходя в комнату.

– Тебе и плаща хватит. А красть у падре нехорошо.

– Какая разница: плащ украсть или сутану?

– Не кощунствуй!

Бертран возмущённо взглянул на меня, и я поняла, что разница есть. Кот заботливо накрыл священника одеялом. Он уже заменил его угол во рту пленника кляпом, боюсь даже представить, из чего сделанным.

– Ну вот, я выйду из башни, а дальше? – спросила я, набрасывая плащ на плечи, а капюшон на голову.

– Помнишь, какой дорогой тебя привезли?

– Да.

– Дуй по ней. Стражникам на входе скажешь, что тебя вызвали к умирающему. А в городе постарайся потеряться. Сегодня воскресенье, базарный день. Гуляющих будет много. Ну и переоденься. Иначе найдут.

– А дальше?

Бертран пожал плечами:

– Потом придумаем.

– Придумаем? Мы с тобой? Но тогда надо договориться, где мы встретимся…

Кот покосился на мычащего падре, затем ловко накрыл его голову подушкой и прошептал:

– На базаре. Я тебя найду.

– А сам как убежишь?

Парень насмешливо взглянул на меня:

– Беги. У тебя времени мало.

Я направилась к двери. Обернулась:

– Слушай, а то, в чём ты каялся… Ты же придумал, да?

Его глаза сверкнули возмущением:

– Нельзя лгать на исповеди! – наставительно ответил он.

Понятно.

Я постучала и, стараясь подражать старческому голосу священника, просипела:

– Исповедь завершена.

Дверь грохнула и открылась. Я невольно обернулась. Бертрана уже не было.

– Чёй-то с ней? – угрюмо спросил стражник, кивнув на тело, мычащее на постели.

– Женщины, – устало отмахнулась я. – Рыдает о грехах.

И вышла. Мужик понимающе кивнул, плотно затворил дверь, грохнул щеколдой.

Я пошла вниз по винтовой лестнице, низко склонив голову. Сердце билось пойманным щеглом. Пришлось чуть приоткрыть рот, чтобы дышать. Неужели, свобода? Впервые за долгое время…

Винтовая лестница вывела в коридор. Я пошла по нему. Здесь суетились слуги и, проследив откуда идут те, у кого на плечах не растаял ещё снег, я поспешила в ту сторону. Чёрная лестница вывела меня во двор. Я обошла королевский замок. Погода стояла удивительная: ярко светило солнце, но при этом из редких белых облаков сыпался снег. А вернее, снежная крупа. Стараясь не сорваться в бег, двинулась по аллее между стриженных туй, и та вывела меня к готическим воротам, которые охраняли рослые стражники.

– Святой отец? – забасил один из них, вытирая заиндевелые усы.

Хорошие усы. Длинные. Наверное, должны закручиваться кольцами, но сейчас они свисали почти до ключиц. Я закашляла, прикрывая рукой горло. И только сейчас поняла, что обута в женские туфельки. Ох ты ж…

– Исповедь. К умирающему, – просипела, изо всех сил делая вид, что глобально простужена.

Меня пропустили.

Но выдохнула я только, когда пересекла подъёмный мост и по тропинке между каких-то обнажённых деревьев спустилась с холма в город.

Здесь действительно царило оживление. Толпы народа запрудили улицы. Мамашки с детьми, подростки, солидные мужчины с брюшками, молодые девицы, то и дело хихикающие и заливающиеся румянцем, парни, всячески бросающие влюблённые взгляды направо и налево – все они были разряжены в цветастую одежду, преисполнены веселья и предвкушения чего-то эдакого.

Я шла и шла, с любопытством оглядываясь.

Европейский город. Узкие улицы, высокие черепичные крыши. Гладкий булыжник под ногами. Я направилась в ту же сторону, куда и основная масса народа. Меня захлестнула всеобщая радость и чувство свободы. Как же давно я такого не испытывала! Разумом понимала, что это – иллюзия. Я – в чужом мире. Как отсюда выбраться – не знаю. Будущее туманно и не определено. И всё же…

Маленькая победа. Счастье отстроченной смерти.

Кому-то может не понравится ощущение замкнутости в средневековых городах, эта особая малость пространства вокруг, но я боюсь пространств. И людей.

Кстати, я же боюсь людей? Разве нет?

Кажется, уже нет.

Рынок тоже оказался небольшим. Отчасти он располагался в здании, отдалённо напоминающем гостиный двор: арки, колонны. Но большая часть его выплеснулась на улицы, словно забродивший компот. Я ходила между прилавков, слушала возгласы, приглашающие померить или попробовать, и думала, как бы мне переодеться. Денег-то у меня нет.

Украдкой взглянула на обручальное кольцо. Продать? Вряд ли. Скорее всего, продажа драгоценности привлечёт ко мне излишнее внимание. Может, она – фамильная, например? А что? Кольцо многоразового пользования: женился, убил жену, снял кольцо с пальца – передал следующей. Удобно.

– Сударыня, – вдруг замурлыкала носатая торговка, приплясывая за прилавком с горячей снедью, – какая молоденькая и красивая! Совсем замёрзла, поди?

– Да, есть такое, – вздохнула я. – А не подскажете, где здесь ювелирная лавка? Или ломбард?

– Лом… что? А бледненькая какая! На вот, возьми пряничек. С глазурью. Сахарный. Сама пекла! И чайку горяченького. А может того, пунша, а?

Мне захотелось сказать ей, что у меня денег нет. Но вот как признаться в этом? Плащ из какой-то добротной материи, подбит атласом. Платье тоже выдаёт мой статус. Скажу, и сразу навлеку на себя подозрения в воровстве.

– Спасибо. Я не голодна.

– А это вы просто моих пряничков не пробовали, – засмеялась торговка, налила из дымящейся кастрюльки чай в глиняную кружку и протянула мне. – Возьми, красавица. От чистого сердца же!

А ведь я не завтракала. И не обедала. Желудок забурчал. И не ужинала, между прочим!

– Бери-бери, – добродушно подмигнула мне женщина.

И всё-таки даже этот ужасный мир не без добрых людей. Вздохнув, я взяла в руки теплую кружку.

– Спасибо!

М-м… а запах! Неужели, имбирь?

– И пряничек, пряничек. У меня – самые лучшие в городе! – горделиво сообщила торговка.

Я откусила. Действительно превосходно! Никогда таких не ела! Я снова посмотрела на добрую женщину и прошептала:

– Спасибо!

– Ну, – она прищурилась, – спасибо в карман не положишь. С вас, милая, двадцать медяков.

Я поперхнулась.

– Но… вы же сказали: «от чистого сердца». Вы же ничего не говорили, что я должна их купить… я думала…

– От чистого, конечно, – неприятно рассмеялась та, ощерив морщинистое лицо. – А как иначе? У меня весь товар от чистого сердца.

– Надо было так и сказать, что продаёте! – рассердилась я.

– А как иначе? Не бесплатно ж отдаю. Я бедная женщина! Я не могу каждую нищенку бесплатно кормить. А ты, голубушка, и не нищенка вовсе. Плати!

Как же я попала! Вот, дурочка!

Я беспомощно огляделась. Вокруг начинала собираться толпа зевак.

– Люди добрые! Да что ж это делается-то! – захныкала торговка. – Кажный норовит обокрасть старую женщину. А ещё приличная с виду!

Что же делать? Денег то у меня нет… Я попятилась, но женщина цепко ухватила меня за рукав узловатыми пальцами. Прищурила маленькие серые глазки:

– Не так быстро, милая. Плати, или я стражу позову!

– Заплачу, конечно, – зашипела я. – Мой кошелёк у мужа. Отпустите меня, сейчас найду его, и он заплатит.

– А почём мне знать, что ты не удерёшь? Оставь в залог колечко-то!

Так вот что ей нужно! Я мысленно отругала себя за неосторожность. Видимо, торговка заметила перстень, когда я на него смотрела, размышляя можно ли продать безделушку.

– Он стоит намного больше, чем все твои пряники вместе взятые!

– Так, а я и не прошу его насовсем отдать. Лишь в залог.

Вот же… Но другого выхода у меня не было. Женщина явно собиралась позвать стражников, если я не соглашусь. И не то, чтобы мне было жалко кольца. Нет. Но отдать такую дорогую вещь в обмен на пряник… А что потом? Как я буду жить дальше? Мне же понадобится крыша над головой, еда нормальная, одежда, а ничего другого ценного у меня больше нет.

– Так что, милая? Нет? Эй, стража! Стража!

Я вздрогнула.

– Хорошо, – прошипела, снимая кольцо. – Перестаньте кричать!

Она ухмыльнулась и замолчала. Протянула руку…

И тут вдруг меня обняли сзади и прижали к широкой груди.

– А я везде тебя ищу, любовь моя! – раздался над головой жизнерадостный голос. – Ты чего тут забыла? И зачем моё колечко сняла?

Кот! Не передать словами охватившее меня счастье.

– Да вот… женщина угостила меня пряником, а потом потребовала деньги. А у меня с собой, ты же знаешь, и гроша нет.

Я обернулась к нему. Бертран выразительно приподнял бровь, сузил глаза и в упор взглянул на торговку.

– Развлекаемся, милая? – прошипел он.

Я тоже посмотрела на старуху. Та побледнела и сжалась. Серые глазки забегали.

Глава 10. Коса

В объятьях Кота оказалось как-то надёжно и уютно. Меня впервые не накрывала паника в кольце мужских рук. Наоборот, я расслабилась.

– В-ваша м-милость, это в-ваша жена? – пролепетала торговка пряниками.

– Нет, ведьма. Это – моя дочь, – рассмеялся Бертран. – Сколько там Аглаюшка тебе задолжала?

– Д-десять медяков.

Ну надо же! Цена в два раза упала.

– Да ну? Милая, ты у неё что, весь пряничный домик скушать изволила?

– Один пряник и стакан чая, – честно призналась я.

Старуха побледнела и мелко затряслась от ужаса.

– Я… я настоечки в чай добавила. Для сугреву…

– На десять медяков? Ведро что ли? – каким-то странным голосом прошептал Бертран.

Это был очень-очень нехороший шёпот. Я обернулась. Если парень и был сейчас похож на кота, то на хищника, увидевшего мышь. Глаза прищурены, улыбка змеится.

– Пошутила я! – взвизгнула старуха. – Три! Три медяка.

Вот что такое – настоящий ценопад, а не то, что рекламируют по чёрным пятницам!

– Два. И мне тоже чай и пряник. И я, так и быть, закрою глаза на то, что ты пыталась облапошить мою женушку.

Торговка всхлипнула, но молча. Пытаясь сохранить остатки достоинства, налила чай, протянула чашку и пряник. Бертран забрал, бросил на прилавок пару довольно крупных жёлто-коричневых монет и увлёк меня прочь.

– А чашки?! – взвыла несчастная.

– Входят в счёт, – отозвался Бертран.

Я снова посмотрела на него: он довольно улыбался.

– Ты жесток.

– Да. С теми, кто объявил войну моей женщине – ещё как. Она бы тебя как липку раздела бы, сожрала и косточки бы облизала.

В каком смысле «моей женщине»? Но уточнять я не стала.

Мы шли мимо рядов. Вокруг галдел и кричал народ. Продавали пирожки, ленточки, леденцы, свистульки… Бертран накупил мне кучу всякой ерунды, до серёжек и бусиков включительно, уверяя меня, что всё это очень необходимые вещи. Я смеялась, поддразнивала его и ощущала себя девочкой лет пятнадцати. Видимо, пострессовое состояние… Иначе не могу себе объяснить происходящее.

В вещевых рядах Кот принудил меня выбрать мужскую одежду. Шепнул, что выбирать надо на глазок – мерить нельзя, чтобы не привлечь лишнего внимания.

– Потом объясню, – буркнул и отвёл взгляд.

А потом потащил меня в оружейные ряды. И мне купили… шпагу. Настоящую. Острую. И кинжал.

– Какой ножичек! – прошептала я, любуясь эфесом в виде змеи с изумрудными глазками.

Кот покосился на меня и проворчал:

– Стилет.

Это был совсем небольшой кинжал, сантиметров двадцать-двадцать пять, с четырёхгранным лезвием.

На этом наши покупки закончились. Ну почти. Кот не выдержал и подарил мне глиняную расписную свистульку.

– Вдруг понадобится, – и снова отвёл глаза.

Похоже, ему нравилось всё это покупать, дарить и радоваться.

– Спасибо.

Я остановилась и неожиданно для себя обняла его, прижалась, уткнулась лбом в плечо. На глазах выступили слёзы.

– Майя?

В его голосе чувствовалась тревога. Я всхлипнула. С тех пор, как умер папа, мне никто ничего не дарил с такой искренностью. Да, коллеги на работе, да, на день рождения, но… Вот чтобы просто так…

– Темнеет, – шепнул Кот, обняв меня и прижав к себе. – Нам пора уходить.

Действительно солнце садилось за крыши, на востоке собирались розовые облака. Скоро закат, и, может быть, отсутствие узницы уже обнаружили.

Бертран увлёк меня вдоль набережной узкой извилистой речушки. Мы перешли по горбатому мостику, свернули в проулок, затем в другой. Потом в тупик. Бертран открыл маленьким ключиком почти незаметную калитку в стене, и мы оказались на не мощённой улочке. Вряд ли она хоть как-то называлась: просто земляная полоска, ведущая мимо задних дворов.

Солнце уже село, и воздух наливался густым лиловым настоем ночи. Стало зябко. Лениво тявкали собаки. Они явно не желали вылезать из будок. Лишь в одном дворе – видимо, молодая и неопытная – лохматая собаченция выскочила и звонко, визгливо, долго нас провожала.

– Как ты сам сбежал?

– По крышам, – Кот беспечно пожал плечами. – Меня ж не в первый раз туда заключают. Нет, нет, не смотри на меня с таким упрёком. Ты бы не смогла. Ещё свалилась бы.

– Ну хорошо, а потом, мимо стражников?

– Я знаю, где кто дежурит. Кто мне должен, кому я должен… Однажды я выбрался через канализационный туннель, но мне не понравилось. В другой раз через калитку, через которую ходят слуги. В этот раз даже не понадобилось что-либо придумывать. Стражники на меня уже давно махнули рукой.

Котяра и есть котяра.

– Куда мы идём?

– Да есть у меня тут… знакомая.

Бертран покосился на меня и застенчиво отвёл глаза. Мы что, к его бывшей идём?

Я отпустила его руку, вспомнив, что мы не друзья и уж тем более не…

Знакомая Кота жила на самой окраине города. В башне. В башне из тёмного, немного отполированного камня, без двери и только с одним окошком под самой крышей.

– Рапунцель, – прошептала я.

Бертран молча покосился на меня, затем, встав под окном, трижды прокрякал уточкой. Из окна вылетела… коса. Золотая, переплетённая не так, как мы это обычно себе представляем, а скорее щучьим хвостом.

– Ничего себе!

Нет, на самом деле, башня не была прям сильно высокой. По размеру – скорее двухэтажный дом, просто круглая. И всё равно, коса такой длинны… Девочки поймут.

Бертран быстро и ловко вскарабкался наверх, заскочил в окно, выглянул наружу. Посмотрел на меня. Я развела руками. Он вздохнул, спустился по косе вниз, обвязал меня вокруг талии, прислонил лицом к стене, очень быстро, подтянувшись на руках, прямо по мне взобрался на верёвку, в окно, а затем, обдирая мне коленки, подтянул наверх меня. Перехватил и втянул внутрь на руках.

– И кто это, Кот? Только не говори, что очередная сестра, – раздался резкий, немного хрипловатый женский голос.

Внутри помещение оказалось полукруглым, с камином, полками, заваленными различными склянками, банками, кувшинами, свёртками, карандашами, кипами бумаг, книгами, засушенными цветами и различными мелкими механизмами. Над точно так же заваленным столом склонилась высокая худая девушка в синем свитере, поверх которого был надет кожаный фартук. Девушка с коротко стриженными золотистыми волосами. За одно ухо её была заправлена отвёртка, за другое – засушенный цветок шиповника. В зубах она держала огрызок карандаша. Голубые глаза смотрели на меня раздражённо и зло.

– Невеста, – «честно» признался Кот.

Я оглянулась и увидела, что коса, по которой мы взобрались, тянется из глиняной вазы, похожей на большой горшок, затем обматывает железный крюк у окна. Девушка проследила взглядом мой взгляд.

– Смотай, сколько можно повторять?!

Бертран стал послушно наматывать бухту на крюк.

– Но ведь коса… но Рапунцель…

Девушка закатила глаза.

– Да-да-да. Слушай, невеста, не зуди, как моя матушка. Коса-то, коса-сё. Девица должна носить косу и вот это всё. Баста. Хочешь, попробуй сама поносить. Я срезала её ещё девчонкой.

– Да нет, я понимаю… У меня самой волосы пострижены до лопаток, иначе тяжело. Да и ухода много требуют.

– Во-во. Пока расчешешь, да заплетёшь…

Рапунцель склонилась над листом бумаги, вынула изо рта карандаш и принялась что-то чертить, посвистывая.

– Мари, кстати.

Она протянула ко мне узкую, жестковатую на ощупь руку, которую я пожала.

– Майя. А Рапунцель?..

– Фамилия. По матушке. Не имя же? Ты когда-нибудь встречала такие имена? Если быть точной, то Мари-Элизабет, но предпочитаю коротко.

– А матушка не придёт?

– Не-а. Я перестала ей скидывать косу ещё с тех пор, как она озадачилась поиском для меня женихов. Прикинь, то бургомистра притащит, то королевского казначея. То вот короля, что б ему пусто было. Ненавижу мужиков! Совершенно пустоголовые создания.

И она снова принялась грызть карандаш. Я выпялилась на неё.

– У нас пряники. Будешь? – мурлыкнул Бертран, совершенно не смутившийся от критики в адрес мужчин.

– Бе, мерзость какая. Посмотри, там в очаге вроде суп оставался. Можете доесть.

Я действительно увидела в потухшем камине чугунок. Открыла. Оттуда вылетела сердитая муха, злобно зажужжав. Ещё бы! Понимаю её: темно, страшно, плесень до самой крышки – того и гляди, оживёт и сожрёт. Бертран заглянул через моё плечо. Сглотнул.

– Да не… Мы пряниками наелись.

– Ну и зря. Пряники – сладкие. От них зубы могут потом болеть.

– Анри, кстати, помер, – сообщил Бертран, выкинул чугунок за окно и принялся растапливать камин.

– Кто?

– Король.

– А-а-а…

Рапунцель, скорее всего, тотчас забыла эту информацию. Я решила проявить любопытство:

– А почему волосы в горшке?

– Так питательный раствор же, чтобы росли, – она с недоумением взглянула на меня. – Само собой понятно.

– А что ты чертишь?

– Машину. Чтобы воду паром выкачивала. Из шахт, например.

Рапунцель погрызла карандаш, пачкая губы. Затем остро посмотрела на меня.

– Ты правда замуж собираешься?

Я покосилась на Бертрана. Тот уже растопил огонёк и любовно укладывал в него поленья. Всполохи озаряли его лицо. Кот глянул на меня с любопытством.

– Ну-у…

– Гиблое это дело… Попадётся какой-нибудь идиот… Они же тупые совсем, Майя. Приходил тут один. Как начал зудеть, что воздух – это пустота, что птицы летают потому, что так хочет Бог, и ангелы их держат в небе. Что солнце маленькое и вокруг земли как собачонка бегает… А другой говорит: «ваши губы как кораллы». А я ему: потрогайте, они мягкие. Так этот придурок полез целоваться! Нет, ну не дебил ли? Кот, скажи!

– Не надо оскорблять покойников, Мари.

– Ой, да ладно! И матушка такая: «Ты, доченька, не показывай свой ум. Надень платьице покрасивее, косу уложи, глазками вот так моргай, губки вот так выпячивай, а спросят что, отвечай: «Мне, дурочке, это неизвестно, вам, умному, виднее», а то замуж не возьмут».

Я рассмеялась. Бертран встал, потянулся, подвинул мне кресло.

– Мари, пустишь нас ночевать на чердак?

– Ночуйте. Там бак с водой. Надо бы камин растопить, чтобы вода нагрелась вымыться… А… Ты уже. Быстро.

– Я бы уже пошла. Очень устала, – призналась я.

Мари кивнула мне на прямую стену полукруга.

– До завтра.

И снова склонилась над чертежами. Бертран прошёл со мной. Во втором помещении оказалась спальня. Судя по тому, что она занимала четверть круга, было ещё какое-то помещение. Из спальни, очень скромно обставленной, с кроватью такой же узкой, как ложе в тюрьме, вела наверх деревянная лестница. Бертран залез и открыл люк, а затем, когда я поднялась следом, подал мне руку.

На чердаке оказалось холодно и ужасно темно. В совсем крохотное окошко заглядывала обгрызенная луна. Бертран уверенно направился налево от люка и чем-то зашуршал. Вкусно запахло сеном.

– А зачем Мари – сено? – удивилась я. – Это же пожароопасно…

– Она кроликов разводила. Пыталась сделать машину. Кролики должны были бегать по колесу, приводить его в движение, вода подниматься по желобу…

– Ясно. А сейчас они где?

– В огороде, думаю, – рассмеялся Кот. – Иди сюда, будем спать.