Текст книги ""Фантастика 2026-34." Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Анастасия Разумовская

– Кто такие? Чо на... – не успеваю закончить и почти не успеваю уклониться от стремительной оплеухи. Ладонь того, что слева неприятно смазывает голову выше уха.

Вспыхиваю упоительным бешенством моментально. Краем глаза вижу, что второй хватает Димона за грудки, выволакивая из-за парты, но между ним и стеной проскальзывает Зиночка. А я… не понял как, и спустя несколько дней не мог понять, выворачиваюсь из положения сидя, опираюсь одной рукой на парту за мной и непринуждённо перехожу в перевёрнутое положение. Похоже на стиль капоэйра, удар ногами с опорой на руки. Так-то не очень практичный стиль, эффектность в ущерб эффективности, но в этот раз срабатывает. Подошва кроссовки впечатывается в носатое и чернобровое лицо.

Димон с Зиночкой тем временем укладывают второго. Сзади уронить кого угодно проще, особенно, если и спереди помогают. Уже неплохой дзюдоист Димон предварительно легко освобождается от захвата. Мой садится на задницу, трясёт головой.

А дальше… дальше на незваных гостей обрушивается весь класс. Мужская часть, если точно.

– Бей черножопых! – Вот это и служит спусковым крючком для увлекательного и упоительного занятия. Кто это крикнул, неизвестно. Хотя догадываюсь.

В то время, как я с друзьями технично разбиваем лица в хлам, остальные с бестолковым энтузиазмом топчут их и пинают. Приведшего их мальца Рогов просто выбрасывает за дверь. Приземляется тот где-то метра через три и дальше катится кубарем.

Внезапно осознаю, что рядом визжит какая-то сирена. Прямо, как на речных судах. Поднимаю голову.

– Прекратите немедленно!!! Что здесь происходит?! – От пронзительного голоса Людмилы Петровны чуть в ушах не закладывает. Толкаю своих, они неохотно отрываются от слабо дёргающихся жертв. Рассасываются по местам все остальные. Математичка ахает, прижимая ладони к лицу. У классной доски кое-как шевелятся и пытаются встать затоптанные. Пыльные следы по всей одежде. На пол падают красные капли. Это уже мы с Димоном постарались. Следы победы должны быть отчётливо видны на вражьих лицах.

В коридоре слышится топот. Кавалерия спешит? Интересно, чья? Как оказалось, не наша, чернобровая. Пять человек, один десятиклассник по виду, остальные калибром поменьше наших гостей. Сделать ничего не успевают, на шум, – урок-то начался, – приходит несколько учительниц. Бабам в чём-то проще. Если мужчин могут воспринять как потенциальных противников и проявить агрессию, то с женщинами такое не прокатывает. Они такой визг и крик поднимают, что проще всем разбежаться.

– Ваши земляки? – Тычу в живописную инсталляцию. Один кое-как встал, второй не может, несмотря на помощь.

– Забирайте! – Делаю широкий и великодушный жест. – Заходите ещё, если чо…

– Колчин! – Рявкает на меня Людмила Петровна.

– А что такого? Просто долг гостеприимства, – делаю лицо пай-мальчика. Образ несколько портят разбитые костяшки, но я прячу руки за спиной. Редкие и немного нервные смешки за моей спиной подкрепляют мои слова.

Присутствие уже пятерых учителей слегка остужает горячих парней. Бросая на нас огненные взгляды, уволакивают пострадавших кунаков. Никто ещё не понимает, но в нашей школе никакого курдского джамаата уже не будет. Восьмиклассники, а по возрасту, возможно, им надо учиться в девятом, огребли полную котомку огурцов породы «люли» от пятиклассников. Над ними вся школа потешаться будет, когда узнают. А узнают уже на следующей перемене.

– Ну, Колчин… – математичка пытается найти виновного в том, что полурока сорвано.

– А чо сразу Колчин? – Тут же задираюсь. – Я их сюда не приглашал и драку не начинал.

Согласный гул всего класса весомо подпирает мои слова.

– Иди к доске! – Находит выход математичка. Не проблема.

Мстительно ставит мне четвёрку, хотя придраться не к чему.

А после уроков Нелли, которая исполняет роль классной руководительницы, отводит меня в кабинет директора. По дороге мило беседуем. На французском, разумеется.

– Мадемуазель Нелли, я вас не понимаю. Франция много раз воевала, Наполеон в своё время ставил на уши всю Европу. Норманский герцог Вильгельм Англию завоёвывал. Нет, вы не правы. Французы очень воинственный народ.

– Всегда ты найдёшь, что ответить, – Нелли улыбается. Она пробовала пенять мне за драку. Де, я такой интеллигентный весь из себя, языком практически свободно владею и на тебе! Слово «практически» меня слегка коробит. Просто свободно владею, что тут тень на плетень наводить. Впрочем, можно сказать: практически без акцента. Тут возражений нет. Лёгкий акцент присутствует. Речевой аппарат детский ещё, не справляется.

Кабинет директора.

Кроме директора Павла Михайловича и завуча Елены Дмитриевны у стены сидят двое мужчин в возрасте. Догадываюсь, что родственники избитых джигитов, возможно, отцы. Их брюнетистость слегка оживлена сединой. Один с усами. Глядят сначала на меня с мрачным интересом, – потом, что меня слегка напрягает, – на коленки Нелли, которые приоткрывает натянувшаяся юбка, когда мы садимся напротив.

Директор представляет нам мужчин. Натурально, отцы пострадавших. Пал Михалыч так запинается на именах, что я только фамилии запоминаю. Усатый – Даштиев, второй – Косаров.

– Нэ вэрю, что это он, – заявляет усатый, косясь на круглые коленки Нелли, – пятыклассник избил восмыклассника?

– Я ж не один. Нас трое было, потом весь класс подключился. Кроме девочек, конечно, – пожимаю плечами. – А что случилось? Ну, подрались, бывает…

– Они в больнице лежат, Колчин, – поясняет директор. – Многочисленные ушибы, лёгкое сотрясение мозга, у одного палец сломан.

– Подумаешь… – фыркаю, – мне один раз ребро сломали и трещину в челюсти организовали. Обычные мужские дела…

Сознательно напираю на мужскую гордость сынов Кавказа. Шрамы украшают мужчин и всё такое.

– Не понимаешь? – Осуждает директор. – В стенах школы, нам придётся расследование проводить и кучу бумаг оформлять.

Это да. Случаи травматизма в школах всегда ЧП.

– Натурально не понимаю, Пал Михалыч. Не мы же место выбирали, на нас напали прямо в классе. Могли бы и на улице после уроков нас подождать. Кто им мешал?

– Ви Наздара в субботу обидэли, – заявляет неусатый Косаров, – моего двоюродного плэмянника.

– Это он нас обидел, – соглашаться нэ, то есть, не собираюсь. Ещё чего!

– Подошёл, накричал на нас, обматерил… заметьте, Пал Михалыч, при девочках грубо матерился. Я так и не понял, чего ему надо было? Уважаемые, – обращаюсь к мужчинам, – почему ваш Наздар старших не уважает? К тому же ваши дети здесь пока гости. А мы – хозяева. Вот приду к вам в гости и начну грязно ругаться, плеваться, оскорблять. Вам, наверное, это сильно понравится. Вы, наверное, на седьмом небе от счастья окажетесь.

– Мы его не били, не обзывали, не оскорбляли. Просто прицепили его на вешалку и всё…

Нелли прячет улыбку. Директор хмыкает.

– А он своих родственников приводит. Те сразу драку начинают. Ну, и что нам было делать?

– Колчин, а объясниться не пробовал? – Вступает в дело завуч. Несуразности своих слов не замечает. Всегда потрясала несгибаемая тупость взрослых в таких случаях.

– Как это? – Натурально теряюсь. Несусветная глупость часто ставит меня в тупик. Ставила. Пока противоядие не придумал.

– Когда и что я мог объяснить? Меня никто ни о чём не спрашивал. Вот представьте, я на вас нападаю, бью по голове какой-нибудь шваброй. Вы успеете мне что-то объяснить, пока палка летит вам в голову?

– Я про этого… маленького говорю, – морщится от моих аллегорий завучиха.

– Так и объяснили, – снова делаю непонимающий вид. – Мы знаем, что маленьких бить нельзя. Их надо ставить в угол, но он бы стоять не стал. Поэтому вот так. А как ещё? Ну, вы просто скажите, что надо делать в следующий раз. Уши надрать?

– Привести к директору. Или ко мне, – добавляет Елена Дмитриевна, уловив лёгкое недовольство начальства.

– Так силком придётся тащить, – пожимаю плечами, – а вдруг опять братья? Не, проще за уши отодрать. Если мы по мелочам будем вас дёргать, вам и работать некогда будет.

Никак у них не получается сделать меня виноватым. Почти целый урок меня продержали. Ухожу, сославшись на режим, у меня уже оркестр в желудке играет, обед требует.

Иду с друзьями домой. Фрейлины нас не дождались, зато гвардейцы с нами. Мощное прикрытие. Старший Ерохин быстро оценил на своей шкуре навыки младшего, которые тот получал в секции дзю-до, и сам туда записался. И своих клевретов затащил при моём горячем одобрении. Два года занятий это срок.

– Не понимаю! – Возмущается Катя, когда я изложил разговор у дэрэктора, то есть, директора. При гвардейцах говорим по-русски.

– Почему они на их сторону встают? – Продолжает Катя.

– Те двое избиты до полусмерти, – замечаю в ответ, невольно вставая на сторону педагогов, – в больнице лежат. Как их виноватыми сделаешь? Их не накажешь, они пострадавшие.

– Так что? Теперь вас наказывать?

– А как? – Широко ухмыляюсь, а Ерохины покатываются со смеху. – Димон, что тебе отец скажет, когда узнает, что ты морду какому-то курду расколотил?

– Скажет «молодец, сынок!», – ухахатывается старший. – Так их, черножопых…

Я страшно доволен сегодняшним днём, редко когда удаётся с таким толком время провести. И на душе умиротворение, как всегда бывает, когда суровое добро наказывает наглое и жалкое зло. Иначе, зачем жить?

8 сентября, школа.

Самая большая перемена на время обеда. Целых полчаса.

– Мирзо, – авторитетно говорит однокласснику спортивного вида шатён из десятого «Б», – не уходи, дело есть.

Согласно кивает ещё один крепкий десятиклассник. Троица парней сразу из столовой сворачивает к выходу на улицу. Тыловая часть школы это асфальтированный плац, ограниченный с трёх сторон.

– Сюда, Мирзо, – одноклассники подталкивают курда к трём уже собравшимся его землякам.

За ними выходят ещё и ещё. Через пять минут все семь человек, включая мелкого Джавдета или как его там, собраны. Девчонки нас, разумеется, не интересуют.

– Все собрались? – Выхожу вперёд. – Слушайте внимательно, у нас мало времени. Вы будете вести себя в школе и не только в школе прилично. Чтобы я больше ни от кого не слышал «щас приведу братьев, они тебе устроят»! Это мы вам устроим, если надо будет. Если кто-то хочет подраться, милости просим. После уроков на стадион, свидетелей с собой. Один на один, двое на двое, как угодно. Если приведёте в школу кого-то со стороны, лучше сами из школы уходите, вам тут не жить. Всё понятно?

А что не понятно, можем не только словами объяснить. Но это они и без слов уже понимают. По глазам вижу. Всё, надо уходить, скоро звонок и впереди биология. Есть ещё одно дело, но с ним завтра. Не все камни по адресам раскидал…

Курдская диаспора впечатляется. Позыркивают глазёнками, но молчат. А что они скажут? Их семеро, нас тут против них человек пятнадцать. И это только тех, которые хоть сейчас готовы к бою. Есть ещё мелочь всякая, вроде Сверчка, девчонки, среди которых маскируется Зиночка. Если взрослые тормозят, то ассимиляцией нацменьшинств сами займёмся. Кто, если не мы?

Окончание главы 1.

Глава 2. Очередные камешки

10 сентября, школа

Опять кабинет директора! Придётся в расписании дня время обеда сдвигать, если так дальше пойдёт. Сегодня во время перемены положил ему на стол цидульку, теперь расхлёбываю то, за что боролся.

Математичка с нами, раскрасневшаяся от злости, и Нелли.

– Если я поставила тебе четвёрку, значит, именно такую оценку ты и заслужил! – Чеканит Людмила Петровна.

Жалобу директору на неё нарисовал. Ишь, чего удумала, оценки мне снижать по своему капризу. Это в тот день, когда мы курдов в классе по полу размазали.

– Не вижу логики, – ага, давай, переговори меня! – Хотите сказать, такого никогда не бывает, что учителя завышают или занижают оценки? Да сплошь и рядом!

– Это всё-таки редко происходит, – мягко замечает директор.

– Да какая разница, Пал Михалыч? Происходит же! Вот и сейчас такой же случай.

Нелли сидит тихо, как мышка. Кажется, она математичку побаивается. Директор, по-моему, тоже опасается.

– Яйца курицу не учат! – Надменно отчеканивает математичка. Зуева, кстати, её фамилия.

– Зачем вы директора яйцом обзываете? – Вопрошаю недоумённо. – Да и о себе тоже… курица, надо же…

Нелли еле сдерживается от хихиканья, математичка немеет, а я объясняю:

– Это Пал Михалыч вас должен поправлять и учить, поэтому ему и жалуюсь. Не примет мер, в городское управление заяву накатаю.

Пока математичка багровеет, а Нелли прячет улыбку, директор пытается взять дело в свои руки. Только что ведь угроза по его адресу была. Хоть и завуалированная. Не нужны ни одному начальнику жалобы наверх.

– Объясни, Колчин, почему ты считаешь, что тебе занизили оценку?

– А как оценивается работа школьника? По правилам или от фонаря? Разве нет инструкции? – Бить оппонента надо его же оружием. Директор во многом не педагог, а чиновник. Регламент, директива, инструкция, ЦУ сверху для него всё.

– К примеру, контрольная работа из пяти заданий. Выполнил всё без ошибок – пять. Ошибся и неправильно решил одну задачу – четыре, справился только с тремя задачами – три. Разве нет?

– Всё правильно, – подтверждает директор. Зуева фыркает, но не спорит.

– Меня вызвали к доске, дали задание. Пока я его делал, не получил ни одного замечания, ни одной подсказки, ответ возражений у Людмилы Петровны не вызвал. Она посмотрела, опять-таки не задала ни одного вопроса, не поправила ни в чём. Сказала: садись, четыре. И как это понимать?

– Задание несложное было. Слишком легко ты хочешь пятёрки зарабатывать, – парирует, вернее, ей кажется, что парирует Людмила Петровна.

– Если вы поставили оценку, значит, задание было на оценку. Так ведь? Вы же математик, с логикой должны дружить? – И после риторического вопроса удар в лоб. – На каком основании вы вдруг применили не пятибалльную систему, а четырёхбалльную? Кто мешал вам задать дополнительный вопрос, если задание, по вашему мнению, слишком простое? И почему простое? Для кого? Для вас? Для меня лично все задания простые, я ради развлечения перерешал задачи со звёздочкой до половины учебника. Выходит, я теперь совсем пятёрки не достоин, потому что для меня всё легко? А чтобы пятёрку у вас заработать, мне что, диссертацию надо написать?

Завалил её беспощадными вопросами. Это не просто, а очень просто. Если ты прав, то ты прав.

– Колчин, чего ты хочешь? – Директор задаёт вопрос после паузы, которую математичка не нарушает. Справедливо все присутствующие решают, что сказать ей нечего.

– Как чего? – Удивляюсь вполне искренне. – Справедливости. Исправляйте четвёрку на пятёрку. Как наказывать за такие проступки, вам виднее. И надо принять меры на будущее. Официально заявляю, что отныне все уроки Людмилы Петровны будут сниматься на видео.

– Классный журнал – документ строгой отчётности, – морщится директор, – так просто оценку не исправишь…

– Выходит, Людмилу Петровну можно привлечь к ответственности за фальсификацию документа строгой отчётности?

Зуева дёргается, директор размышляет и приходит к решению.

– Людмила Петровна, ваш промах, вам и исправлять. Берите новый журнал и всё аккуратно переписывайте. И сами понимаете, одна ошибка и всё будете заново переделывать. Хорошо, что времени прошло немного. Профильные педагоги, думаю, не откажут вам продублировать свои записи…

Напоследок директор волевым жестом исправляет оценку в журнале красной пастой. Чтобы математичка невзначай не скопировала неправильную оценку. Красная пятёрка из-под его руки выглядит намного привлекательнее худосочной синенькой четвёрки.

Устал я с ними. Когда иду домой с друзьями, объясняю про подводные камни школьного обучения.

– Учитель не должен ставить оценку от фонаря! Есть жёсткие правила. Особенно ясные в математике…

Далее объясняю элементарное. То же самое, что говорил у директора. Как оцениваются письменные работы и устные ответы.

– Понимаете? Жёстко всё! Если Петровна не сделала мне ни одного замечания, значит, ниже пятёрки не имела права ставить. Потому что отсутствие поправок с её стороны означает, что мой ответ идеален.

– Тогда Нелли нам завышает оценки, – задумчиво произносит Катя, – она постоянно нас поправляет…

– Не завышает, – пинаю в сторону урны попавшуюся по дороге алюминиевую банку. – Она, во-первых, больше по произношению работает, а во-вторых, мы давно программу обогнали. Уже сейчас мы можем сдать экзамен за весь школьный курс, и никто ниже четвёрки не получит. Она просто не имеет права ставить кому-то четвёрку за темы девятого или десятого класса.

– Mais oui… – непроизвольно Катя переходит на французский. Мы на русском говорили, с нами гвардейцы, которые не копенгаген, а знать им тоже надо.

И эти люди борются за звание дома образцового быта высокую успеваемость, – продолжаю думать уже дома, возясь с обедом. Наверняка за уровень успеваемости полагаются какие-то плюшки и успешным учителям и администрации. И зачем стрелять себе в ногу? Что там мне в позапрошлой жизни рассказывала мама?

В сердце чуть кольнуло, на секунду замираю. М-да… если в предыдущем варианте замена была, то в нынешнем приходится туго. Хм-м, детский организм физиологически нуждается в матери? И до каких пор? Быстрее бы пубертатный период, когда даже нормальные дети иногда бросаются на родителей.

По всем признакам эта пора не за горами. Уже ловил себя на том, что нравится смотреть на ножки мадемуазель Нелли. Ладно, вернёмся к нашим баранам. Мама была учительницей, поэтому кое-что знаю. Есть процент успеваемости, когда считаются все положительные оценки, начиная от тройки, а есть качество знаний. Вот оно! Качество знаний оценивается как отношение пятёрок и четвёрок ко всем оценкам! Бляха! Получается, Петровне наплевать, четверка в статистике успеваемости равноценна пятёрке. Так, вот где собака порылась…

А вот как учитывается количество отличников, я не в курсе. Так-то по итогу начальной школы большая половина класса получила похвальные листы, как круглые отличники. Лилию не могли не отметить за такой результат, но, возможно, это не регламентируется. Точно, не могут феноменальные результаты регламентироваться. Их просто никто не предусматривает.

Вернёмся к нашим баранам, – возобновляю размышления после того, как покончил с борщом и приступил к компоту, – вернее, к нашей овце по имени Людмила Петровна. Или как она себя назвала? Курица?

Эта стервозная курица может безболезненно для себя опустить весь класс, понаставив четвёрок вместо пятёрок. Интересно только, зачем? Впрочем, поди пойми этих баб, особенно стервозных.

– Кир, дегаж! (отвали)… – валяюсь на диване с планшетом, но Кирюхе обязательно надо на меня влезть.

Согласно распорядку дня у меня сейчас размышлизмы. Какая у нас нонче тема? О, почему развалился Союз! Прошвырнёмся…

Через полчаса отваливаюсь и мотаю головой. Пошли вы все нахрен! На десять человек двадцать мнений. Одно стало ясно, чтобы понять почему, надо хорошо знать внутреннее устройство коммунистической империи. А как его изучишь? Если жизнь простых людей прозрачна и очевидцев до сих пор полно, то откуда брать инфу, что там на верхних этажах творилось? В правительстве, Политбюро, ЦК? Как строились отношения с национальными республиками? Чёрт ногу сломит в этой драке бульдогов под ковром.

И есть в моих попытках ловушка. Слишком у меня хорошая память. Она автоматически вберёт в себя весь мутный информационный поток, в котором рациональных золотых песчинок порядка тысячных долей процента. Перегружу мозг, и ради чего? Нафига мне в голове мусорный полигон? Срочно надо научиться забывать! При этом не заиграться, а то начну пропускать учебный материал.

12 сентября, двор.

Сегодня пытались тренировать Обормота и не безуспешно. Перепрыгивать препятствия он научился, с горки тоже катается. Зимой будет здорово.

Сами тоже набегались и напрыгались.

На балконе квартиры Колчиных четверо мужчин курят и прохлаждаются. Благословенное время года, когда не жарко и настоящего холода нет.

– Ну, твои сыновья и выдали! – Пыхает дымом лысоватый и круглобрюхий мужчина.

Папахен довольно хмыкает. Друзья расспрашивают, откуда ноги растут.

– Мужики, не ноги, а очень красивые ножки, – интригует папахен. Курящие и уже засмолившие друзья мгновенно заинтересовываются. Старший Колчин ведёт рассказ о сногсшибательной француженке, которую повезло заполучить старшему сыну.

– Гм-м, я бы и сам в язык ударился, будь у меня такая училка, – мечтает папахен.

– В тебя сынок пошёл! – гогочут друзья.

– Ага. Через пару месяцев стал болтать, как парижанин. Ну, и младший за ним потянулся. А Витька вдруг взял и стал с ним только по-французски болтать…

– Да, дети быстро впитывают…

На кухне беседуют дамы за обновлением блюд стола. День рождения Вероники в разгаре.

– Ника, я прямо завидую на твоих деток, – заявляет одна подруга, полноватая дама, потряхивая осветлёнными кудряшками. – Это ж надо! В первый класс только пошёл, а уже стишки на французском так бойко нарезает.

Вероника Павловна рдеет от гордости.

– А пасынок твой что, по-русски совсем не говорит? – Спрашивает другая подружка, худенькая брюнетка цвета воронова крыла. Тоже крашеная, такого радикально чёрного цвета даже у цыганок не наблюдается.

– Почему? Говорит, – слегка кривится Вероника. – Только, когда Кирюши рядом нет. Говорит, что при нём нельзя, будто бы языки начнёт путать… врёт, наверное.

– Не врёт, – вступает в разговор симпатичная шатёнка. – Где-то я слышала, что так и надо язык учить. Повезло тебе с пасынком, Ника.

Всякое выражение стирается с лица мачехи. Не знает она, как реагировать на похвалу в сторону ненавистного Витюшки.

Мне не надо при этом присутствовать, чтобы знать, о чём говорят гости с родителями. Нетрудно представить. Сегодня суббота и мачеха решила справлять свой день рождения именно в этот день. А что, удобно! Мы приходим из школы и с корабля на бал, празднично обедаем уже с гостями. Пусть малость позже, но бутерброды с икрой под жареную курятину хорошо идут. И газировки, по которой фанатеет Кир, хоть залейся.

И когда гости, одарив именинницу подарками, врезали по второй рюмке, в дело вступили мы с Киром. Не зря же я его дрючил три вечера.

– От нас тоже подарок! – Объявляет Кирюха, влезая на стул и привлекая всеобщее внимание. Мачеха настораживается. Объявляет брат, потому как я в его присутствии частично немой.

Четверостишие, которое выпаливает братан, почти не ошибаясь, производит на гостей ударное впечатление. Оно же на французском.

– Посвящается маме! – И после залп а-ля Пари:

Nous avons pu tous deux, fatigués du voyage,

Nous asseoir un instant sur le bord du chemin —

Et sentir sur nos fronts flotter le même ombrage,

Et porter nos regards vers l’horizon lointain.

И сразу перевод по моей команде: «Анкор, ан рюсс!».

– Тютчев! – Объявляет Кир и декламирует. На этот раз без ошибок. По-русски же…

Устали мы в пути, и оба на мгновенье

Присели отдохнуть, и ощутить смогли,

Как прикоснулись к нам одни и те же тени,

И тот же горизонт мы видели вдали

Брательник мой получает свою долю славы, восхищения и восторгов. Маменька и её подружки бросаются его тискать, мужчины, громко комментируя, тут же сочиняют тост. Всеобщее веселье получает дополнительный толчок. То, как я встаю и раскланиваюсь во все стороны, никто не замечает. Но главный-то кто на этом празднике жизни? Правильно, я. Кто научил Кира языку, кто заставил выучить стихотворение? Так что я – продюсер, режиссёр и прочая, прочая. Но главная слава всегда достаётся исполнителям, такова се ля ви, ничего тут не поделаешь.

– Это ты что ли придумал? – Наконец-то папахен первым догадывается, откуда ветер дует. Слегка насмешливо кривлюсь, – ну, а кто ещё-то, – и пожимаю плечами.

– Mais oui…

– Да! Он! – Переводит уже по привычке Кир.

Отдохнуть нам не удаётся, даже спрятавшись в своей комнате. Шумно. Когда не участвуешь в застолье, оно сильно раздражает какафонией звуков, стуков, запахов. Немного повалявшись, уходим на улицу. А так как стараюсь быть предусмотрительным, заранее планирую, что домой не вернёмся, заночуем у Зины. О чём и предупреждаю отца. Тот отмахивается, типа его этим не запугаешь.

Знаю, что взрослым тоже надо оторваться, поэтому и веду себя с такой деликатностью. Дети часто осложняют жизнь родителям. При неправильном воспитании тем даже уединиться проблемно. А ведь надо! С друзьями и подругами покутить тоже хочется, а дети мешают. Многочасовой разгульный шум сильно бьёт по детской психике. И подарок мачехе организовал не ради неё, а для создания праздника для всех. И ей и отцу дал огромный повод для гордости, что подняло настроение до седьмого неба.

Гостям тоже интересно и вызывает восторг, если они не страдают тяжёлой формой завистливости. Хорошая тема для обсуждений и разговоров. Не всё же о карбюраторах мужчинам и о косметике женщинам разговаривать. И запомнится опять же.

– Что, Обормотина? – Глажу пса по голове, которую тот возложил мне колени, и загривку. – Неужто устал бегать? Неутомимый ты наш…

– Кирюшка кого угодно до смерти загоняет, – замечает Катя.

Мне приходит в голову мысль, а почему это только мачеха должна радоваться? И спустя минуту Кир декламирует стишок и моим друзьям. Тоже с переводом. Они и так понимают, но не настолько складно. Когда Кир убегает, продолжаю стих, там ведь ещё два четверостишия, а у Кира не настолько развита память, чтобы всё запомнить. По-русски продолжаю:

– Но времени поток бежит неумолимо.

Соединив на миг, нас разлучает он.

И скорбен человек, и силою незримой

Он в бесконечное пространство погружен.

– И вот теперь, мой друг, томит меня тревога:

От тех минут вдвоем какой остался след?

Обрывок мысли, взгляд… Увы, совсем немного!

И было ли все то, чего уж больше нет?

– Красиво… – выражает общее мнение Катюша. Димон пренебрежительно хмыкает, у него со стихами сложные отношения. Вот если садисткие частушки, тогда да, тут же впадает в буйную радость.

Мы сидим на лавках вокруг железного столика. Набегались. Когда-то уговорили наших отцов забацать место для посиделок. Иногда они и сами тут посиживают. Пришлось отгонять бомжей и гопоту, которые было приладились тут портвейном баловаться, что с помощью Обормота не составило труда. Плюс к Обормоту есть фактор рогаток. Короче, территория нашего двора суверенна и независима.

– Ну, что, Зин, идём домой? – Предупредил её уже, что мы с Киром заваливаемся к ней на ночь.

Зина дёргает Обормота за ошейник, и мы расходимся.

– Димон, про уроки не забудь, – вижу, что друг морщится, поэтому добавляю, – без фанатизма, просто в учебники и тетрадки загляни. Под настроение. Сделать-то их завтра можно.

Там и работы-то на грош. Обычно мы всё делаем в тот же день, в который задали. А накануне заглядываем и вспоминаем. Так что у нас только те предметы, которые сегодня были, остальное уже сделано.

Дома Зина без проблем берётся за учебники. Сама. Я могу только устными заняться и дать бумагу Киру порисовать. Жалко планшет дома, щас бы порылся в сети. А у Зины нет. Тогда просто подумаю.

Почитал надысь про Горбачёва. Есть что обдумать. Самое главное и непонятное, перец рвался к власти, другие на вершину не забираются. Карьеру делал долго и упорно. Почему так легко её отдал конкуренту? Кое-какие мысли появляются. Сведу-ка я их в систему, валяясь на диване удобно это делать.

Карьеристы – подкласс отряда паразитов. Горбачёв, несомненно, таков. Что делает паразит в организме хозяина? Знамо, паразитирует, жирует и благоденствует. Живёт – не тужит, пока жив хозяин. Но иногда паразит рубит сук, на котором живёт. Убивает хозяина и погибает сам. Зачем? А ни зачем! Просто бывают моменты, когда организм хозяина слабеет, но паразиту на это плевать, он свою паразитскую львиную долю ресурсов всё равно выгребает. И бывает, пересекает критическую черту. Он не виноват в том, что хозяин заболел, нет. Но, не желая умерять свой аппетит хотя бы на время, добивает хозяина и погибает сам.

В момент прихода к власти Меченого страна влезала в кризис. А тут паразит ещё и у руля встаёт…

Хм-м, версией чистого паразита всего не объяснишь. Гельминт обыкновенный – существо безмозглое, чисто пожрать. А вот у карьериста есть одно неотъемлемое свойство, которое хорошо объясняет поведение последнего, – во всех смыслах этого слова, – правителя СССР. Ему надо было взобраться ещё выше. И Горбатый видел такую возможность в том, чтобы влезть в мировые элиты. В какой-то мере добился своего, где-то в третьих рядах старших помощников младших референтов его пристроили. Позволили жить безбедно, хотя довольно жалко, если подумать.

Обещали-то ему, надо думать, золотые горы. Он, дурачок, и поверил. Воистину, дурачок. Добился высшей власти, а что делать с ней, не знал. Всё равно, что купить автомобиль, не имея прав и умений ездить. И зачем ты его купил, идиот?

А ладно! Сдох дед Максим, да и хрен с ним! Потом додумаю. Что-то тут не вяжется.

– Дети, спать не пора? – Громыхает вопросом тётка Глафира. Спать, так спать. Зина уходит к себе, а мы все трое располагаемся в большой комнате.

Тётка Глафира размещает нас на диване, в той же гостиной у неё кровать стоит.

Где-то в районе полуночи просыпаюсь. У входной двери бубнёж, перемежаемый приглушённым громыханьем хозяйки дома. Встаю. Выхожу. Ну, точно! Папахен припёрся, еле на ногах стоит, но вынь да положь ему детей.

– Пап, иди в жопу! – Встреваю в разговор немедленно. – Кира я точно будить не буду. С ума сошёл? Иди, иди отсюда!

Разворачиваю почти не сопротивляющегося папахена в обратном направлении. Надо же, как набрался! Он как-то очумело на меня смотрит и уходит. Только когда снова улёгся, сообразил. Он уже забыл, когда я в последний раз по-русски изъяснялся, поэтому и смотрел, как папа Карло на заговорившее полено.

Следущий день. Воскресенье, утро.

Женщина лежала тихо, мужик мерно и миролюбиво посвистывал носом. Идиллическая картина а-ля спящая вакханка и отдыхающий сатир, несмотря на мирную безмятежность, вызывает вспышку злобы. По элементарной причине: вакханка дрыхнет на кровати Кира, сатир – на моей.

Стою, успокаиваю себя дыханием, перекатываясь с носков на пятки и обратно. После того, как досчитываю до десяти, забираю планшет и ухожу в гостиную. До сих пор неприбранную, хозяйка нагло дрыхнет, хотя время девять часов с копейками. И отец-то открыл дверь после пяти минут звонков. Крепка, видать, вчерашняя наливка.

Не, вовсе не осуждаю, людям иногда надо гульнуть. Только вопрос возникает, когда я вырасту, мне тоже можно будет так? Наприглашать кучу друзей и устроить локальный бадабум с нарушением территориального суверенитета родителей? Например, уложить спать на их кровать какую-нибудь влюблённую парочку?

Вид у папахена измятый, но довольный. Мы с Киром закусываем прямо со стола, на котором осталось полно всего. Всё, как любит мой брательник. Много мяса, много фруктов и никакого гарнира.