Текст книги ""Фантастика 2026-34." Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Анастасия Разумовская

Глава 7

Приказ пришёл в понедельник утром, через неделю после рейда по пещерам. Построение в актовом зале, вся вторая рота, плюс офицеры штаба, представители малийского правительства – двое в костюмах, вспотевшие, неуместные среди камуфляжа. Полковник Массон у карты, рядом майор малийской армии – худой, нервный, с погонами слишком новыми.

– Господа легионеры, – начал Массон, голос формальный, официальный. – Через четыре дня в городе Тессалит пройдут выборы. Первые свободные выборы мэра после освобождения от «Ансар Дин». Малийское правительство считает это символом возвращения демократии, важным шагом в стабилизации региона. Наша задача – обеспечить безопасность процесса. Защитить избирательные участки, предотвратить атаки боевиков, гарантировать что население сможет проголосовать без страха.

Пауза. Легионеры молчали, лица каменные. Некоторые переглянулись, усмехнулись еле заметно. Защита выборов – задача политическая, театральная, далёкая от реальной войны. Но приказ есть приказ.

Малийский майор выступил вперёд, говорил по-французски с акцентом тяжёлым:

– Тессалит освобождён месяц назад. Боевики отступили, но не сдались. Прячутся в окрестностях, ждут момента. Население напугано, многие не хотят голосовать, боятся мести. Но выборы необходимы, чтобы показать – демократия возвращается, терроризм не победил. Французская армия – гарант безопасности. Без вас выборы невозможны.

Шрам стоял в третьем ряду, слушал, лицо непроницаемое. Внутри крутилась мысль циничная, тяжёлая: всё это фарс. Выборы в городе где месяц назад шли уличные бои, где половина домов в руинах, где население травмировано, запугано. Кого они выберут? Кто захочет быть мэром города-мишени, который боевики попытаются вернуть при первой возможности? Марионетку правительства, которого повесят на столбе через неделю после ухода французов?

Но приказ есть приказ. Легион выполняет задачи политические так же как военные. Не спрашивая смысла, не оценивая целесообразность. Просто делает работу.

Леруа продолжал брифинг:

– Тессалит – город средний, восемь тысяч населения. Пять избирательных участков – школы, мечеть, административное здание. Мы распределяемся: по два отделения на каждый участок, плюс патрули по улицам, плюс снайпера на крышах, плюс резерв в центре. Выборы длятся один день, с восьми утра до шести вечера. Ночь перед выборами и ночь после – повышенная готовность, ждём атак. Разведка докладывает о возможной активности боевиков – минирование, снайпера, может штурм участков. Будьте готовы ко всему.

Моро показал на карту:

– Участок номер один – центральная школа, здесь ожидается максимальное количество избирателей. Защиту возглавляет Дюмон, два отделения, включая русских. Участок два – северная мечеть, Леруа командует. Остальные распределены. Снайпера – Шрам на водонапорной башне, обзор на весь город, координирует огонь. Вопросы?

Милош поднял руку:

– А если боевики используют гражданских как щит? Придут с толпой, смешаются, начнут стрелять?

– Действуем по обстановке, – ответил Леруа жёстко. – Идентифицируем угрозу, нейтрализуем точечно. Массовый огонь по толпе – только в крайнем случае, если альтернативы нет. Политики не хотят резни на камеру в день выборов, плохо для репутации. Но если выбор между нашими жизнями и репутацией – выбираем жизни. Ясно?

– Ясно.

Массон закончил:

– Выдвижение завтра утром, размещение в Тессалите к вечеру, подготовка ночью, выборы послезавтра. Срок операции – трое суток, потом возвращаемся. Удачи.

Легионеры разошлись, обсуждали тихо, скептически. Андрей подошёл к Шраму, спросил по-русски:

– Что думаешь? Правда пройдут выборы спокойно?

– Нет, – ответил Пьер коротко. – Боевики ударят, сто процентов. Может не в день выборов, может ночью до или после. Может заминируют подходы, может снайперский огонь, может смертники. Не знаю как, но ударят. Слишком важная цель символическая – сорвать выборы значит показать что французы не контролируют, что демократия не работает, что страх сильнее свободы.

– Тогда зачем вообще проводить? Зачем рисковать?

– Политика. Малийское правительство хочет показать успех, французское правительство хочет оправдать военные расходы, ООН хочет рапортовать о прогрессе. Все играют в театр, а мы декорации защищаем. Бессмысленно, но такова война – половина операций политические, не военные. Привыкай.

Виктор присоединился, усмехнулся:

– Защита выборов, блин. Во Владивостоке выборы тоже защищали, только там ОМОНом от недовольных, не от боевиков. Везде одинаково – власть хочет легитимность, народ хочет не голодать, а солдаты между ними, получают по обе стороны.

– Философ, – Милош хмыкнул. – Но прав. Легион не для демократии воюет, для интересов Франции. Демократия – прикрытие, красивые слова. На деле – ресурсы, влияние, геополитика. Мали богата ураном, золотом, нефтью. Французы хотят контроль, боевики тоже. Население между молотом и наковальней, мы молот.

Шрам слушал молча, курил. Всё правильно, всё циничное, всё честное. Война без иллюзий, без пафоса, без лжи. Просто интересы, столкновение сил, кровь как валюта. Выборы – инструмент, не цель. Легионеры – исполнители, не судьи.

Подготовка заняла день. Проверка оружия, снаряжения, коммуникаций. Медики упаковывали аптечки расширенные – ждут раненых, много. Сапёры готовили миноискатели, щупы, роботов-разведчиков. Снайпера пристреливали винтовки, проверяли оптику. Всё по стандарту, но тщательнее обычного – политическая операция, внимание СМИ, ошибки недопустимы.

Выехали во вторник в шесть утра. Конвой большой – двадцать грузовиков, восемь БТР, вертолёты сопровождают сверху. Ехали шесть часов по дороге разбитой, через пустыню, через холмы. Проверяли на мины каждые триста метров, медленно, осторожно. Нашли четыре, обезвредили. Боевики готовились, минировали подходы, но не очень умело – мины лежали поверхностно, заметные.

Тессалит появился на горизонте в полдень – серое пятно на фоне красного песка, окружённое холмами низкими. Город средний, плотной застройки, минарет мечети торчит в центре, французский флаг на администрации. Окраины разрушены – следы боёв месячной давности, сгоревшие дома, пробоины в стенах. Центр целее, жизнь теплится.

Конвой въехал, остановился на площади центральной. Легионеры высадились, начали размещение. Командный пункт в администрации, резерв там же. Отделения разошлись по участкам – школа, мечеть, больница, культурный центр, рынок. Проверяли здания, периметры, устанавливали заграждения, посты. Снайпера лезли на крыши, занимали позиции.

Шрам с двумя помощниками поднялся на водонапорную башню – бетонный цилиндр высотой двадцать метров, на окраине, господствует над городом. Лестница ржавая, скрипучая, ступени шаткие. Забрались на верх, площадка узкая, метра три на три, перила низкие. Ветер сильный, раскачивает башню немного, тошнотворно. Но обзор идеальный – видно весь город, все участки, все подходы, холмы вокруг.

Устроили позицию: СВД на сошках, запасные магазины, бинокль, рация, вода, еда на двое суток. Помощники – Ларош и молодой легионер Бертран – разместились по углам, тоже с винтовками, секторы обзора распределены. Связь проверили – рация работает, слышно всех командиров, можно корректировать огонь, вызывать поддержку.

Начали наблюдение. Город внизу жил странной жизнью – одновременно мирной и напряжённой. Люди ходили по улицам, торговали на рынке, дети играли во дворах. Но движения осторожные, взгляды настороженные, группы маленькие. Никто не задерживался на открытых пространствах, все спешили в укрытия, в дома. Страх чувствовался даже с высоты двадцати метров.

Легионеры патрулировали улицы парами, автоматы наготове. Население шарахалось, отходило, не встречалось взглядами. Дети не махали, не просили конфет, как бывает в мирных местах. Просто смотрели исподлобья, молча, по-взрослому серьёзно. Война украла у них детство, оставила только страх и недоверие.

К вечеру размещение закончено, периметры проверены, участки готовы. Легионеры поужинали – холодный паёк, вода, чай из термосов. Сидели на постах, курили, разговаривали тихо. Ждали ночи, ждали рассвета, ждали выборов. И ждали атаки, которая придёт обязательно. Вопрос только когда и откуда.

Шрам смотрел на закат с башни. Солнце садилось за холмами, окрашивало город в оранжевый, потом в красный, потом в фиолетовый. Сумерки наползали быстро, за пятнадцать минут день сменился ночью. Город погрузился в темноту почти полную – электричества нет, генераторы только у французов, местные используют керосиновые лампы, свечи. Огоньки мигали в окнах, тусклые, неверные.

Тишина легла на город, густая, напряжённая. Не мирная тишина, а затишье перед бурей. Воздух плотный, тяжёлый, давит на плечи. Инстинкт говорил – что-то не так, что-то готовится, что-то придёт. Легионер не знал что, но чувствовал. Годы войны обострили чутьё, научили читать знаки, предчувствовать опасность.

Город внизу выглядел мирно. Но это была иллюзия. Под поверхностью кипело – страх, ненависть, желание мести. Боевики где-то рядом, в холмах, в руинах, среди населения. Планируют, готовятся, ждут момента. Завтра будет кровь, взрывы, смерть. День выборов превратится в день резни. Может.

Или нет. Может боевики не рискнут, испугаются французской силы, отступят, переждут. Может выборы пройдут тихо, люди проголосуют, малийское правительство отрапортует об успехе, легионеры уедут, всё закончится хорошо.

Шрам усмехнулся горько, сам себе. Иллюзии. Наивные, глупые. Боевики ударят, сто процентов. Слишком важная цель, слишком символическая акция. Сорвать выборы – показать слабость французов, подорвать доверие к правительству, вернуть страх в сердца людей. Это их стратегия, их метод, их цель. Они не упустят момент.

Значит завтра будет бой. Может большой, может маленький, но будет. Легионеры готовы, опытны, вооружены. Но боевики фанатичны, безжалостны, готовы умереть. Столкновение неизбежно, исход неизвестен.

Ночь прошла тихо, без инцидентов. Патрули ходили, сообщали – движения нет, контактов нет, подозрительных активностей нет. Либо боевики ждут дня, либо их вообще нет рядом. Но Шрам не верил во второе. Они здесь, просто прячутся, маскируются, терпеливо ждут.

Рассвет пришёл в шесть утра, быстро, ярко. Город проснулся осторожно, медленно. Люди выходили из домов, смотрели на легионеров, на участки, на пустые урны. Избирательная комиссия – пять малийцев в рубашках белых, нервных – прибыла в семь, начала подготовку. Раскладывали бюллетени, ручки, урны, списки избирателей. Всё выглядело официально, правильно, демократично.

В восемь утра участки открылись. Первые избиратели пришли – человек десять, робко, оглядываясь. Показывали документы, получали бюллетени, голосовали, уходили быстро. Поток был тонкий, неуверенный. Люди боялись, не верили в безопасность, ждали взрыва, выстрела, атаки. Но голосовали, потому что надо, потому что власти велят, потому что надеются что демократия спасёт.

Шрам наблюдал сверху, через оптику, сканировал толпы, крыши, окна. Искал аномалии, угрозы, признаки подготовки атаки. Видел нервность, страх, но не видел агрессии, оружия, боевиков открытых. Может они ждут, может готовятся, может вообще передумали.

Или может это затишье перед бурей. Тишина обманчивая, спокойствие ложное. Момент перед взрывом, секунда перед выстрелом, дыхание перед криком.

Легионер держал палец у спускового крючка, глаза на оптике, тело напряжено. Готов. Всегда готов. Ждёт.

Потому что буря придёт. Обязательно придёт.

Просто вопрос времени. И цены, которую заплатят, когда придёт.

Приказ есть приказ. Защищать выборы. До конца. Любой ценой.

Даже если цена – кровь. Снова. Впрочем, как всегда.

Первый взрыв прогремел в десять тридцать, когда к центральной школе подошла группа избирателей – человек двадцать, семьи с детьми. Заминированный мотоцикл у стены, простая СВУ, но эффективная. Взрывная волна снесла входную дверь, вышибла стёкла, подняла столб пыли и дыма. Трое мирных убиты сразу, ещё пятеро ранены – кровь на ступенях, крики, паника. Толпа шарахнулась, побежала, растворилась в переулках за секунды.

Легионеры у школы залегли, оружие на изготовку, ждали продолжения. Медики выбежали, тащили раненых внутрь. Дюмон орал в рацию:

– Контакт, участок один! СВУ на входе, трое двухсотых, пятеро трёхсотых! Периметр держим, жду указаний!

Ответ Леруа хрипел в эфире:

– Держать позиции! Эвакуация раненых, избирательная комиссия внутрь, никого не выпускать! Снайпер, доложи обстановку!

Шрам уже сканировал город через оптику, искал источник атаки, признаки подготовки штурма. Улицы опустели мгновенно – люди исчезли, двери захлопнулись, ставни закрылись. Город превратился в декорацию мёртвую, застывшую. Но не пустую. Где-то там, за стенами, в подвалах, на крышах – боевики готовились. Сотни, может больше.

– Башня, обстановка, – голос спокойный, ровный. – Улицы пустые, движения нет, источник взрыва – мотоцикл у школы, вторичных угроз не вижу. Жду.

Второй взрыв накрыл северную мечеть через две минуты. Ракета РПГ влетела в окно, детонировала внутри – урна разнесена, стены в пробоинах, трое легионеров контужены. Потом выстрелы – автоматные очереди с крыш, короткие, точные, профессиональные. Снайперский огонь – три легионера получили пули, один в голову, двое в грудь, бронежилеты держат, но сила удара сбивает с ног.

Город взорвался. Одновременно, координированно, по всем пяти участкам. Миномётный огонь – мины падали хаотично, целей не выбирали, просто накрывали площадь, создавали хаос. Взрывы рвали асфальт, стены, машины, поднимали фонтаны песка и осколков. Крики в рации, хаотичные, перекрывающие друг друга:

– Участок два под огнём! Миномёты, снайпера, РПГ!

– Участок четыре, массированная атака с востока! Считаю тридцать, нет, больше, пятьдесят боевиков!

– Резерв, выдвигаемся на помощь! Держитесь!

Шрам дышал ровно, медленно, сканировал крыши методично, слева направо, сектор за сектором. Нашёл. Минарет мечети, третье окно, блеск стекла оптического. Снайпер. Дальность четыреста метров, ветер слабый, справа налево. Прицел чуть вправо, выдох, пауза, спуск.

Выстрел. Отдача. Гильза звякнула о бетон. Через оптику – окно пустое, силуэт пропал. Попадание. Первый.

– Снайпер в минарете нейтрализован. Ищу других.

Их было много. Слишком много. Крыши, окна, балконы – везде вспыхивали дульные огни, летели трассеры, свистели пули. Город превратился в котёл, кипящий, смертоносный. Боевики атаковали со всех сторон, волнами, не жалея людей. Фанатики впереди, кричали «Аллах акбар!», бежали прямо на пулемёты, падали, другие через трупы, снова вперёд, снова падали. Наёмники за ними, опытнее, хитрее – использовали укрытия, прикрывали друг друга, стреляли точно.

Центральная школа держалась. Дюмон организовал круговую оборону, два пулемёта МАГ у окон, легионеры секторами, гранаты под рукой. Русская семёрка там же – Андрей, Виктор, казах, парень из Воронежа, ещё трое. Первый бой настоящий, крещение огнём. Стреляли часто, нервно, тратили патроны быстрее надо. Но держались, не бежали, не паниковали.

Боевики пёрли волнами, как зомби, как одержимые. Падали десятками, но не останавливались. Мёртвые громоздились у стен школы, раненые ползли, оставляя кровавые следы на песке, следующая волна через них, снова вперёд. Тридцать метров, двадцать, десять. Легионеры держали огонь плотным, непрерывным. Стволы раскалялись, дым разъедал глаза, гильзы сыпались потоком на пол.

– Гранаты! – рявкнул Дюмон.

Четыре Ф1 полетели через окна, взорвались одновременно – волна отброшена, десяток боевиков разорваны, остальные залегли, ползут обратно. Передышка. Секунд тридцать. Меняют магазины, пьют воду жадно, дышат тяжело.

Шрам расстреливал второй магазин. Крыша напротив – боевик с РПГ, целится в школу. Выстрел. Попадание в грудь, боевик упал, ракета улетела в небо, взорвалась где-то далеко. Следующий. Окно слева, автоматчик, строчит длинными очередями. Выстрел. Силуэт дёрнулся, пропал из рамы. Следующий. Балкон, пулемётчик, кормит ленту в ПКМ. Выстрел, промах, корректировка, второй выстрел – попадание, пулемётчик повис через перила, пулемёт замолчал.

Рация трещала непрерывно, хаос голосов, крики, мат, команды:

– Участок три отрезан! Боевики в двух кварталах! Резерв, где резерв?!

– Вертолёты вызваны, придут через двадцать минут!

– Двадцать минут?! Мы столько не продержимся!

– Держитесь, бля! Приказ держаться!

Северная мечеть пала первой. Слишком много боевиков, слишком мало легионеров. Отступили к администрации, оставили двоих раненых, не смогли вынести. Боевики добили их на месте, на камеру, потом видео в интернет – пропаганда, устрашение. Леруа матерился в рацию яростно, бессильно, обещал вернуться, отомстить. Но сейчас приоритет – держать центр, спасать остальных.

Культурный центр осаждён. Милош командует там, восемь легионеров, окружены со всех сторон. Боевиков человек сто, накрывают здание огнём непрерывным, стены крошатся, пыль толстая, видимость нулевая. Милош орёт в рацию:

– Боеприпасы на исходе! Пять магазинов на всех! Раненых четверо! Эвакуация невозможна, заблокированы полностью!

– Держись, идём! – Сантос с резервом выдвинулся, два БТР, двадцать легионеров. Пробиваются через улицы, давят боевиков гусеницами, расстреливают из пушек калибр 20-мм. Медленно, трудно, каждый метр ценой крови. Но движутся.

Рынок превратился в мясорубку. Участок пять, там албанцы, Арбен командует. Дрались как звери, не отступали, грызли землю зубами. Боевики атаковали четыре раза, четыре раза откатывались, оставляя трупы. На пятый раз прорвались – смертник с поясом шахида, взорвался у входа, пробил брешь. Боевики хлынули внутрь, рукопашная, ножи, приклады, звериные крики. Арбен лично убил семерых, пока ему не раскроили череп прикладом. Упал, но не умер – лежал, стрелял с пола, пока товарищи не оттащили.

Албанцы отступили на второй этаж, забаррикадировались, держали лестницу. Боевики снизу забрасывали гранатами, стреляли вверх, поджигали нижний этаж. Дым поднимался, удушающий, едкий. Албанцы кашляли, плакали от дыма, но стреляли. Пока патроны были – стреляли.

Шрам видел всё сверху, картину полную, ужасающую. Город горел. Пять очагов пожаров, дым столбами в небо. Трупы повсюду – на улицах, в дворах, на крышах. Боевиков больше, намного больше, но легионеры продавали жизнь дорого. За каждого убитого легионера – десять, пятнадцать, двадцать боевиков. Курс обмена жестокий, но справедливый.

Но соотношение сил невыгодное. Двести легионеров против тысячи боевиков, может больше. Они прибывали непрерывно – пикапы с пулемётами, БТРы трофейные, толпы пеших с АК. Откуда столько? Объединились, собрали все кланы, все группировки, все банды. Наёмники из Ливии, Нигерии, Чада. Фанатики из Саудовской Аравии, Йемена, Пакистана. Местные, уцелевшие после зачисток. Все пришли, потому что цель символическая – убить французов, сорвать выборы, показать силу.

И они могли победить. Численность на их стороне, фанатизм, готовность умереть. Легионеры опытнее, дисциплинированнее, лучше вооружены. Но их мало. Слишком мало.

Полдень. Четыре часа боя. Патроны на исходе, раненых полно, мёртвых тоже. Центральная школа держится чудом – стены изрешечены, пулемёты перегреты, легионеры на грани. Дюмон получил осколок в плечо, командует перевязанный, бледный. Русская семёрка поредела – парень из Воронежа убит пулей в горло, татуированный из Владивостока ранен в живот, истекает кровью, медик пытается спасти, но шансов мало.

Андрей стреляет методично, спокойно, как учили. Лицо грязное, губы потрескались, руки трясутся, но держится. Виктор рядом, перезаряжает автомат пятый раз за десять минут, матерится непрерывно, тихо, зло. Казах молчит, стреляет, лицо каменное. Остальные тоже – молчат, стреляют, держат линию.

Крещение огнём. Они теперь легионеры. Настоящие. Кровью, потом, страхом, яростью – заплатили цену, получили право называться. Если выживут.

Вертолёты пришли в час дня – два «Газели» с ракетами, один «Пума» с пулеметами. Накрыли концентрации боевиков огнём, ракеты рвали пикапы, пулемёты косили толпы. Боевики попытались сбить, стреляли из ПЗРК, промазали. Вертолёты отработали пятнадцать минут, ушли дозаправляться, обещали вернуться.

Пятнадцать минут передышки. Легионеры использовали – эвакуировали раненых в центр, перераспределяли патроны, подтягивали резервы. Сантос прорвался к культурному центру, вытащил Милоша и остатки гарнизона – пятеро живых из восьми, все ранены, но на ногах. Албанцы на рынке дожидались помощи, БТР пробился, забрал всех, включая Арбена без сознания, с проломленным черепом, но дышащего.

Два участка потеряны – мечеть и рынок. Три держатся – школа, больница, администрация. Периметр сжался, легионеры собрались в центре, круговая оборона, последний рубеж. Боевики чувствовали победу, напирали, орали, стреляли в небо от ярости и радости.

Массон в рации, голос усталый, но твёрдый:

– Держаться до темноты. Ночью эвакуация вертолётами, вывезем всех. Подкрепление идёт, танки из Гао, будут к утру. Продержитесь шесть часов, шесть часов, потом всё закончится. Выживших наградят, павших помянут. Но сейчас – держаться. Любой ценой. Это приказ.

Шрам слушал, смотрел на город, на атакующих боевиков, на горящие здания, на трупы. Шесть часов. Триста шестьдесят минут. Двадцать одна тысяча шестьсот секунд. Каждая секунда могла быть последней. Для кого-то точно будет.

Перезарядил, взвёл затвор, поймал в оптику боевика с РПГ. Выдох, пауза, спуск. Выстрел. Попадание. Боевик упал, ракета покатилась по крыше, не взорвалась.

Следующий.

И следующий.

И ещё.

Пока патроны есть – стреляет. Пока руки держат оружие – защищает. Пока жив – выполняет приказ.

Потому что он легионер. И легионеры не сдаются. Никогда.

Продают жизнь дорого. Очень дорого.

И сегодня цена будет высокой. Для обеих сторон.

Кровь за кровь. Смерть за смерть. Война без правил, без пощады, без конца.

До последнего патрона. До последнего вздоха.

Третьего не дано.

Гарсия умер первым из тех, кого Шрам знал долго. Два часа дня, школа, западное окно. Испанец высунулся слишком далеко, целился в боевика на крыше, не заметил второго в переулке. Пуля вошла под бронежилет снизу, через пах, разворотила бедренную артерию. Гарсия упал, зажимал рану руками, кровь хлестала фонтаном между пальцами, тёмная, почти чёрная. Кричал, звал Деву Марию, потом просто кричал, высоко, пронзительно, по-животному. Медик добрался через минуту, пытался пережать артерию, перетянуть жгутом, но кровь не останавливалась. Гарсия умирал три минуты, сознание угасало, крики затихали, превращались в хрип, потом в булькающее дыхание. Последний вздох – и тишина. Глаза открыты, смотрят в потолок, не видят ничего. Крест на груди в крови.

Шрам слышал по рации, голос медика усталый:

– Гарсия двухсотый. Истёк. Ничего не смог сделать. Следующий.

Следующим был Ларош. Помощник, на башне, три метра от Шрама. Миномётная мина упала рядом, на крышу соседнего здания, десять метров. Волна качнула башню, осколки просвистели, один попал Ларошу в шею сбоку, перерезал сонную артерию. Кровь брызнула струёй, залила стену, пол, оружие. Ларош схватился за горло, глаза широкие, испуганные, рот открыт, пытается дышать, но вместо воздуха – кровь, булькает, заливает лёгкие. Упал на колени, потом на бок, дёргался, захлёбывался. Шрам не мог помочь – некогда, некому перевязывать, бой не останавливается. Продолжал стрелять, слушал как Ларош умирает рядом, хрипит, захлёбывается, затихает. Через минуту – тишина. Труп у ног, лужа крови растекается, капает через край площадки вниз.

Бертран смотрел, побледнел, губы дрожат, автомат в руках трясётся. Первый раз видит смерть близко, личную, рядом. Шрам рявкнул:

– Работай! Смотри в оптику, ищи цели! Жалеть после, сейчас – стрелять!

Бертран кивнул, отвернулся от трупа, поднял винтовку, стрелял. Руки дрожат, дыхание сбивчивое, но стрелял.

Дюмон погиб в три часа. Школа, последняя атака на периметр, боевики прорвались к окнам, забрасывали гранатами внутрь. Одна упала рядом с сержантом, между ящиками с патронами. Дюмон увидел, понял – если взорвётся здесь, боеприпасы детонируют, всех накроет. Секунда на решение. Схватил гранату, бросился к окну, попытался выбросить наружу. Не успел. Граната взорвалась в руках. Взрывная волна снесла голову, оторвала руки по локти, грудь разворочена, рёбра торчат, лёгкие наружу. Тело упало, дёрнулось, затихло. Кровь, куски мяса, осколки костей на стенах, на полу, на лицах товарищей.

Андрей стоял в двух метрах, забрызган кровью Дюмона, лицо белое, глаза стеклянные. Виктор рядом блевал в угол, согнулся, рыгал желчью. Казах молчал, смотрел на то что осталось от сержанта, лицо застыло, эмоций нет. Потом перекрестился медленно, по-православному, развернулся, продолжил стрелять.

Рация трещала:

– Дюмон двухсотый. Командование отделением принимает Малик. Продолжаем оборону.

Малик продержался полчаса. Алжирец, профессионал, спокойный, методичный. Организовал отход из школы, когда стены начали рушиться, координировал прикрытие, выводил раненых. Последним выходил, прикрывал огнём. Боевики ворвались, он держал коридор один, автомат в одной руке, граната в другой. Расстрелял магазин, убил четверых, пятый нырнул из-за угла, автоматная очередь в упор. Пули прошили Малика от живота до груди, десять попаданий, бронежилет держал три, остальные прошли. Упал на спину, кровь из рта, пузырится, захлёбывается. Успел выдернуть чеку гранаты, бросил перед собой, в боевиков. Взрыв. Малик и трое боевиков разорваны, стены в красном, запах крови и пороха.

Шрам видел через пробитое окно школы, через оптику, как тело Малика лежит в коридоре, неподвижное, окружённое трупами врагов. Коран выпал из кармана, страницы в крови, развеваются на ветру сквозняком.

– Малик двухсотый, – голос в рации, безэмоциональный, усталый. – Героически. Забрал пятерых с собой.

Героически. Слово пустое, официальное. Малик просто делал работу, до конца, как учили. И умер, потому что альтернативы не было. Героизм или долг – разница только в словах. Результат один – труп.

Сантос погиб страшно. Четыре часа дня, БТР прорывался к администрации, вёз раненых, боеприпасы, воду. Боевики подбили из РПГ, ракета в борт, пробила броню, взорвалась внутри. Экипаж сгорел мгновенно, пассажиры тоже. Сантос был снаружи, на броне, вёл огонь из пулемёта. Взрывная волна сбросила, он упал на асфальт, ноги сломаны, позвоночник тоже, двигаться не может. Боевики подбежали, окружили. Сантос стрелял из пистолета, лёжа, убил двоих, потом патроны кончились. Боевики избивали, ломали, резали. Долго, садистски, на камеру. Кричал, пока голос не сорвался, потом только хрипел, потом затих. Отрезали голову тупым ножом, медленно, держали за волосы, пилили по позвонкам. Видео потом в сеть – пропаганда.

Шрам смотрел через оптику, не мог помочь – слишком далеко, слишком много боевиков вокруг. Выстрелил несколько раз, убил троих, остальные спрятались за БТР, продолжили казнь. Голова Сантоса на капоте, тело в пыли, кровь лужей. Мёртвые глаза теперь действительно мёртвые, навсегда.

Виктор погиб в пять часов. Школа окончательно пала, русская семёрка отступала последними, прикрывали эвакуацию. Виктор с гранатомётом, расстреливал РПГ по скоплениям боевиков, эффективно, профессионально. Последняя ракета – в окно, где пулемётчик, взрыв, пулемёт замолчал. Виктор выбросил гранатомёт, схватил автомат, побежал к выходу. Снайперская пуля в спину, между лопаток, пробила бронежилет, позвоночник перебит, лёгкие разорваны. Упал лицом вниз, не кричал, только хрипел, кровь из рта, пузырями. Андрей развернулся, побежал обратно, схватил за лямки разгрузки, тащил. Боевики ворвались, автоматные очереди, пули вокруг, мимо, в стены, в пол. Андрей орал, матерился, тащил товарища, пятнадцать метров до выхода. Десять. Пять. Виктор перестал дышать на третьем метре. Труп, мёртвый груз, но Андрей не бросил, дотащил до порога, через улицу, за угол.

Казах прикрывал, расстрелял два магазина, держал боевиков в коридоре. Пустой магазин, перезарядка, граната в дверной проём, взрыв, крики, тишина. Развернулся, побежал. Успел. Живой.

Виктор лежал за углом, глаза открыты, смотрят в небо, не моргают. Андрей сидел рядом, держал за руку, молчал, лицо мокрое, слёзы или пот, или кровь – не разобрать. Казах подошёл, положил руку на плечо, сказал по-русски, тихо:

– Пошли. Живым он не нужен, мёртвому мы не поможем. Отступаем.

Андрей кивнул, отпустил руку, встал, пошёл. Оглянулся раз, последний взгляд на товарища, на друга, на брата по крови и огню. Потом отвернулся, не смотрел больше.

Драган умер в шесть часов, за час до эвакуации. Рукопашная у администрации, боевики прорвали периметр, хлынули внутрь, штык-ножи, приклады, кулаки. Драган дрался как зверь, убил пятерых, голыми руками душил, ломал, крушил. Шестой всадил нож в живот, по рукоять, провернул. Драган заорал, схватил боевика за горло, сломал шею, упал вместе с ним, держался за живот, кишки вываливаются, пытается запихнуть обратно, руки в крови, лицо серое. Милош доковылял, раненый, забрал Драгана, тащил на себе в укрытие. Драган умирал медленно, минут десять, кровь, боль, шок. Шептал что-то по-хорватски, молитву или проклятие, потом затих. Милош сидел рядом, держал за руку, плакал тихо, по-мужски, без рыданий, просто слёзы текли, капали на мёртвого друга.

Бертран погиб последним, на башне, в половине седьмого. Миномётный обстрел, мины падали плотно, накрывали периметр, башню тоже. Одна попала прямо, в площадку, взорвалась в метре от Бертрана. Осколки изрешетили, десятки попаданий, лицо стёрто, грудь разворочена, руки изодраны. Умер мгновенно, даже не крикнул, просто упал, глаза пустые.

Шрам оглох на секунду от взрыва, контузило, в ушах звон, кровь из носа. Встал, отряхнулся, посмотрел на Бертрана – мёртв, очевидно. Потом на Лароша – тоже мёртв, давно. Один на башне, два трупа рядом, патронов половина, город внизу кипит боевиками, до эвакуации час.

Перезарядил автомат, проверил СВД, продолжил стрелять. Методично, спокойно, без эмоций. Потому что эмоции – потом. Сейчас – работа. Убивать боевиков, пока патроны есть. Прикрывать отступление, пока живой. Выполнять приказ, пока возможно.

Гарсия, Ларош, Дюмон, Малик, Сантос, Виктор, Драган, Бертран. Восемь за шесть часов. Плюс десятки других, менее знакомых, но таких же мёртвых. Вторая рота пришла сюда сто пятьдесят человек. К вечеру осталось восемьдесят. Семьдесят мертвы или умирают. Цена выборов. Цена политики. Цена символической победы.

Тессалит остался за французами. Боевики отступили к ночи, не выдержали потерь. Триста мёртвых, может больше. Но легионеров тоже много. Слишком много.