Текст книги ""Фантастика 2026-34." Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Анастасия Разумовская

Соавторы: Сим Симович,Сергей Чернов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 236 (всего у книги 362 страниц)

Глава 18
Право на глупость

– Мне нужно выйти или я могу остаться? – спросила я.

– Как пожелаете, – следовательница пожала плечами. – Только не вмешивайтесь, пожалуйста, в наш диалог. Иначе я попрошу вас удалиться.

Я пересела подальше. «Ты, наверное, давно в Первомире, – думала, наблюдая за ним. – Ты словно всё здесь знаешь и не испытываешь сложностей в общении». Это было странно. Яша вообще был странным. Слишком невозмутим для подобной ситуации. Слишком самоуверен для двадцати двух лет.

– Рассказывайте, – кивнула Евгения Михайловна. – Как так получилось, что вы оказались на месте преступления. По порядку, пожалуйста. Давно ли вы знакомы с жертвой?

Яша хмыкнул.

– Забавное слово, не находите? – заметил насмешливо. – До дня, а вернее позднего вечера, преступления мы с ней ни разу не встречались вживую.

– А не вживую? – быстро переспросила следовательница.

– Это как? Вдохлую?

– Вы сказали, что не встречались вживую. А как встречались? В мессенжерах? Или как-то иначе?

– Обожаю эту черту в полицейских. Вот вы внимательные! Ни одно-то слово не проскочит мимо. Одна проблемка: люди порой вместо одних слов тупо употребляют другие, не задумываясь о нюансах. Без особого смысла. Мой ответ: в мечтах. Мы общались исключительно в мечтах. Всегда фантазировал о такой вот девчонке: светловолосой, нежной умничке.

И Яша почему-то в упор посмотрел на меня. Мне очень не понравилась его усмешка.

– Правильно ли я поняла вас… – нахмурилась Евгения Михайловна.

Он обернулся к ней:

– Нет. Не правильно. Сексуального подтекста в моём интересе к Осении Романовне нет. Никогда не страдал склонностью к педофилии. Признаюсь, – снова острый взгляд в мою сторону, – у меня не так много в жизни табу. Возможно, это – единственное. Итак, с Осенией Романовной до указанного дня мы не встречались, не общались ни в мессенжерах, ни через аудио-видео, ни письмами. В тот вечер я проходил мимо дома и услышал крики…

– Как вы там оказались?

– Грибы, – Яша пожал плечами. – Люблю, знаете ли, по осени собирать грибы. Где-то там в коридоре должна была остаться моя корзина с подберёзовиками. Если вдруг вы нашли, верните, пожалуйста, мне мою добычу.

– Вы не знаете, что тот дом сгорел?

– Знаю. Осения Романовна меня проинформировала. Досадно. Но вдруг? Итак, я заплутал и вышел к посёлку. Будить людей не хотелось, и я надеялся встретить кого-то по дороге, кто или подскажет, как мне добраться до города, или даст переночевать. За грибы, конечно. Я услышал крик, показавшийся мне детским. А ещё увидел стремительно отъезжающую машину. И решил посмотреть…

– Почему решили?

– Знаете, я – пацифист. Категорически не приемлю насилие в любом его виде. Я даже комаров не травлю ядохимикатами, потому что это слишком жестоко. У них потом мучительные судороги и голова болит.

– Понятно. Что было дальше?

– Дверь оказалась открытой, я прошёл через тёмные сени и вошёл в комнату. Там стояло несколько парней, а между ними – светловолосая девочка на коленях.

– Она сопротивлялась? Не показалось ли вам, что всё происходит по взаимному согласию?

Я стиснула руки. Меня начало трясти. Яша лишь насмешливо хмыкнул:

– Ну… её держали за волосы. За свитер. Она рыдала навзрыд, а какой-то упырок заливал в её рот жидкость из бутылки с надписью «Столичная». Зажав грязными пальцами нос, чтобы девчонка глотала. Возможно, конечно, там вовсе была и не водка. Может, лимонад? И вполне возможно, что девочка плакала от счастья. А вырывалась из рук, чтобы всех расцеловать. Я не знаю, конечно.

– Что вы стали делать дальше?

– Кажется, поздоровался. Я уже говорил вам, что меня воспитали очень вежливым мальчиком? А потом уточнил, все ли в комнате совершеннолетние. Мне ответили, что все. Кроме девочки. Или не ответили, не совсем точно помню. Но я и сам догадался. Я вообще сообразительный парень.

– Что было дальше?

– Мы подрались, – просто, без ёрничания ответил Яша.

А затем описал как, кого и куда ударил. Причём рассказывал точно и подробно. Кому и как сломал руку, кому ногу. Кому – челюсть. Меня затошнило. Евгения Михайловна слушала с видом учительницы, периодически кивала, задавала уточняющие вопросы, и я внезапно подумала: что ж это за работа такая? Видимо, всё вот это было привычно для женщины.

– Я, кстати, нашёл их потом, – сообщил Яша, завершив повествование. – Вот список. С адресами и телефонами.

И положил на стол листочки.

– Здесь разные почерки, – заметила следователь.

Яша пожал плечами:

– Они были столь любезны, что написали сами. У меня дислексия. Даже справка есть.

– Но вы учитесь в университете?

– Память хорошая.

– И как же вы уговорили подозреваемых написать это?

– Попросил. Вежливость, знаете ли, горы двигает. Они были столь любезны, что вошли в моё положение.

Евгения Михайловна вздохнула.

– Спасибо. Мы проверим список. Что было потом?

– Осению Романовну стало тошнить. Видимо, от лимонада. А может она, как и я, пацифист, и не очень любит созерцать синяки и ссадины. Не знаю. Я вынес ребёнка на воздух.

– А потом?

– Потом решил позаимствовать мотоцикл у одного из парнишек. Лекс, четвёртый листочек сверху. Так как у Лёхи была сломана нога, ему мотоцикл не то, чтобы был прям срочно нужен. Время стояло позднее, где находится автобусная остановка, я не знал. Ну и, сами понимаете, ребёнка надо было как-то доставить домой.

– Через сутки?

Яша пожал плечами.

– Её очень грузило всё то, что произошло. Я, конечно, попросил успокоиться, но как-то просьба не то, чтобы помогла. Пришлось развлекать. Мы просто погуляли и пообщались. А потом я её отвёз домой. На автобусе.

– Из Кронштадта?

– Да.

– Почему вы поехали туда?

– Люблю этот городишко. Уютный.

– Почему сразу не отвезли ребёнка домой?

Яша улыбнулся, откинулся на спинку стула, вытянул ноги.

– Пожалел. Она плакала, а я – натура очень чувствительная. Не выношу, знаете ли, слёзы женщин и детей. К тому же, дома её не ждали до утра. Неловко было вытаскивать спящих из постелей.

– Вы помните, как выглядела машина, про которую упоминали в начале рассказа? Цвет, размер, вид кузова?

– Я помню её госномер. Заметил совершенно случайно. А память, как я уже говорил, у меня хорошая. Кстати, он должен был засветиться на камерах магазинчика. Там лавка есть в этом посёлке. Машина проезжала мимо неё. Посмотрите видео в промежутке двадцать три пятнадцать – двадцать три тридцать. Госномер я написал на обратной стороне.

– Какие отношения установились у вас с Осенией Романовной после произошедшего случая?

Яша поднялся.

– Дружеские. Мы отвечаем за тех, кого приручили, не так ли? Где расписаться?

Из полицейского участка мы вышли вдвоём. Остановились на крыльце.

– Спасибо, – сказала я.

Яша запрокинул лицо, вдохнул сырой холодный воздух, потом оглянулся на меня и криво улыбнулся:

– Все имеют право на глупость.

– Не понимаю.

– И не поймете.

И мы двинулись мимо облетающих жёлтых стриженных кустиков.

– Я расскажу вам, что будет дальше. Вы знаете, кто такой Максим Петрович, отец Виталика? Нет? А я знаю. Его связей и денег хватит, чтобы пять насильников взяли всю вину на себя. Они дружно покажут, что знать не знают никакого Виталика. И милой девочки Камиллы – тоже. А ещё они будут до посинения утверждать, что не знали, что Осени пятнадцать. И что она сама предложила им трах. За деньги. К делу непременно подключатся СМИ. Имя вашей сестры прополощут по всему интернету. Пятерых посадят, конечно. Потому что Осени пятнадцать, как ни крути. И всё.

– А ваше свидетельство?

– Мимо. Я один. И следачка ни на грош не поверила мне, что я могу заломать пятерых.

– А вы можете?

Он покосился на меня. Пожал плечами:

– Ну, заломал же. В лучшем случае, если эти типчики будут идиотами, ну или судмедэксперт гением, то меня посадят за тяжкие телесные. Ненадолго.

– Это же защита жертвы…

– Я не совсем об этом, но… Даже то, о чём говорите вы, надо ещё доказать, Алиса Романовна. Что вряд ли. А пострадавшие – вот они. В гипсе.

Мы замолчали. В моём мире, когда суд заходил в подобный тупик, призывали Бога. Истца пытали. Впрочем, это было в случае добровольного согласия. Если истец на пытках подтверждал обвинение, то оно считалось доказанным. Здесь же было не так.

– Напрасно вы меня не послушались, – заметил Яша.

– Если вы знали, что вас посадят, то зачем…

– Да плевать на это, – он раздражённо дёрнул плечом. – Не берите в голову. Я даже не помню, год, два или сколько там мне полагается.

Мы дошли до калитки.

– Вы зайдёте к нам? – спросила я.

– Нет. И, кстати, вас там ждут.

Он мотнул головой в сторону, я оглянулась и увидела Германа. Он стоял рядом со своим ведровером и смотрел на нас. Увидел, что мы его заметили и шагнул навстречу:

– Алиса Романовна, мне очень жаль, что произошло то, что произошло. Приношу вам свои извинения за Веру. Нам нужно поговорить. Пожалуйста.

– Соглашайтесь, – шепнул Яша. – Обязательно. Всего доброго.

Вскочил на мотоцикл, машина под ним взревела и рванула с места.

* * *

Осень то плавилась, то её знобило. Ночью к ней пришёл волк и лёг у стенки. Девочка обхватила мохнатую шкуру, зарылась в неё лицом. Волк лизнул её лоб. Когда-то Осень с классом ходила в зоопарк и ещё удивлялась, что волки, в сущности, не крупнее средних собак. Но этот был совсем другой. Огромный, как… как огромный волк – другого определения пылающий мозг не подобрал. «Я брежу», – поняла девочка и зарылась в мех поглубже. Он был чистым, мягким, прохладным и только совсем чуточку пах влажной псиной.

Утром Алиса напоила сестру чем-то сладким и тёплым и ушла, оставив на столике фрукты и морс в трёхлитровой стеклянной банке. Пахло горелым, видимо, сестра попыталась сотворить что-нибудь вкусное. Осень лежала и смотрела в потолок. Потом залезла в телефон, нашла и прочитала стихотворение Анны Андреевны. Заплакала устало. И тогда пришёл он. Откуда в пустой квартире взялся Эй, Осень не поняла. Она увидела парня, когда тот присел рядом на смятую постель.

– Привет.

Девочка молча отвернулась к стенке. Сморгнула слёзы. Она была очень слаба и постоянно плакала.

– Эй, – тихо позвал он. – Ты сердишься?

– Нет, – бесцветно ответила Осень.

Он коснулся ладонью её лба.

– Ты злишься, что я тебя заблокировал, да? Я снял блокировку.

Девочка не ответила. Эй вздохнул.

– Я не умею разговаривать с детьми.

Осень промолчала.

– Мне уйти? – уточнил он.

Она не ответила. Эй зло выдохнул, скинул кроссовки, лёг рядом:

– Подвинься, – рыкнул грубо и осторожно подвинул её к стенке.

– Это моя кровать, – заметила Осень.

– Пофиг.

Девочка повернулась к парню и посмотрела на него большими воспалёнными глазами. И снова промолчала. Он обнял её правой рукой, и Осень ткнулась в его вишнёвую клетчатую рубаху.

– Не люби меня, пожалуйста, – шепнул Эй. – Ни как друга, ни как брата, ни как парня. Не стоит.

Девочка задохнулась. И надо было бы послать его к чёрту, но она была слишком слаба, только спросила измученно:

– Почему?

– Тебе будет больно. Я всегда причиняю боль, это моя природа. Но тебе зла я не хочу.

– Почему?

Эй закрыл глаза. Промолчал. Она коснулась горячим лбом его щёки, закрыла глаза:

– Тот волк ночью это был ты?

– Да. Кто ж ещё? У тебя ещё есть знакомые волки?

– Почему ты то спасаешь меня, то… то такой хороший, то прям омерзителен? То приближаешь, то отталкиваешь?

Он задумался.

– Не знаю, – признался честно. – Ты всегда вляпываешься в какую-то беду. И мне приходится тебя вытаскивать. Я не люблю это делать. Я не герой, не спаситель. Я – зло воплощённое, тьма и вообще. Настоящий я – тот, который омерзителен. Но тебя я вынужден спасать.

– Зачем? – Осень всхлипнула и снова уткнулась в него. – Зачем, Эй? Почему ты не бросишь меня. Что бы я не… чтобы…

Эй обнял её обеими руками, прижал к себе:

– Я объясню. Только выслушай. Ты – мой маяк. Мы с тобой связаны, Осень. Не могу тебе объяснить всего, но кое-что скажу: самостоятельно из Зазеркалья не выйти. Никому. Никогда. Если у человека есть маяк, он выйдет, если нет – нет. Есть только один способ покинуть зеркальный плен тому, у кого нет маяка: надо чтобы кто-то поменяться с тобой местами. Добровольно.

– И ты хотел, чтобы я…

– Да. Ты была такой жалкой, напуганной, несчастной. Я знал, что рано или поздно ты сломаешься и согласишься на обмен.

– И я бы осталась в Зазеркалье навечно? Одна? Без возможности покинуть его?

– Да.

Осень снова всхлипнула. Потом всхлипнула сильнее.

– Не надо, – прошептала жалобно. – Я не хочу этого знать…

– Ты должна. Не надо считать меня своим ангелом. Первоначально план у меня был именно таким. Но всё получилось иначе: ты меня позвала, я пришёл и тебя спас. И ты стала моим маяком, понимаешь? Моей привязкой. Если что-то случится с тобой, меня затянет обратно.

Она расплакалась, тихо и безнадёжно. Эй бережно прижал её к себе, зарылся в мокрые волосы.

– Тш-ш-ш, моя девочка. Послушай сказку. Жила была тьма. Она была чёрной-чёрной, беспросветной. Однажды тьма случайно испачкалась светом, и на её прекрасном чёрном-пречёрном плаще появилась маленькая звёздочка. Тьма очень испугалась и принялась отряхиваться, оттираться, но вместо того, чтобы исчезнуть, белая точка превратилась в две, а потом в три, а потом их стало целое звёздное небо.

– Разве это плохо? Когда звёздное небо?

– Ужасно, – честно признался Пёс. – Свет – это смерть. Для меня.

– Почему?

– Я создан тьмой, бездной, я – её верный Пёс. Моё предназначение – карать и уничтожать. Я – машина для убийств, и, если начну жалеть и сострадать, перестану быть её Псом. И тогда бездна самого меня сожрёт.

Он повернулся к ней, лёг боком и прямо посмотрел в глаза. Осень вздрогнула, увидев в них что-то странное. Эй же не может бояться, нет? Задрожала, зажмурилась:

– Ты меня обманываешь, это всё сказки!

– А переход через зеркало – тоже?

– Но я же не свет, – возразила девочка, снова жалобно посмотрев на него. – Я тоже плохая, и я… Я эгоистка. И я злюсь, и…

Эй чуть боднул её лбом, усмехнулся:

– Это неважно. Ты не свет, и не добро, да. Но всё это неважно.

– А что – важно?

– Осень, – хрипло прошептал парень, – ты – мой маяк. Так уж получилось. Если с тобой что-то случится, меня затянет снова в Зазеркалье. Я перестану быть. Замру, как муха в янтаре. Но и с тобой рядом я быть не могу: моя тьма слабеет.

– Почему?

Она произнесла этот вопрос почти беззвучно. Эй заглянул в её глаза:

– Этого я пока не понял, только почувствовал, что очеловечиваюсь. А мне этого нельзя. Пожалуйста, живи. Хочешь, я сниму вам с Алисой квартиру? Или куплю. Или… загрызу всех, кто тебя обижает. Уничтожу любого твоего врага. Мне плевать сколько у него денег и какие связи. Для Пса бездны нет препятствий. И это я могу сделать, не нарушая внутренней тьмы.

– А что с тобой будет после того, как я умру? Ну… ты же вечный, а я – нет?

– Я разберусь с этим.

Осень фыркнула, сморщилась, попыталась улыбнуться:

– С тем, что я не вечна или со своей зависимостью от меня?

Эй молчал. Она вздрогнула и прижалась к нему:

– Ты можешь поместить меня в Зазеркалье… Там же я буду жить вечно, да? Значит, и ты…

– Да, – хрипло прошептал Пёс, чувствуя её дрожь.

Закутал девочку в одеяла, растрепал волосы:

– Могла бы мне и не подсказывать, да? Дурашка.

– Ты это сделаешь? – жалобно пропищала Осень, выныривая из кокона.

– Вот у тебя память. Как у рыбки гуппи. Я же сказал: на Зазеркалье человек должен согласиться добровольно. Ну? Ты забыла уже?

– Если это нужно, чтобы ты жил…

Он снова набросил на неё одеяла. Девочка забилась, а когда выпуталась и, злая, взлохмаченная, уставилась на него, Эй уже стоял обутый и зло-весёлый.

– Не дури, – остановил её желание высказаться. – Зайцам не положено советовать волкам, как лучше приготовить зайчатину. Это раз. Два: тебе пятнадцать лет…

– Шестнадцать!

– Скоро будет. А пока: тебе пятнадцать лет. Ты мелкая. У тебя впереди – вся ваша жалкая человеческая жизнь. Тебе просто не повезло, что первым нормальным мужиком в твоей жизни оказался я.

– Не ты!

– Ты сейчас про эльфанутого? Я же сказал: первым нормальным, а не про штаны в целом. Ну, влюбилась, с кем не бывает. Гормоны, романтика, все дела…

Осень сердито швырнула в него подушкой. Эй поймал, бросил обратно и рассмеялся:

– Так, мелкая, давай с тобой договоримся: ты просто живёшь. Бодро и радостно, на всю катушку. Мы не общаемся. Никаких: «привет, как дела?», смайликов, песенок и вот всей этой хрени. Ты про меня забыла, ок? Запомни: любая проблема – это новые возможности. Перестань раскатывать сопли, оглядись и увидишь. Тебе объявили бойкот в классе? Да супер. Ты теперь точно знаешь, кто в классе шваль, а кто человек. Дружи с теми, кто человек. Если все – дрянь, перейди в другую школу. Вон, кстати, Дима там у тебя норм. Отличный же парень.

– Он стрёмный…

– Стрёмный – это я. И слизняк эльфанутый. Дима – норм. Вырастет – вообще огонь будет. Сестра у тебя хорошая, помогай ей. Ты ей нужна. Мать – паршивая, это да. Но и… плевать на неё. Я оформил на тебя новую карту. И да, расходы по ней я буду видеть, чтобы ты понимала. Но тратить можешь столько, сколько захочешь. Пока я не блокану. Оставляю это право за собой.

– Ты со мной прощаешься?

Она села на кровати, закутавшись в одеяло. Голова кружилась, мир кружился. В горле запершило. Её бил озноб. Эй опустился рядом на одно колено, взял её ладони в свои, заглянул в лицо. Посерьёзнел:

– Да. Береги себя, пожалуйста. Ты – моё единственное уязвимое место.

Осень подняла руку и робко провела по его светлым волосам.

– Хорошо, – прошептала совсем тихо и понуро.

– И не расставайся с зеркальцем. Если что – я рядом. И всегда помогу.

– Так нечестно, – девочка нахмурилась. – Если ты будешь рядом, как я о тебе забуду?

Он усмехнулся:

– Не забывай. Просто живи. Заканчивай школу, выучись на кого хочешь, работай, влюбляйся, выходи замуж, рожай… Будь умничкой, ладно? И не плачь.

Эй ладонями вытер слёзы с её щёк. Резко поднялся, прыгнул, оборачиваясь волком, и исчез в зеркале. Осень легла, закуталась в одеяло.

– Не буду, – прошептала, сотрясаясь в ознобе.

«Привет! – тут же высветилось сообщение в пуш-уведомлениях. – Ты как?»

Она открыла мессенжер и ответила Диме: «Я заболела. Была скорая. Лежу». – «Паршиво. Можно к тебе зайти? С апельсинами?». Осень посмотрела на буквы, всхлипнула и горько рассмеялась.

– Не любить тебя, да? Не плакать? Хорошо.

И быстро, пока не передумала, набрала: «Заходи. Буду рада».

Глава 19
Не-Алиса

– Когда Трезини проектировал здания Двенадцати коллегий, он рассчитывал, что главный фасад будет обращён к стрелке Васильевского острова. Потом Тома де Томон создал прекраснейшее, идеальное здание Биржи, оформив Коллежскую площадь, словно колокол. И, знаете, Алиса Романовна, что я никогда не прощу Александру Николаевичу? Не уродливую и непродуманную отмену крепостного права, нет. Делая что-то, чего раньше не было, всегда легко совершить ужасающие ошибки. Вот это. Вот этот институт Отта, похеривший всю панораму, задуманную такими гениями как Леблон, Трезини, Земцов, Тома де Томон… Ну и Адмиралтейство, конечно. Это отдельная боль.

Эта «отдельная боль» чувствовалась в его напряжённом злом голосе, сквозила в подёргивании губ. Мне стало смешно. Я уже знала, что император России Александр Второй продал участки под строительство почти двести лет назад, и было странно видеть такие переживания.

Сначала я решительно отказалась от встречи, и Герману пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить меня. С другой стороны, он – не Вера, и всегда казался мне человеком разумным. Ну или почти всегда. И я согласилась при условии, что мужчина покажет мне город. Это была плата за возможность нашего разговора.

Герман оказался очень интересным гидом. Показал мне Петропавловскую крепость, со строительства которой и начался их город. Но крепость не очень меня впечатлила. Мы прошли по Биржевому мосту, и я была восхищена белоснежным зданием, окружённым колоннами. Идеальное строение! Замерла в благоговении, словно перед храмом. Совершенные пропорции! Ничего лишнего. И две ростральных колонны перед ним.

А сейчас мы стояли перед длинным красным зданием, просто, но со вкусом украшенном ризалитами, белыми лопатками и наличниками. Вид на него заслонял небольшой садик за кованной решёткой. Я слизнула мороженное из трубочки, запрокинула голову, чтобы посмотреть на крышу, и стукнулась затылком о плечо мужчины. Обернулась.

– У вас нос испачкан, – заметил Герман.

Я попыталась облизнуть кончик носа и не смогла. Вытащила платок, стёрла.

– Спасибо.

– Впрочем, вы же учились в СПБГУ, верно? – вдруг вспомнил он. – Уж чем-чем, а зданием университета вас вряд ли удивишь.

– А вы тоже тут учились?

– Нет, – он усмехнулся. – Я же архитектор-реставратор. Я учился в лучшем ВУЗе города, на реставрационном факультете. Вы же понимаете, да, о каком именно университете я сейчас говорю?

– Нет.

– Кстати, хотел спросить: к вам вернулась память?

Я покачала головой.

– Нет. И, знаете, чем больше пытаюсь вспомнить, тем меньше уверена, что то, что я вспоминаю – правда. Прошлое словно преображается. Я перестаю понимать, где мои действительные воспоминания, а где – воспоминания Артёма, которые замещают мои…

– Эффект наблюдателя? – Герман прищурился. – Ну, вы же помните: в квантовой физике. Наблюдение за явлением неизбежно меняет его…

– Что? – я вцепилась в его рукав, замерев.

Это гениально! Как я сразу не…

– Я про присутствие наблюдателя при проведении опытов и…

– Дева Мария! – я схватилась за голову. – Ну конечно! Это так просто! Это… Вот именно поэтому и шрам!

Герман внимательно посмотрел на меня, очень осторожно снял мою руку, предложил локоть. Взял под ручку.

– Не совсем понимаю, что вы имеете ввиду, Алиса Романовна.

Мы снова пошли по асфальтовым мостовым с красивыми ярко-жёлтыми листьями, плавающими в их лужах.

– Вы знаете теорию о множественности миров? Вы можете допустить, что так и есть?

– Ну-у… Почему бы и нет? Мироздание исследовано едва ли даже на сотую долю процента…

– Давайте представим, что в сосуде налито масло, и оно заполняет весь объём. Возьмём небольшой шарик и забросим в этот сосуд…

– Часть масла выльется.

– А если ему некуда выливаться? Если пространство замкнуто?

– Уплотнится.

– Верно! Герман Павлович, масло уплотнится и примет шарик, понимаете? И обтечёт его со всех сторон. Оно не может его не принять, не может организовать вокруг него вакуум. Так и мир. Если взять субъект из мира А и переместить его в мир Б, то мир Б практически тотчас начнёт обволакивать субъект, как масло. И – изменится! Он неизбежно уплотнится и… Ну как бы сделает вид, что всё было закономерно. Придаст объём.

– Любопытная гипотеза…

– В Первомире нет времени, – с жаром продолжала я, – есть только тот бесконечно малый миг, который называется «сейчас». Поэтому Первомир не меняет прошлого, ведь его нет, но он меняет сознание тех людей, которые, как слой масла, окружают новый шарик, то есть человека. Прошлое – в их мозгах. Именно там всё и меняется! Впрочем, мир может изменить и что-то внешнее. Например, на теле может появиться шрам. Если его «вспомнит» наблюдатель.

– А как наблюдатель вспомнит?

– Я пока не знаю. Я не знаю, как, каким образом возникло имя Алиса. Откуда вдруг взялась моя предыстория. Почему Алиса изменила Артёму. Я не понимаю, как это работает. Но эффект именно вот этот! Понимаете, в каждом мире действуют свои законы. Система законов – как бы система координат того, что в этом мире считается нормальным. Мир не может допустить нарушение своей системы нормальности, это приведёт к его разрушению. Попаданец из другого мира разрушителен, так как нарушает законы данного мироздания. Поэтому мир обволакивает его и создаёт предысторию, чтобы придать нормальность. Включает в себя чужеродное. Но шарик-то не масло! И шарик помнит то, что было в его мире, он помнит свою историю. Он не перестаёт быть шариком.

Я задохнулась от эмоций, и какое-то время мы шли молча. Продолжая думать об открытом мною законе сохранения нормальности миров, я доела мороженое. Вытерла платочком губы.

Поэтому меня все вокруг узнают! «Масло» уплотнилось и создало фейковую личность, с фейковой историей. Мир поглотил попаданку Мари и определил её в… То есть, получается, Алисы не существовало? Никогда? Не было такой женщины, которая… И все воспоминания Осени, Артёма и… Всё это – ложь? А гибель Руслана? Как вообще разобраться в искажённых воспоминаниях? И, если, предположим, этого самого Руслана не было никогда, то что будет, если я начну поднимать архивы и изучать вопрос? Найдётся? У псевдородителей в прошлом образуется псевдосын, который погиб на войне?

– Чем пристальнее смотришь в прошлое, тем детальнее оно прорисовывается, – прошептала я. – Когда я сказала Артёму, что я – не Алиса, ему понадобилось «вспомнить» какую-то деталь, чтобы доказать мне, что я – это она. И, когда он вспомнил, что у меня был шрам, то тот появился… Предположим, память меняется под воздействием нематериальной энергии мира. Но меняется и материальное пространство. Например, у меня появляются документы. И вещи. В Первомире это сделать намного проще, чем в Зеркалах. Потому что у вас нет времени. Вы почти целиком состоите из воспоминаний о прошлом. О прошлой секунде. Измени ваши воспоминания, и всё – изменилась реальность. То есть, если я, например, мироздание, то я просто убираю вот это здание Двенадцати коллегий, и ваша память меняется…

– У миллионов тех, кто был в Петербурге?

Я пожала плечами:

– Да. А с памятью меняется и сама история, потому что она и есть – память. Скажем, если бросить камень в озеро, то волна расходится без усилий. Потому что на неё действуют законы…

Герман вдруг остановился, взял меня за плечи и повернул к себе.

– А если не Алиса, то кто? – перебил хрипло.

– Меня зовут Мари, – чётко ответила я. – И я никогда не была Алисой. И у меня никогда не было сестры. И я до той встречи на шоссе не знала, кто такой Артём и…

Мне хотелось сказать ему, что он может считать меня сумасшедшей или лгуньей, но Герман неожиданно притянул меня к себе, мягко коснулся моих губ губами и замер, словно спрашивая разрешения. Я потянулась и поцеловала его сама. Почему-то мне этого очень захотелось. Наверное, ради эксперимента.

Ток. Меня словно дёрнуло током. Тряхнуло, пронзило, перевернуло. Вот только это не был тот мерзкий ток, чьё действие на тело я проверяла в розетке. Это было человеческое электричество, а я была анодом. Или катодом. Или… неважно.

Мне почему-то не хотелось отпускать его губы, не хотелось разжимать наших объятий, но я всё же сделала это и отступила назад. Голова кружилась. Так вот, значит, каким должен быть поцелуй!

– Али… Мари, – прошептал Герман, – дай мне немного времени, чтобы разобраться. С Верой, с моими обязательствами, с фирмой. Пожалуйста.

Я пожала плечами.

– Наверное, это надо было сделать до…

Не то, чтобы мне хотелось его упрекать. Я ведь тоже до сих пор не разобралась с Артёмом и нашими с ним недоотношениями. Но теперь, когда я знаю, что никакой Алисы не было, это будет сделать проще.

– Наверное, – согласился мужчина. – Но для меня ты была девушкой моего брата. Младшего брата. Я не мог.

– Тебе не кажется, что это не совсем честно по отношению к Вере? – уточнила я, искоса посмотрев на него.

– Нет.

Он не стал вдаваться в подробности, а я не стала спрашивать. Его отношения – это его отношения. Мы гуляли по улицам, которые здесь называли линиями. Я, конечно, уже читала основные сведения о городе, поэтому ждала, что Герман начнёт рассказывать о каналах и Меншикове, но мужчина молчал. Мы зашли в довольно просторное кафе на Большом проспекте – очень уютном, несмотря на ширину, со старинной густой аллеей вдоль проезжей части.

– Мари, расскажите мне, пожалуйста, подробнее о том, что произошло в тот вечер. Я должен это знать.

– Ты тоже считаешь, что Осень лжёт? Или всё же допускаешь мысль, что…

– Я говорил с Виталиком. И у меня сложилось ощущение, что если кто-то лжёт, то это именно он. Я могу допустить, что у парня стресс, и поэтому он вертится, как уж на сковородке. Я не про эмоции. Но он путается в собственных ответах. Даже странно, что психолог этого не уловила.

Мы сидели друг напротив друга, и почему-то было странное чувство, что мы давно знакомы, и что передо мной – родной человек. Или это мир обволакивает, создавая новую псевдоисторию? Может ли он, например, изменить мою предысторию, если я раскусила его хитрость? Или если я рассказала о ней кому-то ещё и этот кто-то – поверил?

Герман внимательно слушал мой рассказ. Губы его подрагивали. Я уже знала, что это говорит о его сильных внутренних эмоциях. Мужчина был слишком сдержан, словно задался целью никак не проявлять чувств. Когда я дошла до появления в домике Камиллы, на его щеках заходили желваки, и я не выдержала, протянула руку и коснулась одного из них. Интересно, а у меня так же? Или это чисто мужская особенность? Как раз вчера я начала читать учебник по анатомии… Восхитительно! Столько нового открыла. Мужчина вздрогнул и посмотрел на меня.

– Извините. Я… мне просто было интересно.

И колюче. Приятная такая лёгкая колючесть. Я снова принялась тянуть коктейль через трубочку. Герман как-то резковато выдохнул:

– Что вы собираетесь делать дальше? Насколько я понял, всё то, что вы мне рассказали, очень трудно будет доказать. По крайней мере, я сделал такие выводы из разговора с Верой.

– И что говорит Вера?

– Виталий уходил из дома вместе с Камиллой. Примерно на полчаса. Меня в тот день уже не было. Я довёз мальчика в пятницу до его дома, затем уехал в Выборг и вернулся в понедельник ближе к часу дня. Но Вера при мне сообщила отцу об этом нюансе. Однако на допросе она показала, что ни Виталий, ни Камилла не отлучались с праздника.

– Яша сказал, что от дома отъехала машина, и она должна была попасть в поле видения камер местного магазина…

– Это машина Веры. У Виталия, разумеется, прав нет. Вера же никакого отношения к преступлению не имеет. Обвинить её в причастности к нему будет затруднительно. Да и не имеет она к нему отношения. То, что за рулём был Виталий – доказать вряд ли возможно.

Я закрыла ладонями лицо. Герман мягко коснулся моего запястья.

– Мари, я не знаю, чем могу помочь. На празднике, насколько я знаю, было что-то около ста человек, и все они будут утверждать, что Виталий всё время был там. Вряд ли кто-то в суматохе заметил его отлучку. Тем более, насколько я понял, всё это произошло, когда часть гостей уже была изрядно пьяна, чествования именинника завершились, и все просто развлекались.

– А ты можешь сообщить полиции, что Вера лжёт?

Он помрачнел. Я положила руки на стол и прямо посмотрела на него. Он ответил таким же взглядом.

– Могу. Но вряд ли это будет эффективно. Я заявлю, что Вера обманывает, она заявит, что я лгу. Её отец так же опровергнет мои слова. Что ты планируешь делать с Артёмом?