Текст книги ""Фантастика 2026-34." Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Анастасия Разумовская

Ковальски притащил откуда-то металлическую бочку, прожжённую, и устроил печку для кипячения воды. Поставил её у дальней стены, вывел трубу в дыру в крыше, наложил камней для удержания жара. Дрова нашёл в городе – обломки мебели, доски от заборов, старые двери. Теперь по вечерам можно было греть воду, заваривать нормальный кофе, а не пить растворимое дерьмо из пайков. Рядом с печкой устроили импровизированную кухню – ящики вместо столов, жестяные миски, котелки, консервные ножи, фляги для воды. Мыло хозяйственное большими кусками, жёсткое, едкое, но работало. Полотенца общие, висели на верёвке, всегда мокрые во влажном воздухе.

Милош раздобыл где-то радиоприёмник старый транзисторный, чинил его два дня, потом заработал. Ловил только местную станцию и какую-то арабскую, музыка чужая, режущая слух, но хоть какой-то звук, не тишина, не стоны раненых из лазарета по соседству. Поставил приёмник на ящик в центре барака, сделал из этого место общее. Вокруг легионеры собирались вечерами, сидели на койках, на ящиках, на полу, курили, слушали, молчали или говорили. Редко о войне. Чаще о прошлом, о далёких местах, о женщинах, о выпивке, о планах после ротации. Врали друг другу и себе, что будет "после", хотя все знали что для кого-то "после" не наступит.

Попеску нашёл в разрушенном доме зеркало целое, большое, в деревянной раме. Притащил на себе, повесил на стену возле рукомойника. Теперь можно было бриться нормально, не вслепую. Легионеры брились каждое утро, несмотря на жару, несмотря на экономию воды, несмотря ни на что. Устав требовал, традиция требовала. Небритое лицо – признак разложения, потери дисциплины, начала конца. Бритый солдат – живой солдат, помнящий кто он. Шрам брился молча, быстро, холодной водой, без пены. Лезвие скользило по коже, соскребало щетину, оставляло лицо гладким, шрам белел ярче на загорелой коже. Смотрел на себя в зеркало – чужое лицо, чужое имя, чужая жизнь. Но живое. Пока живое.

Янек принёс откуда-то доски и гвозди, сколотил полки примитивные, прибил к стенам над койками. Теперь у каждого было своё место для личного – фотографий если были, писем, книг, талисманов, всякой мелочи которую таскают солдаты. У Пьера на полке лежали: запасные магазины к FAMAS, коробка патронов к СВД, точильный камень для ножа, пачка французских сигарет "Gitanes" крепких, едких, книга потрёпанная на русском – Стругацкие, "Пикник на обочине", читал в третий раз. Больше ничего. Ни фотографий, ни писем, ни крестиков, ни амулетов. Прошлое вырезано, будущее туманно, есть только настоящее – койка, оружие, сигареты, книга.

Драган раздобыл где-то краску белую, нарисовал на стене у входа большими буквами: "2ème REP – Deuxième Section" – второй парашютный полк, вторая секция. Ниже приписал девиз Легиона: "Legio Patria Nostra" – Легион наша родина. Получилось криво, буквы разного размера, краска потекла в жару, но читалось. Это было важно – обозначить территорию, заявить кто здесь, кто держит этот барак, этот кусок бетона и металла в аду Банги.

Гарсия был суеверный, католик фанатичный. Повесил над своей койкой крест деревянный, вырезанный из обломка винтовочного приклада. Молился каждый вечер, стоя на коленях на бетоне, шёпотом, быстро, крестился широко. Некоторые посмеивались, но не зло, без издёвки. Каждый справлялся как умел. Кто молился, кто пил, кто писал письма никому, кто просто спал, отключаясь от реальности. Малик молился тоже, мусульманин, расстилал коврик тонкий, поворачивался к Мекке – вычислил направление по компасу – кланялся, касался лбом пола, шептал суры. Никто не мешал. У смерти нет религии, перед пулей все равны – христиане, мусульмане, атеисты. Молись если помогает, не молись если нет. Главное стреляй метко и прикрывай товарища.

Русский не молился. Не верил ни во что, кроме автомата, патронов и собственных рук. Бог если и существовал, то давно отвернулся от таких мест как Банги. Или не существовал вообще, и мир был просто хаосом, где сильные убивают слабых, где везение решает больше чем мораль. Пьер научился полагаться только на себя. В России, когда всё рухнуло. В Легионе, когда понял что братство держится не на дружбе, а на взаимной пользе – ты прикрываешь спину товарища, потому что завтра он прикроет твою. Не любовь, а расчёт. Холодный, честный, работающий.

К концу недели барак преобразился, стал похож на жилое место. Не дом, нет, никогда не дом. Но база, укрытие, пространство организованное и предсказуемое. У каждого своя койка, своё место, своя рутина. Подъём в шесть, умывание холодной водой из бочки, бритьё, кофе горячий густой если повезло, сухпаёк если нет. Проверка оружия, чистка, смазка, пересчёт патронов. Инструктаж у Дюмона – куда патруль, какие задачи, кого ждать, откуда ждать засады. Потом день – патруль, засада, зачистка, охрана периметра, разгрузка грузовиков, починка укреплений. Тяжёлая работа под солнцем, пот литрами, вода тёплая противная, пыль в зубах, в глазах, в лёгких. Вечер – возвращение, если повезло вернуться. Чистка оружия снова, всегда после выхода. Ужин – консервы, рис, хлеб чёрствый, кофе. Сидение у радио, курение, редкие разговоры. Сон тяжёлый, на жёстком матрасе, под рёв вентиляторов если включат генератор, под тишину если топливо кончилось. Иногда обстрелы ночью – миномёты, снайпера. Тогда подъём, в укрытия, отстрел, потом обратно спать если дожили.

Порядок держал. Рутина спасала от безумия. Когда вокруг город горит, когда каждый день кто-то умирает, когда не знаешь доживёшь ли до завтра – важно иметь ритуал. Чистить автомат каждый вечер, одними движениями, в одной последовательности. Ставить ботинки у койки строго параллельно, носками к проходу. Складывать форму на ящик аккуратно, разгрузку вешать на спинку койки, чтобы ночью в темноте нащупать и надеть за секунды. Проверять гранаты, считать магазины, точить нож. Ритуал превращает хаос в порядок, страх в спокойствие, солдата в машину.

Легионеры обжились в Банги как обживались везде – быстро, эффективно, без сентиментов. Барак стал их территорией, их крепостью маленькой внутри большой крепости аэропорта. Здесь можно было расслабиться немного, снять бронежилет, положить автомат рядом а не держать в руках. Здесь были свои, знакомые лица, знакомые запахи – пот, табак, оружейное масло, кофе. Здесь была иллюзия безопасности, хрупкая, ломкая, но лучше чем ничего.

Шрам лежал на койке вечером, смотрел в потолок. Вокруг барак гудел тихо, обжитый звуками жизни. Ковальски храпел на соседней койке, лицо красное обгоревшее, рот открыт. Милош сидел у радио, крутил ручку настройки, ловил станции, слушал треск помех. Попеску писал письмо домой, в Румынию, медленно выводя буквы карандашом, язык высунут от усердия. Малик читал Коран, покачивался, губы шевелились. Гарсия точил нож на бруске, монотонно, шшшш, шшшш, металл по камню. Янек разбирал пистолет, проверял пружины, смазывал механизм. Обычный вечер в бараке легионеров.

Снаружи стреляли – далеко, на окраине города, автоматные очереди и взрывы. Внутри было тихо, относительно. Стены толстые, крыша над головой, товарищи рядом. Завтра снова патруль, снова стрельба, может кто-то умрёт. Но сегодня все живы, все здесь, все вместе. И барак обжит, и рутина налажена, и есть где голову приклонить.

Легионеры на войне. Не герои, не авантюристы, не идеалисты. Просто солдаты, наводящие уют в аду, потому что так велит инстинкт выживания. Потому что человек не может жить в хаосе, ему нужен порядок, даже если этот порядок – просто чистый автомат и ровно стоящие ботинки.

Пьер закрыл глаза. Усталость тянула вниз, в сон тяжёлый без сновидений. СВД лежала у койки, FAMAS висел на спинке. Нож под подушкой. Ботинки рядом, готовые. Всё на своих местах. Порядок наведён.

Можно спать.

Сон пришёл глубокой ночью, когда жара спала и в барак просочилась прохлада. Пьер провалился в темноту между одним вздохом и другим, и темнота раскрылась белым.

Снег. Везде снег. Не красная пыль Банги, не жёлтый песок Мали, не серый бетон Марселя. Белый, чистый, нетронутый снег, лежащий толстым слоем на земле, на ветках, на крышах. Тишина такая плотная, что слышно как снежинки падают, касаются других снежинок, оседают без звука. Холод жёсткий, сухой, сибирский – минус двадцать пять, воздух обжигает ноздри, въедается в лёгкие. Но приятный холод, честный, не предательский как здешняя жара что высасывает жизнь незаметно. Здесь холод говорит прямо: я убью тебя если ты слабый, я закалю если выдержишь.

Тайга вокруг. Бескрайняя, молчаливая, равнодушная. Сосны и ели, стволы чёрные на фоне белого, ветки согнулись под тяжестью снега. Кедры могучие, старые, помнящие столетия. Между деревьями сумрак синий, даже днём солнце сюда не добирается полностью, только пятна света, косые, холодные. Под ногами снег скрипит, хрустит, проваливается до колена. Идти тяжело, каждый шаг – работа, ноги тонут, вытаскивать их надо с усилием. Дыхание паром, густым белым облаком, висит в воздухе секунду, растворяется.

Он идёт по тайге, молодой ещё, лет двадцать, может меньше. Лицо без шрама, гладкое, обветренное. Телогрейка на нём ватная, шапка-ушанка, валенки, рукавицы овчинные. За плечами рюкзак брезентовый армейский, тяжёлый. В руках ружьё – ТОЗ-34, двустволка старая отцовская, приклад потёртый, стволы холодные. Идёт на охоту, один, как любил. Деревня осталась позади, километров пять назад. Здесь только тайга, снег и тишина.

Останавливается, слушает. Тишина абсолютная, звенящая. Нет ветра, нет птиц – зимой они улетели или замолкли. Только иногда треск – дерево лопается от мороза, древесина не выдерживает напряжения. Звук резкий, как выстрел, потом снова тишина. Пьер стоит, дышит, смотрит. Видит следы на снегу – заячьи, петляющие, путаные. Видит помёт лосиный, чёрные катышки под кустом. Видел отпечаток крыла – глухарь садился здесь, искал семена, взлетел. Тайга полна жизни скрытой, невидимой, но она здесь, вокруг, под снегом, в дуплах, в норах.

Идёт дальше. Снег скрипит под валенками, мороз кусает щёки, нос онемел. Руки в рукавицах тоже холодеют, пальцы деревенеют. Но приятно, чёрт возьми, приятно. Чувствуешь себя живым, настоящим, не фантомом. Здесь всё просто – холод, снег, деревья, ты. Никаких приказов, никаких уставов, никакой войны. Только ты и тайга, древний контракт между человеком и природой: уважай меня – я тебя не убью, будь слабым – сдохнешь.

Выходит на поляну. Посреди тайги круглое пространство, где деревья отступили, может пожар был когда-то, может болото замёрзшее. Снег здесь лежит ровным ковром, ослепительно белый на солнце. Солнце низкое, зимнее, висит над горизонтом, светит ярко но не греет. Небо синее, прозрачное, высокое. Воздух чистый, каждый вдох как родниковая вода.

Пьер садится на поваленное дерево, сметает снег рукавицей, достаёт термос из рюкзака. Открывает, пар вырывается густой. Чай крепкий, сладкий, кипяток. Наливает в крышку-кружку, пьёт маленькими глотками. Тепло разливается по груди, по животу, пальцы оттаивают. Достаёт хлеб чёрный, отламывает кусок, жуёт медленно. Сало замороженное, режет ножом, кладёт на хлеб. Простая еда, но здесь, в морозной тайге, вкуснее любого ресторана.

Сидит, ест, смотрит на поляну. Думает ни о чём. Голова пустая, спокойная. Нет прошлого, нет будущего. Есть только сейчас – снег, чай, тишина. Это было давно, в той жизни которую он вырезал. До армии, до Чечни, до того что заставило его бежать. Когда он был просто парнем из сибирской деревни, охотником, который знал тайгу лучше чем городские улицы. Когда имя было настоящим, лицо целым, душа не такой тяжёлой.

Вдруг движение. На краю поляны, между деревьями. Волк. Большой, серый с чёрной полосой по хребту. Стоит, смотрит на человека жёлтыми глазами, спокойно, без агрессии. Просто смотрит, оценивает. Не страх в глазах, не злость. Равнодушие. Ты здесь, я здесь, тайга большая, места хватит. Не лезь ко мне – я не полезу к тебе.

Пьер медленно кладёт кружку, берёт ружьё. Плавно, без резких движений. Курки взведены, стволы направлены. Палец на спуске. Целится в волка, прицел на грудь. Дистанция метров тридцать, чистый выстрел. Волк не двигается, стоит, смотрит. Как будто знает что человек не выстрелит. Как будто проверяет.

Легионер держит прицел секунду, две, три. Палец давит на спуск, ещё немного – и выстрел, и волк упадёт в снег, и кровь растечётся красным пятном. Но не стреляет. Опускает ружьё, медленно, не отводя взгляда. Волк смотрит ещё мгновение, потом разворачивается и уходит в тайгу. Тени поглотили его, растворили. Остались только следы на снегу, цепочка уходящая в глубину.

Пьер смотрит вслед. Почему не выстрелил? Не знает. Может потому что волк один, как он. Может потому что в тайге свои законы, и убивать просто так – нарушение. Может просто не хотелось ломать тишину выстрелом. Здесь, в этом сне, в этой памяти, всё было чисто, правильно, на своих местах. Не хотелось портить.

Допивает чай, собирает рюкзак, встаёт. Идёт обратно, к деревне, по своим следам. Снег скрипит, мороз крепчает, солнце садится за деревья, небо розовеет. Скоро темнота, сибирская зимняя ночь, глухая, длинная. Надо успеть дойти до дома. До печки жаркой, до щей густых, до матери, которая ругается что поздно, но рада что живой.

Идёт, и с каждым шагом тайга тает. Снег становится прозрачным, деревья расплываются, холод уходит. Жара возвращается, влажная, удушающая, африканская. Белое сменяется красным, тишина – грохотом, чистота – вонью. Сон рвётся, как старая ткань.

Шрам открыл глаза. Барак, жара, духота. Потолок ржавый над головой, вентилятор стоит, генератор заглох. Пот покрывает тело, форма мокрая, прилипла к коже. Во рту сухость, на языке привкус пыли. Рядом храп Ковальски, кашель Милоша, чей-то стон во сне. Снаружи выстрелы далёкие, взрывы, крики. Банги, Африка, война.

Он лежал не двигаясь, смотрел в темноту. Сон ещё держался осколками – холод на коже, вкус чая, белизна снега. Потом растаял окончательно, исчез, оставив только тоску тупую, глухую. Тоску по тому что было и никогда не будет снова. По тайге, по зиме, по тишине. По жизни простой, понятной, где волк есть волк, снег есть снег, и ты знаешь кто ты.

Здесь он не знал кто он. Легионер с чужим именем, солдат без родины, русский который забыл русский язык – нет, не забыл, просто не говорил, годами, до онемения. Человек который вырезал прошлое, но прошлое всё равно возвращалось, по ночам, снами о снеге.

Сибирь была далеко, за тысячами километров, за океаном, за годами. Может деревня уже сгорела, может мать умерла, может тайга вырублена. Не важно. Туда дороги нет, обратного пути не существует. Он сделал выбор когда бежал, когда пришёл в Легион, когда стал Пьером Дюбуа. Выбор окончательный, необратимый.

Но сны не спрашивают разрешения. Сны приходят и показывают то что зарыто глубоко. Белый снег, чёрная тайга, жёлтые глаза волка. Холод честный, тишина чистая. Всё то что здесь, в Африке, в войне, в Легионе – не существует.

Легионер закрыл глаза снова. Попытался вернуться в сон, в снег, в тайгу. Но сон не вернулся. Остались только жара, духота, пот. Реальность, которую не обмануть.

Он полежал ещё немного, потом встал. Нашёл флягу в темноте, напился тёплой воды. Вышел из барака, закурил под звёздами. Небо здесь было другое – южное, с незнакомыми созвездиями, с Млечным путём широким, ярким. Не сибирское небо, где Большая Медведица над головой, где Полярная звезда указывает дом.

Курил, смотрел на звёзды, на горящий город за периметром. Думал о снеге, который никогда не выпадет здесь. О тайге, в которую никогда не вернётся. О волке, который ушёл в чащу и не оглянулся.

Может быть правильно сделал волк. Не оглядываться. Идти вперёд. Жить пока жив.

Докурил, вернулся в барак, лёг на койку. Закрыл глаза. Больше не спал до рассвета. Просто лежал, слушал как дышат товарищи, как стреляют в городе, как проходит ночь.

А где-то далеко, за тысячами километров, в сибирской тайге шёл снег. Тихо, мягко, бесконечно. Засыпал следы, сглаживал края, превращал мир в чистый лист.

Но этого листа Пьеру больше не увидеть. Его лист был исписан кровью, порохом и чужими именами. И стереть это было невозможно.

Шрам сидел на ящике с патронами у края периметра, спиной к мешкам с песком, лицом к небу. Два часа ночи, смена караула закончилась, следующий патруль в пять утра. Три часа свободных, можно спать, но не хотелось. В бараке душно, воздух стоит мёртвый, пахнет потом и немытыми телами. Храп Ковальски, стоны кого-то во сне, кашель Милоша – всё это давило, не давало провалиться в темноту. Легионер вышел, взял сигареты, сел здесь, где тихо, где только ветер слабый гонит пыль по бетону.

Курил медленно, затяжки длинные, дым задерживал в лёгких, выпускал через нос. Французские "Gitanes", крепкие, едкие, царапают горло, но привычные. Сигарета тлела красной точкой в темноте, единственный свет кроме звёзд. Руки лежали на коленях, автомат рядом, прислонён к мешку. Всегда рядом, даже когда отдыхаешь. Привычка, инстинкт, правило выживания.

Небо над Банги было огромным, распахнутым, бездонным. Не такое как в Европе, где города светят, загрязняют темноту электричеством. Здесь, в Африке, в самом центре континента, небо было первобытным, таким каким его видели люди тысячи лет назад. Чёрное полотно, усыпанное звёздами так густо, что казалось их больше чем темноты между ними. Млечный Путь тянулся через зенит широкой рекой, молочно-белой, мерцающей. Созвездия незнакомые, южные – Южный Крест виден низко над горизонтом, острый, яркий. Центавр, Скорпион, какие-то ещё, названий не помнил. Астрономию не изучал, звёзды знал только по необходимости – где север, где юг, как ориентироваться ночью в пустыне. Остальное не важно.

Но красиво, чёрт возьми. Красиво и равнодушно. Звёзды смотрели вниз на этот город горящий, на аэропорт осаждённый, на людей убивающих друг друга, и им было всё равно. Они горели миллионы лет до того как человек появился, будут гореть миллионы лет после того как последний человек сдохнет. Войны, империи, жизни, смерти – пыль для них, ничто. Пьер смотрел на эту бесконечность и чувствовал себя муравьём, букашкой, песчинкой. Его жизнь, его убийства, его побег из России, служба в Легионе – всё это не значило ничего в масштабах вселенной. Он родится, поживёт, умрёт, его забудут. Даже имя забудут, потому что имя ненастоящее, а настоящее он сам забыл почти, не произносил годами. Пыль на ветру, тень на стене, эхо уже затихшее.

Странное успокоение давала эта мысль. Не депрессия, не отчаяние. Спокойствие. Если всё не важно, если всё пройдёт и сотрётся, то зачем волноваться? Зачем бояться смерти, если она придёт всё равно – завтра, через год, через двадцать лет? Зачем мучиться прошлым, если прошлое умерло и не вернётся? Живи сейчас, делай что должен, умри когда придёт время. Философия солдата, простая до примитивности, но работающая.

Русский выпустил дым, смотрел как он поднимается, растворяется в темноте. Вспомнил как в детстве дед рассказывал про звёзды. Старый, седой, воевавший ещё при Сталине, дошедший до Берлина. Сидели вечером у дома, дед курил махорку, мальчишка смотрел на небо. "Видишь вон ту яркую? Это Сириус. Самая яркая на нашем небе. А вон та звезда, красноватая – Антарес, сердце Скорпиона. Древние думали что это боги живут там. Хрен знает, может и живут. Только им на нас плевать, внучек. Мы для них как мухи – родились, пожужжали, сдохли." Дед смеялся, кашлял, плевался. Потом замолкал, курил, смотрел в небо долго, и лицо становилось грустным. Может вспоминал товарищей, похороненных где-то в немецкой земле. Может просто старость чувствовал, близость конца.

Дед умер когда Пьеру было пятнадцать. Инсульт, быстро, без мучений. Похоронили в деревне, под берёзами. Мать плакала, отец молчал, мальчишка стоял у могилы и не понимал что чувствует. Первая смерть близкая, первое осознание что всё кончается. Потом были другие смерти – отец, друзья в армии, враги в Чечне, товарищи в Легионе, незнакомые люди в африканских деревнях. Смерть стала привычной, обыденной, частью работы. Но память о деде осталась, о звёздах, о словах что боги на них плевать.

Может дед был прав. Может боги есть, но им действительно плевать. Или нет богов, есть только звёзды, холодные, безразличные шары раскалённого газа, горящие в пустоте. Не важно в конце концов. Результат один – человек один, помощи ждать неоткуда, спасать себя надо самому. Никто не придёт, не вытащит, не простит. Ты сам себе судья, палач, спаситель.

Затушил сигарету, растёр окурок о подошву, сунул в карман – не оставлять мусор, правило. Достал пачку, вытряхнул следующую. Последняя в пачке. Надо будет завтра выменять у Попеску, у румына всегда были запасы, меняли на что угодно. Прикурил от спички, прикрыв пламя ладонью. Вспышка жёлтая, короткая, погасла. Снова темнота, красная точка сигареты, звёзды.

Где-то в городе стрельба – короткая автоматная очередь, потом тишина. Кто-то убил кого-то, или промахнулся, или просто палил в воздух от страха. Здесь стреляли каждую ночь, иногда часто, иногда редко, но всегда. Город не спал никогда, война не останавливалась. Днём резня, ночью засады. Люди убивали друг друга за землю, за веру, за деньги, за месть. Вечный цикл, крутящийся столетиями. Африка всегда воевала, воюет, будет воевать. Племена, религии, границы нарисованные белыми на картах – всё это поводы, оправдания. Настоящая причина проще – человек любит убивать. Это в его природе, в генах. Он хищник, и война его естественное состояние.

Легионер знал это по себе. Он не ненавидел тех кого убивал. Не радовался их смерти. Просто делал работу, профессионально, хладнокровно. Нажимал на спуск, пуля летела, человек падал. Механика простая. Но внутри, где-то глубоко, была готовность убивать. Не жажда крови, не садизм. Готовность. Способность переступить черту, которую большинство людей переступить не может. Может потому что армия выбила мораль. Может потому что в России видел слишком много. Может родился таким. Не важно. Факт оставался – он мог убивать без угрызений совести, и это делало его полезным инструментом в руках тех, кто войны начинает.

Философствование бесполезное. Пьер усмехнулся сам себе, в темноте, беззвучно. Что изменится от размышлений? Ничего. Завтра он встанет, возьмёт автомат, пойдёт на задание. Может убьёт кого-то, может кто-то убьёт его. Звёзды будут смотреть так же равнодушно, будут гореть когда его труп сгниёт в африканской земле. Смысла искать нет, смысла нет. Есть только движение вперёд, пока ноги несут. Есть только приказ, патрон, спуск.

Но иногда, такими ночами, хотелось остановиться. Просто сидеть, курить, смотреть на звёзды. Не думать о войне, о смерти, о прошлом. Просто быть. Существовать в моменте, чувствовать ветер на коже, табак на языке, видеть красоту неба. Маленькое счастье, доступное даже здесь, в аду. Может единственное счастье для таких как он.

За спиной скрипнула дверь барака, кто-то вышел. Шаги тяжёлые, знакомые. Милош. Серб подошёл, сел рядом на другой ящик, не спрашивая. Молчал минуту, потом попросил:

– Дай огня.

Шрам протянул спички. Милош прикурил, вернул коробок. Сидели вдвоём, курили, смотрели на небо. Не разговаривали. Не надо было. Оба понимали зачем вышли – подышать, отдохнуть от бара, от людей, от самих себя. Компания молчаливая лучше чем одиночество, но не требующая слов.

Минут через пять Милош сказал, тихо:

– В Сербии небо другое. Не такое яркое. Но привычнее.

Пьер кивнул, хотя серб не видел в темноте.

– В Сибири тоже другое.

– Скучаешь?

– Нет.

– Врёшь.

Легионер затянулся, выдохнул дым.

– Может. Иногда. Но дороги назад нет.

– Ни у кого из нас нет, – Милош усмехнулся. – Легион – последняя остановка. Дальше только вперёд, до самого конца.

– Или до пули.

– Или до пули.

Замолчали снова. Докурили, затушили окурки. Милош встал, потянулся, позвонки хрустнули.

– Пойду попробую поспать. Подъём скоро.

– Иди.

Серб ушёл, дверь скрипнула, закрылась. Шрам остался один. Посидел ещё минут десять, может пятнадцать. Потом тоже встал, взял автомат, пошёл в барак. Лёг на койку, не раздеваясь, только ботинки снял. Руки за голову, глаза в потолок. Усталость тяжёлая, приятная. Не от работы физической, от работы мозга, который весь вечер переваривал мысли, воспоминания, вопросы без ответов.

Закрыл глаза. Звёзды остались за стеной, за крышей, высоко над этим городом, этой войной, этой жизнью. Холодные, далёкие, вечные. Они будут гореть когда его не станет. Будут светить другим солдатам, другим войнам, другим людям которые сядут на ящики посреди ночи и попытаются найти смысл в бессмысленном.

Пьер уснул под утро, тяжело, без снов. А звёзды продолжали гореть, равнодушные, безмолвные, прекрасные. Свидетели всего и судьи никого.