Текст книги ""Фантастика 2026-34." Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Анастасия Разумовская

Мелочи вдогонку

Эпизод 1 (сцена № 1).

На лестничной площадке стоят девочка и мальчик в зимней одежде.

– Пойдём ко мне в гости, – приглашает девочка, – Поиграем.

– Сударыня, – важно начинает мальчик, девочка тут же хихикает, – вас не учили, что нельзя приглашать в дом малознакомых мужчин? Пошли!

Эпизод 2 (сцена № 1).

Мальчик скептически смотрит на большую куклу, которую Катя предлагает на роль их дочки. Разумеется, игра называется «дочки-матери», что Витю не очень устраивает.

– Ей года четыре, она даже в школу не ходит, – кривится Витя, – За двойки не накажешь, за пятёрки не похвалишь.

– С чего ты взял? – Удивляется девочка.

– Видно же! – Тоже удивляется мальчик, и девочка поддаётся его уверенному тону, – Давай лучше в «папа-мама» сыграем. Ну, и дочка пусть будет, не жалко.

Эпизод 3 (сцена № 1).

В комнату из прихожей на четвереньках вползает Витя. Разутый, и в расстёгнутом пальто. Горланит песню:

– Шумел камыш, деревья гнулись! А ночка тёмная была!

– А-а-а-х! Опять напился! Да что ж это такое?! Да сколько ж можно?! – забегала вокруг него и запричитала, всплёскивая руками, Катя.

– Одна возлюбленная пара! – орёт ей в лицо Витя, – Всю ночь гуляла до утра!

– А ну, раздевайся! – Катя стаскивает с него пальто, – Иди, ложись спать, несчастье моё!

Витя неуклюже передвигается по-пластунски. Встать не пытается.

– А хде дочь моя, а?! – Вдруг вспоминает своё отцовство Витя, – подать мне сюда дочку! Как её зовут, кстати?

– Совсем мозги пропил! – всплёскивает руками Катя. – Забыл, как родную дочь зовут. Настя её зовут, охламон!

Ну, вот так всё примерно и было. Пока Катин папа не пришёл. Ну, и репетировать пришлось.

Сцена № 4. Проблема под названием «Мачеха»

Мне, как взрослому, всё фиолетово, а тельце мается. Я и не подозревал раньше, как маленькие дети без родительской ласки страдают. До ужаса хочется к тёплому боку прижаться, пусть и мачехи, но она меня к себе не подпускает. В моменты, когда она моего брата обнимает, спонтанно и ненадолго начинаю его ненавидеть, хотя обожаю его. В душе растёт какая-то эмоциональная дыра, но пока справляюсь.

Стою перед разбитой стеклянной вазой и в голове вертится одно слово, очень созвучное слову «абзац». Очень хочется выругаться, произнести это слово, но рядом слезает со стула виновник торжества… ах, ты ж! Он же сейчас наколется на осколки!

Подхватываю братца под мышки и тащу на диван. Строго машу ему пальцем перед лицом:

– Сиди тут! Не сходи с места, понял?!

Кирюшка, немного испуганный, быстро и часто кивает. Бегу в ванную за тряпкой и веником, ваза была с водой и цветами. Стояла себе мирно на подоконнике, какого рожна он туда полез, а?

Через полчаса усиленных работ следы аварии успешно устранены. Ребёнок бы не догадался, – хотя, кто знает, – а я озабочиваюсь сокрытием следов преступления. Мусорное ведро с осколками и цветами в срочном порядке транспортируется к мусоропроводу. Довольно сложная операция для шестилетки, но стрессовая ситуация вынуждает.

Настроение ниже некуда. Славная моя мачеха, Вероника Пална, заметит рано или поздно. Одна надежда на «поздно», когда отец дома будет. Особо свирепствовать мачехе он не даст, та покричит, да успокоится. Это я перетерплю. А вот если папахен не успеет, тогда мне достанется. Кирюшке ничего не будет, родная кровь, а на нём отыграются. «Тише, тише, пацан», – успокаиваю малыша, сжавшегося от страха внутри него, – «Прорвёмся».

Поздно догадался. Пришла в голову элементарная идея спасения от гнева мачехи. Только поздно, постфактум. А кто может похвастаться, что всегда и везде, во всех местах заранее подкладывает соломку? Покажите хотя бы одного гроссмейстера, у которого ни разу не было случая, чтобы он вовремя не увидел спасительный для важной партии ход, очевидный даже для второразрядника. С самым расчётливым и предусмотрительным человеком может произойти казус.

Мачеха приходит, как всегда, заранее наполненная недовольством. Традиция, порядок жизни у неё такой. Утром – умыться и позавтракать, в полдень – пообедать, прийти с работы – зарядить Витюшке по башке. Священный ритуал, поиск повода придраться тоже не в тягость. Она всегда его находит. За повод может сойти что угодно. Грязный или даже чистый стакан, но почему-то одиноко стоящий на кухонном столе. Не должен он там стоять! Невзначай брошенная на полу или лежащая на стуле игрушка или книжка. Не место им там!

Может показаться, что Вероника Пална, женщина красивая, – это даже пацан до моего прихода понимал, – имела пунктик в характере, помешанность на чистоте и порядке. Но особой прилизанностью и стерильностью хирургической операционной их жилище не отличалось. Всё, как у всех. И её личное трюмо в спальне хаотически загромождено массой баночек, скляночек и тюбиков и на кухне, бывает, копится груда немытой посуды. Нет, высокая требовательность насчёт порядка вспыхивала только временами и только к окружающим. А мой Витя среди этих окружающих стоял на особом, можно сказать, привилегированном положении.

Если в остальное время приступ благородной страсти к порядку мог начаться в любой момент и не слишком часто, то в момент прихода с работы он возникал всегда и с особой жестокостью. При размышлении об этом пришла в голову ещё одна идея. Провести эксперимент. В момент возвращения мачехи исчезать из дома. Может его присутствие служит детонатором взрыва страсти к чистоте?

За неизбежно найденным нарушением порядка, масштаб которого не особо важен, незамедлительно следовали санкции. Хорошо, если мачеха только криком ограничивалась, однако количество таких счастливых дней заметно уступало тем, когда ему приходилось тренировать мужской характер и приучать себя к боли. Не всегда получалось. Даже мне с моим взрослым опытом пришлось сделать усилие, чтобы понять мотивы, казалось бы, беспричинного садизма Вероники Палны. Всегда добивалась от бедного Вити слёз. Если маленький стервец плачет после двух ударов, экзекуция прекращается. Если глаза сухие после двадцати таких же ударов, избиение продолжается. Инстинктивно, – доходит до меня, – обычный человек считает, что если нет реакции, то жертва не испытывает ощутимых страданий. А раз так, то надо продолжать или усилить воздействие.

Отец не позволял его трогать в своём присутствии. Но приходил с работы на час-два позже. Мачеха работает по какому-то укороченному графику. И в отсутствии мужа она делала, что хотела. Жаловаться бесполезно, мальчик пробовал, а я этот способ самозащиты сразу забраковал. Мачеха только лишний раз злится, а убедить мужа в чём угодно для красивой женщины шаблонная и несложная задача. Подобные проблемы они с детства на ходу раскалывают. Как для учителя математики квадратное уравнение решить. В результате этой женской искусности Витя мгновенно оказывался сам во всём виноватым. И жалобы отцу заканчивались укоризной, адресованной ему же: «Ну, что же ты, сын?».

Решаю, что пора прекращать эту порочную практику, когда во всём и всегда крайним остаётся мой Витя. Исключительно он и всегда.

Мачеха приходит, когда мы с Кирюшкой мирно смотрим мультфильм по телевизору. Кир бросается в прихожую с радостным воплем «Мама плисла!». Я, не двигаясь с места, комментирую по-своему, только тихо:

– Припёрлась, зараза…

– Хоть бы пакет взял, чего сидишь?! – Сходу выкатывает претензию мачеха.

Не реагирую. Его еле заметную усмешку мачеха со спины не видит. «Это мы проходили – знаем», – думаю я. Почему-то до Вероники Палны, не великого ума женщины, но ведь и не полной дуры, никак не доходит очевидное: шестилетке невозможно утащить пакет весом до пяти килограмм. Да он и поднять не сможет, даже пустой, росту не хватает. Только на вертикально поднятые руки. Один раз попробовал помочь, оттащить волоком. Что-то там разбилось, когда он наткнулся на порог. Чем кончилось, понятно. Крепкой такой затрещиной, даже на ногах не устоял, а Кирюшка заплакал.

На фоне таких мыслей взрослый я злюсь всё больше. Так, что приходится себя успокаивать. Военные действия, а без них не обойдётся, надо вести с холодной головой.

Мачеха обходит квартиру, подозрительно сужая глаза. Придраться не к чему, я постарался прибраться в квартире на славу, что парадоксальным образом увеличивает её недовольство. «Разрядки нет», – догадывается Витя (то есть, я, конечно). Ваза стояла на подоконнике, закрытом сейчас занавеской. Её отсутствие не заметно.

Хм-м… не заметила! Пронесёт? Через полчаса они уже сидят на кухне за столом. Кирюшка весело стучит ложкой, размазывая манную кашу по мордашке. Скучно гляжу в свою тарелку, кусочка масла мачеха мне не положила. Месть за то, что придраться не к чему? Масло уже убрано, встаю, обхожу мачеху со спины, открываю холодильник.

– Чего тебе там надо? – Меня настигает холодный голос мачехи.

– Масло…

– Перебьёшься! – Грубо заявляет мачеха и закрывает холодильник, – Садись и ешь!

На секунду задумываюсь, потом направляюсь к своему месту… нет, хрен тебе! Прохожу мимо и сваливаю из кухни.

– Вернись сейчас же! – По ушам бьёт злой окрик.

Полсекунды упорной борьбы с собой, чтобы не вырвалось само: «Пошла в жопу!», и ограничиваюсь коротким «Нет». Начинаю нарываться. Понимаю, что не время, лучше заранее всё обдумать и приготовиться, но не выдержал, начал нарываться. Хотя с другой стороны, давно пора.

Надо было сделать по-другому. Вот только сейчас догадался, что надо было сделать. Заблокировать дверные замки и не впускать мачеху в квартиру, пока не придёт отец. Пусть она там снаружи бесится, сколько хочет. Ну, ничего. Придержим этот козырь, Вероника Пална не последний день на работе. Завтра… впрочем, выходные начинаются, но ничего, подожду.

Сижу перед телевизором, смотрю новости. В животе голодный бунт. Не должно быть такое интересно дошколёнку, но смотрю, непроизвольно ожидая редких сообщений из Южной Кореи. Любых, мне всё интересно.

Из кухни топает Кирюшка, тут же прососедивается. Завистливо вздыхаю, вот кто счастливчик. Все его любят, он всех любит. Сидит рядом, сопит, всем довольный.

Через несколько минут выходит мачеха, подходит к окну, поправить занавеску…

– Где ваза?! – В вопле мачехи слышится почти торжество, – Где ваза с цветами?

С искренним недоумением пожимаю плечами.

– А я откуда знаю? – Оборачиваюсь к Кирюшке. – Ты знаешь?

– Неть! – маленький оболтус усиленно мотает головой. Предсказать, как и что он скажет в ответ на самый простой и очевидный вопрос, не может никто. Только мой Витя для самого себя непонятным способом научился управлять его ответами. Кажется, маленький негодник ориентируется на интонацию. Правдивость его не заботит абсолютно, зато он безошибочно угадывает тот ответ, который от него хотят услышать.

– Что значит, не знаю? Утром она стояла на месте! – Начинает заводиться мачеха.

– Точно стояла? – Искренне сомневаюсь я. – Может папа куда убрал?

Когда мачехе нужно, сообразительность она проявляет недюжинную. Поняв, что склонить к признанию старшего затруднительно, выбирает самое слабое звено.

– Скажи, сыночек, – наклоняется к Кирюшке и начинает сладкие песни мачеха, – куда делась ваза с цветами? Скажи, и мама даст тебе вкусную конфету.

Кирюшка глубоко задумывается. А я помешать следственным действиям не могу. Тогда автоматически буду признан виновным.

– Очень вкусная конфета, Кирюша, – нежно сюсюкает мачеха. И Кирюшка ломается.

– Я её лазбил!

– Так, – выпрямляется мачеха и тут же забывает о награде предателю, – я так и знала.

Она уходит, и я знаю, почему, а вернее за чем. Смотрю на Кирюшку и показываю известную комбинацию из пальцев:

– Фиг тебе, а не конфета. Предателям конфеты не положены.

Кирюшка смотрит с обидой. Смысла всех речей он не очень понимает, но про конфету чувствует, что-то пошло не так. А когда видит мамочку с узким ремешком, понимает, что сильно не так и отходит подальше.

– Вытяни руки! – Резко командует мачеха.

Нагло ухмыляюсь в ответ.

– Ща-а-а-с! Я эту подколку знаю. Я вытяну, а ты ремнём ударишь. Вот это видела? – С непередаваемым нахальством показываю мачехе кукиш. Потом дойдёт, что перегнул палку, зато сейчас испытываю ликующее торжество, бросая дерзкий вызов могущественному врагу.

Так, теперь пора. Встаю, и пока растерявшаяся от неслыханной наглости мачеха пучит глаза, командую Кирюшке:

– Кир, за мной! Быстро! – и бросаюсь в свою комнату. Кирюшка спешит следом.

В детской у нас общая и довольно широкая кровать у торцевой стенки рядом со шкафом. Под неё и залезаю, предварительно бросив перед дверью стул. Какое-никакое, а препятствие. Кирюшка заползает следом. Младший брат моя страховка. Мачеха не будет прибегать к крайним мерам, пока мы вместе, иначе маленький заложник может пострадать. Ещё я заранее засунул туда старую шубу, которую почему-то до сих пор не выкинули.

Грохочет отброшенный стул, мачеха врывается в детскую. Оборонительную позицию обнаруживает быстро и начинается осада.

– Вылезайте! Быстро!

– Кир, лежать! – блокирую команды мачехи и напеваю боевую песенку. – Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»!

– Не сдаётся Валяг! – Весело подтверждает Кирюшка.

Веселье кончается, когда мачеха приносит швабру. Опять задумываюсь, ещё один прокол в оборонительных мероприятиях. Надо как-то придумать запирать дверь так, чтобы её трудно было вынести. Обычная щеколда не поможет, а вот упор в стену – да. Длинный шест нужен, метра два с половиной, но его не спрячешь. Клин! – Осеняет меня. Дверь отворяется вовнутрь! Надо выточить клин! Суёшь под дверь, и никто не войдёт, пока дверь целиком не выбьет. Но Вероника Пална на это не способна.

Пока размышляю о нереализованных возможностях, мачеха находит способ выманить младшего. Приносит ту самую обещанную конфету.

– Что, Кир? Бросаешь брата на поле боя? – Горький вопрос вслед уползающему к свету и заманчивой конфете дезертиру.

А затем начинается горячая схватка. Прикрываясь шубой, всё время норовящей предательски сползти, уворачиваюсь от ударов шваброй. Удары можно было назвать колющими, если бы это орудие не заканчивалось поперечной перекладиной. В какой-то момент хватаюсь, – идиотизм, рефлекс взрослого человека сработал, – за эту перекладину и упираю её вверх, к краю металлического каркаса. Мачеха резко дёргает назад, и я получаю первый урон, пальцы левой руки защемляются перекладиной и железным краем. Шиплю от боли, одёргиваю руку, перекладина слетает.

Прежде чем успеваю сменить позицию, разъярённая мачеха наносит два удара вслепую. Иногда случается так, что шальные выстрелы оказываются самыми точными. Первый удар случайно модифицированным в шест орудием получаю прямо в лицо, под левый глаз. Вспышка боли, отразившаяся световым всполохом где-то в залобном пространстве, подстёгивает не хуже кнута. Второй удар получаю в бок, когда, рыча от боли, ползу в дальний угол, ближе к шкафу. Надо было сразу туда передислоцироваться, там меня достать труднее и тыкать палкой боком неудобно. Ну, да не первая ошибка, которую я совершаю.

В углу, забронировавшись шубой и стиснув зубы, борюсь с тремя приливами боли. От руки, бока и лица. Каждый источник атакует волнами. Сцепишь зубы, зажмёшься – волна спадает. Переводишь дыхание – следом новая волна, но чуть слабее. Мачеха уже не может его серьёзно достать, да и Кирюшка рядом толчётся и хнычет. Постепенно становится легче, боль от каждого ушиба переходит в фоновый ноющий режим. Похоже на постоянно всплывающее и надоедливое системное сообщение, которое невозможно отключить. Но жить можно.

Сцена № 5. Отец

Никогда ни до, ни после, мой Витя не слышал, чтобы его спокойный, флегматичный отец так орал. Случилось это совсем не сразу. Пока до него доносятся торопливые невнятные из-за закрытой двери объяснения мачехи. Ему не нужна идеальная слышимость, он речи Вероники Падловны в таких случаях наизусть знает. Ага, в очередной раз рассказывает, какой он кошмарный и несносный ребёнок, как он целенаправленно, зловредно и старательно выводит её из себя. И, само собой, не забывает упомянуть своё воистину ангельское терпение.

Только тогда стал вылезать из-под кровати, когда услышал негромкий голос отца. Спешить приветствовать его не тороплюсь. Неплохо бы выйти с громкой претензией вроде «Ты чего так долго?! Меня тут чуть не убили!», полюбоваться на вытянутую рожу мачехи, но сначала надо разобраться с полученным ущербом. Досадливо морщусь, пошевелив челюстями. Больно, но вроде перелома нет. Вспомнил, что от удара голову слегка отбросило. Наверное, это и спасло от тяжких последствий. Вот если бы он был прижат головой к стенке, тогда был бы ой. Когда приступаю к осмотру руки, пошевеливая пальцами, опять-таки морщась от боли, в комнату входит отец, из-за спины которого выглядывает обеспокоенная и слегка испуганная мачеха.

Завидев меня, отец на мгновенье замирает, зато мачехе этого мгновенья хватает, чтобы испарится. Фокус-покус, вот она здесь и вот её нет.

С невнятным возгласом, в котором, несмотря на его краткость, можно распознать сразу несколько матерных слов, мужчина бросается к сыну. Опасливо отодвигаюсь, но это не спасает. Заботливые отцовские руки сначала хватают за плечи. Далеко от ушиба на боку, но от толчка хлещет болью. Дёргаюсь, но на этом не заканчивается. Отец от волнения излишне резко берёт за голову, всматривается в место удара. Испытывает очередной болевой прострел и решаю, что с меня на сегодня хватит. По методу злой Зины изворачиваюсь и сильно цапаю зубами отца за руку.

– Ох, бл… ты чего?! – безмерно удивляется мужчина.

Удивления ему добавляют мои холодные глаза.

– Не трогай меня руками… – слово «идиот» в конце фразы удаётся проглотить.

Оба не ожидали такого. Отец понятно чего, а я того, что и от него придётся защищаться. Ему так повезло с тупыми родителями или они все такие?

Всё-таки иногда что-то и до самых дурных доходит. Если доходчиво объяснить. Отец внимательно осматривает меня, но рукам воли уже не даёт.

– Отойди подальше, – командую отцу. Тот отодвигается.

Медленно поднимаюсь, стараясь не морщиться и не кряхтеть от боли. С отца станется броситься помогать и опять схватить за ушибленные места. Хм-м, кажется, на левой голени тоже будет синяк. Этой мелкой травмы на фоне всего остального сразу не почувствовал.

Прихрамывая, бреду в гостиную. На ходу бросаю отцу с неожиданной небрежностью:

– Бинт принеси.

В гостиной сажусь на диван. Кирюшка, увидев моё лицо, кривится и разражается плачем. Прикольно, надо бы на себя в зеркало полюбоваться. Машинально поворачиваю голову на шум шагов и сталкиваюсь взглядом с мачехой. Та ойкает, прижимает руки к лицу и останавливается. Даже на подбежавшего и прижавшегося к ногам Кирюшку не обращает внимания. И с чего такие глаза? – видела ведь уже. С первого раза не разглядела?

Отворачиваюсь, отец бинт принёс. Помогает забинтовать пальцы правой руки, все кроме большого. Не то, чтобы это сильно помогает, но убережёт от прикосновений окружающих. Как бы сигнал всем: «Не трогать! Больное место!».

– Что всё-таки случилось, сын? – Отец присаживается напротив. В его глазах замечаю какие-то опасные огоньки.

– Ничего особенного, – заявляю хладнокровно, – Вероника Пална решила поиграть мной в бильярд, взяла швабру и тупым концом…

Фразу завершаю демонстрацией, на левую руку кладу воображаемый кий, а правой делаю резкое движение вперёд, подражая завзятому бильярдисту. Отец медленно поворачивает голову в сторону жены, та начинает пятиться.

– Это за вазу?! – Его глаза начинают наливаться кровью.

– Которую Кирюшка разбил, – не удерживаюсь подлить керосинчику.

Первый раз в жизни мой Витя видит своего папу в ярости. И слышит. Очень хорошо слышит, так хорошо, что пришлось быстро уши заткнуть. Не от лексики, от количества децибелов. Глаза закрыть не сумел, уж больно любопытно, хоть и страшновато.

Вероника Пална реагирует быстро и, главное, правильно. Замечал уже, что в определённые моменты мачеха соображает всем на зависть. Схватив Кирюшку в охапку, она бросается в спальню. Верный ход! Он так же делал, спасаясь от неё. А вот папа, наоборот, не только воображает себя носорогом, но и голову отключает. Иначе с чего бы он начал выбивать дверь голыми руками, когда она открывается наружу? А, нет! Мачеха успела щеколду задвинуть, папа в попытке открыть уже ручку оторвал.

Мощным ударом кулака папа пробивает верхнюю панель. Не насквозь, панель вгибается, от центра к краям разбегаются изломы и трещины. Смотрю на это с искренним восхищением, даже Зина одобрила бы. Но исподволь подкрадывается беспокойство, как бы в таком состоянии он дров не наломал.

Мужчина, бешено оскалившись, красивым и мощным ударом на этот раз ногой окончательно решает проблему верхней части двери. Обломки с грохотом обваливаются вовнутрь. Что-то отвлекает его сбоку, он раздражённо поворачивается.

– Пап, пап, там Кирюшка, – стою поодаль, я не сумасшедший близко подходить.

Из-за остатков двери слышен захлёбывающийся плач Кирюшки и успокаивающий дрожащий голосок мачехи. Внимательно слежу за отцом, красная пелена бешенства медленно, но неуклонно истаивает в глазах.

– Насыщенный сёдня денёк получился, да, пап? – Подхожу к отцу ближе. Уже можно, он почти в нормальном состоянии.

Смотрю на отца, поднимаю вверх левую ладонь, – правая забинтована, – тот подставляет свою. Хлопаем согласованным встречным движением и одновременно начинаем ржать. Ощущается некая истеричность в смехе, но лучше немного ненормальный смех, чем нормальная и здоровая вспышка бешенства.

Осаждённая часть дружной семьи Колчиных притихает.

– Есть хочу, – перевожу стрелки, но как не пнуть мачеху, – эта тварь меня сегодня не кормила.

– Сам же не захотел… – робко из-за почти отсутствующей двери издаёт писк мачеха.

– Кусочек масла мне зажопила, представляешь, пап? – Тут же топлю женщину. И что интересно, на «тварь» никто не реагирует.

– Зазопила, – тут же подтверждает Кирюшка. Любит пацан такие слова, что тут сделаешь?

На кухне отец сосредоточенно смотрит в холодильник.

– Бутерброды тебе сделаю, – решает он.

– Не пойдёт, – не соглашаюсь, – мне жевать больно. Кисель свари. – Мне и говорить больно, но тут деваться некуда.

Через десять минут пью кисель и думаю: жизнь с этого момента никогда не будет прежней. Для кое-кого она станет напоминать кошмар. И этим кое-кем будет не он. Это точно. Какая-то гадкая улыбка, странно знакомая некоей Юне, «украшает» моё лицо. Отец не замечает, он лишний раз старается на меня не глядеть.

Перед сном любуюсь на себя в зеркале и провожу инвентаризацию.

На правой скуле округло вытянутая ссадина от швабры, вокруг неё весёленькое соцветие от красного до фиолетово-чёрного на всю половину лица. И этому фиолетовому пятну так тесно на занятой половине лица, что того и гляди выпрыгнет на вторую, не оккупированную часть. Живописненько.

Осторожно вдыхаю и выдыхаю. Я ни разу не доктор, но вроде рёбра не сломаны. Нет вспышки боли от движения грудной клетки. Детские кости гибкие, гнутся, но не ломаются. Пальцы тоже не сломаны, обошлось ушибом и ссадинами. Ссадина на голени совсем мелочь…