Текст книги ""Фантастика 2026-34." Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Анастасия Разумовская

Глава 3

Рассвет в Банги был грязно-оранжевым, солнце поднималось из-за города медленно, окрашивая дым от ночных пожаров в кровавые оттенки. Шрам занял позицию на крыше самого высокого здания внутри периметра аэропорта – недостроенной вышки диспетчерской, три этажа бетона с провалами вместо окон. Тащил СВД, патроны, воду, бинокль, рацию. Поднимался в четыре утра, пока темно, пока снайпера противника спят или меняют позиции. Устроился в северо-восточном углу, за обломками бетонных блоков, откуда видно полгорода. Расстелил плащ-палатку под себя, разложил магазины в ряд – шесть штук, шестьдесят патронов. Проверил винтовку, протер оптику, выставил сошки. Приготовился ждать.

Внизу легионеры готовились к прорыву. План был простой и жестокий: ударная группа из двух секций, бронетранспортеры впереди, пехота следом, задача – прорвать блокаду на северном направлении, где боевики контролировали два квартала, перекрыли дорогу из города, не давали подвозить припасы. Две недели французы сидели в осаде, жили на остатках, раненых накопилось больше двадцати, медикаменты кончались, патроны тоже. Подкрепление пришло – легионеры, свежие, злые, готовые драться. Вчера разведка засекла штаб боевиков в мечети на площади – там собирались командиры, планировали атаки. Леруа решил: снять командование, потом бить в лоб, пока они в замешательстве. Классическая тактика, работает если снайпер хороший и пехота не боится крови.

Русский смотрел в бинокль на город, сканировал улицы методично, квартал за кварталом. Искал движение, скопления, технику. Нашел быстро – у мечети стояли четыре пикапа с пулеметами, вокруг них человек тридцать, в темной одежде, с оружием. Собрание. Слишком много людей для простого патруля. Командиры, значит. Переключился на оптику винтовки, навел на группу. Дистанция пятьсот двадцать метров по дальномеру. Ветер слабый, справа, три метра в секунду. Коррекция два щелчка влево. Утро, солнце низко, светит в спину, хорошо – не слепит, не выдаёт бликами на линзах.

В центре группы стоял высокий мужик в белой рубахе – выделялся, как флаг на танке. Командир главный, судя по тому как остальные его слушали, кивали. Жестикулировал активно, показывал в сторону аэропорта, что-то объяснял. Рядом трое – один с планшетом, второй с рацией, третий просто стоял, автомат на груди. Офицеры, заместители, штабные. Цели приоритетные.

Легионер прицелился в белую рубаху, центр масс. Выдох, пауза, спуск. Выстрел, отдача в плечо, глушитель приглушил звук до глухого хлопка. Пуля летела полторы секунды, рисовала дугу в воздухе, падала, компенсируя гравитацию. Попала в грудь, чуть правее сердца. Командир дёрнулся, схватился за рану, упал на колени, завалился набок. Остальные застыли на секунду – не поняли откуда, не услышали выстрела, расстояние большое. Шрам уже досылал патрон, искал следующую цель. Мужик с планшетом нагнулся к упавшему, проверял пульс. Глупость. Прицел на спину, выстрел. Попал между лопаток, пуля прошла навылет, вышла через живот. Упал на командира сверху, дёргался, умирал.

Паника началась. Боевики заорали, бросились врассыпную, кто к пикапам, кто за стены мечети, кто просто побежал куда глаза глядят. Третья цель – мужик с рацией, бежал к пикапу. Шрам опередил, выстрел в бегущую фигуру, попал в бедро, боевик упал, рация выпала, покатилась по земле. Не убил, но вывел из строя, связь нарушена. Четвертая цель – другой командир, судя по возрасту и одежде, старший, седобородый, орал на остальных, пытался организовать. Стоял у пикапа, махал руками. Ошибка. Прицел на голову, расстояние большое, но цель неподвижная. Выстрел. Промах, пуля прошла мимо, попала в кузов пикапа, звякнула по металлу. Досылать патрон, заново прицелиться. Старик уже садился в кабину. Прицел на окно, выстрел. Стекло разлетелось, старик дернулся, рухнул на руль. Попал в шею или голову, не видно точно, но не важно – он вне игры.

Пикапы завелись, начали разворачиваться, уезжать. Легионер стрелял по ним, методично, без спешки. Пятый выстрел – в водителя второго пикапа, лобовое стекло, попал. Машина свернула, врезалась в стену. Шестой – по пулемётчику на третьем пикапе, попал в плечо, боевик упал с кузова. Седьмой – опять по водителю, но промах, машина уехала. Восьмой, девятый, десятый – по разбегающимся боевикам, попал в двоих, третий промах. Магазин пуст. Перезарядка, руки работают быстро, механически. Второй магазин, досылать патрон. Площадь у мечети уже пустела, боевики попрятались, унесли раненых, оставили четверых мёртвых лежать на асфальте. Штаб разгромлен, командование обезглавлено. Можно начинать.

Русский переключился на рацию, нажал кнопку:

– Орел для Ястреба. Цели поражены. Четверо ликвидированы, трое ранены. Противник в замешательстве. Можете начинать.

Голос Леруа, металлический, искажённый помехами:

– Принято, Орел. Хорошая работа. Прикрываете наступление с высоты. Если увидите угрозу – подавляйте.

– Понял.

Снайпер положил рацию, посмотрел вниз на аэропорт. БТР выкатились из укрытий, три машины, бронированные, с пушками двадцать миллиметров. Люки открыты, легионеры высунулись, автоматы наготове. Следом пехота – две секции, человек сорок, растянулись цепью, интервалы по пять метров. Дюмон впереди, орет команды, машет рукой. Ковальски, Малик, Попеску, Гарсия, Милош – все там, внизу, готовые ломиться в город. Шрам видел их с высоты, маленьких, но узнаваемых по силуэтам, по движениям.

БТР двинулись к воротам, медленно, тяжело, гусеницы грохотали по бетону. Ворота открыли, проволоку убрали, путь свободен. Машины выползли за периметр, повернули на север, пошли по улице прямой, широкой. Пехота следовала по краям, вдоль стен, использовали укрытия, не кучковались. Профессионально, как учили. Легион не атакует толпой, Легион атакует системой – огонь и движение, прикрытие и маневр.

Снайпер смотрел в оптику, искал угрозы. Нашел – на крыше дома слева, метрах в четырехстах, двое боевиков с РПГ. Готовились стрелять по БТР, целились, один держал трубу, второй заряжал гранату. Шрам навёл ствол, быстро, плавно. Прицел на того, кто держит трубу. Дистанция четыре сотни, ветер усилился, четыре метра в секунду. Коррекция три щелчка, вверх один на падение пули. Выстрел. Попал в грудь, боевик упал назад, РПГ выпал, покатился по крыше. Второй боевик бросился поднимать, Пьер стрелял снова, попал в спину. Оба мертвы или ранены тяжело, угроза нейтрализована.

БТР продолжали идти, не останавливались, пушки вращались, искали цели. Первый обстрел начался через минуту – автоматная очередь из окна дома справа. Пули звякали по броне, не пробивали. БТР развернул пушку, дал очередь двадцатками, стена взорвалась в фонтане пыли и осколков, окно разнесло в щепки. Стрельба оттуда прекратилась. Пехота побежала вперёд, пригнувшись, перебежками. Достигли первого перекрестка, залегли, прикрылись за обломками машин сгоревших.

Снайпер работал методично, снимая цели по мере их появления. Боевик на крыше с автоматом – выстрел, попадание в голову. Пулемётчик в окне второго этажа – выстрел, попадание в плечо, пулемёт замолчал. Группа из трёх человек бежала с миномётом по улице – три выстрела, попал в двоих, третий бросил трубу, убежал. Снайпер врага на колокольне церкви, далеко, метров семьсот – сложный выстрел, ветер боковой, компенсация большая. Прицелился, выдох, выстрел. Промах, пуля прошла мимо. Досылать, заново. Второй выстрел, попал. Снайпер выпал из колокольни, упал на землю, не двигался больше.

Легионеры прорвались на вторую улицу, БТР впереди, давили баррикаду из мусора и досок, расчищали путь. Пехота зачищала дома по обеим сторонам, входили, стреляли, выходили. Короткие очереди внутри, крики, взрывы гранат. Боевиков выбивали методично, не оставляя никого в тылу. Сопротивление слабело, противник терял организацию, бежал беспорядочно. Без командиров, без связи, без плана – просто толпа вооружённых людей, не армия.

Шрам расстрелял четвёртый магазин, перезарядил пятый. Патронов оставалось двадцать. Экономил, стрелял только по важным целям. Командиры, пулемётчики, снайперы, расчёты гранатомётов. Остальных оставлял пехоте. Его работа – снимать тех, кто опасен издалека или тех, кто организует сопротивление.

Прорыв занял два часа. Легионеры прошли три квартала, выбили боевиков с позиций, дошли до главной дороги ведущей из города. Дорога была свободна, противник отступил, бежал на окраины. Леруа приказал закрепиться, поставить блокпосты, контролировать въезды. БТР развернулись, заняли ключевые перекрёстки. Пехота растянулась по периметру, заняла дома, установила пулемёты на крышах. Инженеры начали ставить проволоку, минировать подходы. За шесть часов создали оборонительный контур вокруг дороги, превратили три квартала в зону контролируемую французами.

Первая колонна с припасами пришла к полудню – восемь грузовиков, набитых ящиками. Патроны, гранаты, медикаменты, еда, вода, топливо. Разгружали быстро, легионеры таскали ящики цепочкой, складировали в подвалах, в домах укреплённых. Появилась связь нормальная – спутниковая антенна, рация мощная. Медики начали эвакуацию раненых – погрузили на грузовики, отправили в Нджамену, оттуда самолётами во Францию. Подвезли технику – ещё два БТР, джипы, миномёты, боеприпасы к пушкам.

К вечеру ситуация изменилась кардинально. Французы перестали быть осаждёнными, стали осаждающими. Контролировали аэропорт, дорогу, три квартала города. Боевики откатились на окраины, зализывали раны, считали потери. Потеряли больше пятидесяти человек убитыми за день, семерых командиров, технику, позиции. Легионеры потеряли пятерых раненых, одного убитого – пуля снайперская, поймал в шею, умер мгновенно. Повезло, могло быть хуже.

Шрам спустился с вышки к вечеру, когда стрелять стало не в кого. Забрал винтовку, пустые магазины, спустился по лестнице. Ноги затекли от долгого сидения, спина болела, глаза уставшие от оптики. Расстрелял пятьдесят восемь патронов, попал в тридцать два человека – считал примерно, точно не знал. Из них убитых точно двадцать, остальные ранены или контужены. Хорошая работа для одного снайпера за один день.

Дюмон встретил у барака, хлопнул по плечу:

– Охуенная стрельба, Шрам. Видел в бинокль, как ты их косил. Командиров снял чисто, они даже не поняли откуда прилетело.

– Делал что сказали.

– Леруа доволен. Говорит, что твоя работа переломила баланс. Без командования они рассыпались как карточный домик.

Легионер пожал плечами, не ответил. Прошёл в барак, положил винтовку, сел на койку. Вытащил фляжку, напился жадно, вода тёплая, противная, но нужная. Обезвоживание после целого дня на солнце, даже в тени вышки. Достал сигареты, закурил. Руки дрожали немного – не от страха, от напряжения долгого, от адреналина остаточного. Тело сбрасывало нагрузку, мышцы расслаблялись.

Ковальски влетел в барак, довольный, грязный, в саже и крови чужой:

– Мы их разъебали! Видел бы ты, Шрам, как они бежали! Мы прошли их позиции как нож масло!

– Видел, – ответил русский спокойно. – Сверху всё было видно.

– Ты там колдовал чё-то, они падали один за другим. Мы внизу охуевали, думали что у нас целый взвод снайперов работает.

– Один я.

– Ну ты даёшь, браток. Серьёзно.

Поляк плюхнулся на свою койку, закинул руки за голову, улыбался в потолок. Остальные легионеры заходили по очереди – грязные, усталые, живые. Милош с ссадиной на лбу, но довольный. Попеску с порванной формой, ругался по-румынски, но смеялся. Гарсия молился, благодарил Бога за спасение. Малик молча снимал разгрузку, проверял оружие, лицо серьёзное – у него товарищ умер, тот что пулю в шею поймал. Янек сидел молча, смотрел в пол, первый бой настоящий, убил человека в упор, руки тряслись.

К ночи барак обжился снова, но теперь атмосфера другая. Не напряжение осаждённых, а спокойствие победителей. Не страх, а усталость после работы тяжёлой. Легионеры отмылись, переоделись, поели горячего – привезли полевую кухню, сварили суп настоящий, с мясом, не консервы. Сидели, ели, разговаривали, смеялись, вспоминали эпизоды боя, преувеличивали подвиги, врали друг другу без обид.

Шрам ел молча, слушал, не участвовал в разговорах. Ему не нужна была слава, не нужно признание. Он сделал работу, получилось хорошо, достаточно. Завтра будет новый день, новые задачи, может новые жертвы. Пока же можно отдохнуть, поесть, поспать.

За окном город был тихий. Выстрелы прекратились, пожары погасли. Французы контролировали ключевые точки, патрулировали улицы, выставили посты. Вертолёты кружили над городом, подсвечивали прожекторами. Боевики попрятались, зализывали раны, хоронили мёртвых, планировали реванш. Но сейчас, сегодня, победа была за Легионом.

Пьер лёг на койку, укрылся одеялом колючим. Закрыл глаза, попытался расслабиться. Перед глазами всплывали картинки дня – лица в прицеле, тела падающие, кровь на асфальте. Тридцать два человека, может больше. Все враги, все стреляли первыми или готовились стрелять. Все имели выбор – воевать или не воевать. Выбрали воевать, получили пулю. Справедливо. Честно. Легионер не чувствовал вины. Только усталость, тяжёлую, всепоглощающую.

Уснул быстро, провалился в темноту без снов. СВД лежала рядом, вычищенная, смазанная, готовая к следующему дню. Тридцать два человека сегодня, может столько же завтра. Пока патроны есть, пока враги лезут, пока приказ действует.

Приказ есть приказ. Убивать тех, кого надо. Столько, сколько надо. Пока сам не умрёшь или пока война не кончится.

Зачистка началась на рассвете. Третий день после прорыва, боевики откатились на окраину, закрепились в жилом квартале – двухэтажные дома, плотная застройка, узкие улицы. Превратили каждый дом в крепость: баррикады в окнах, амбразуры в стенах, снайпера на крышах. Держались упорно, огрызались, не хотели сдавать позиции. Леруа приказал выбить их окончательно, не оставить никого, взять квартал полностью. Три секции на штурм, артиллерия на подавление, задача – дом за домом, комната за комнатой, пока всех не выкурят или не положат.

Шрам шёл во второй паре штурмовой группы, за Дюмоном и Маликом. FAMAS в руках, предохранитель снят, переводчик на автомате – три выстрела одним нажатием. Экономия патронов, точность выше чем на полном автомате. На разгрузке шесть магазинов, на поясе четыре гранаты – две осколочные оборонительные, две наступательные лимонки. Нож на бедре, пистолет запасной за спиной. Бронежилет тяжёлый, керамические пластины, защита от АК на средних дистанциях. Каска низко на лбу, подбородочный ремень врезался в кожу. Перчатки тактические, чтобы не резать руки об осколки стекла, об острые края металла.

Квартал был мёртвый, опустошённый. Стены домов изрешечены пулями, в саманных блоках зияли дыры от гранатомётов, крыши обвалились местами. На улицах мусор, обломки, трупы – старые, раздутые, чёрные, воняющие. Никто не убирал, не хоронил. Мухи облепляли их толстым слоем, жужжали, поднимались тучами. Запах такой, что хотелось блевать – сладковатый, тошнотворный, въедающийся в одежду, в волосы, в лёгкие. Легионеры шли, не обращая внимания. Привыкли. На войне везде пахнет смертью.

Первый дом – угловой, двухэтажный, окна заложены мешками с песком. Из амбразуры второго этажа торчал ствол пулемёта, не стрелял – ждал, когда подойдут ближе. Дюмон показал рукой: Милош, Попеску – с фланга, Шрам, Малик – с фронта, остальные – прикрытие. Разошлись, заняли позиции. Русский прижался к стене соседнего дома, выглянул из-за угла. Пулемёт повёл ствол, нащупывая цель. Легионер отпрянул, пули прошили воздух там где была его голова секунду назад, били в стену, выбивали куски самана, свистели рикошетами.

– Граната! – рявкнул Дюмон.

Пьер выдернул чеку с осколочной, держал рукоять зажатой три секунды, считал – раз, два, три – бросил в окно первого этажа. Бросок точный, граната влетела в амбразуру, исчезла внутри. Взрыв – глухой удар, стены дрогнули, из окна вырвался дым серый, густой, осыпалась штукатурка. Крики внутри, короткие, болезненные. Секундная пауза. Малик метнул свою гранату в соседнее окно, ещё взрыв, ещё дым. Милош с фланга бросил третью, в дверь, дверь разнесло в щепки.

– Вперёд!

Легионеры ворвались внутри, не дожидаясь пока осядет пыль. Дюмон первый, низко пригнувшись, автомат на изготовку. За ним Шрам, справа Малик, слева Милош. Внутри темно, дым ест глаза, лёгкие, видно плохо. Первая комната – двое боевиков на полу, один без ноги, корчится, орёт, второй лежит тихо, осколки в голову. Русский дал короткую очередь в орущего, три пули в грудь, замолчал. Дальше, не останавливаться, зачистка это движение, остановишься – умрёшь.

Коридор узкий, в конце лестница на второй этаж. Оттуда стрельба – автоматные очереди, длинные, беспорядочные, пули свистят в коридоре, бьют в стены, в потолок. Легионеры прижались к стенам, не лезут на рожон. Малик выдернул гранату, швырнул вверх по лестнице, не целясь, просто вброс. Взрыв на втором этаже, потолок содрогнулся, посыпалась пыль. Стрельба прекратилась, вместо неё стоны, мат по-арабски.

Дюмон полез первым, пригнувшись, автомат вперёд. Шрам следом, прикрывает спину. Вышли на площадку второго этажа – трое боевиков, один мёртвый, двое раненых, стонут, пытаются ползти. Легионер не тратил патроны, прошёл мимо, пинком отбросил их автоматы в сторону. Пусть истекают, добьют потом. Впереди комната, дверь открыта, внутри движение.

Пьер выдернул лимонку, бросил внутрь, не заходя. Взрыв в замкнутом пространстве страшнее – ударная волна отражается от стен, многократно усиливается. Окна вылетели наружу, дверь сорвало с петель. Легионер вошёл сразу после взрыва, автомат на плече, палец на спуске. Двое боевиков у стены, оглушённые, контуженные, один сидит держится за голову, второй лежит, кровь из ушей. Шрам дал по одной очереди, три пули каждому. Упали, дёрнулись, замерли.

Комната за комнатой, методично, быстро. Граната внутрь, взрыв, вход, зачистка огнём. Не церемонятся, не кричат "руки вверх", не берут пленных. Здесь не для парада, здесь для уничтожения противника. Боевики стреляют – легионеры стреляют. Боевики прячутся – легионеры бросают гранаты. Правила простые, как в мясорубке.

Третий дом был хуже. Боевики укрепились серьёзно – баррикады в коридорах, простреливаемые сектора, засады в комнатах. Пулемёт стоял на лестнице, бил по первому этажу, не давал подняться. Дюмон попробовал кинуть гранату, не долетела, покатилась назад, взорвалась внизу. Попеску ранило – осколок в икру, не тяжело, но идти не может. Оттащили его в укрытие, перевязали, оставили у входа.

– Шрам, есть идеи? – Дюмон смотрел на лестницу, прикидывал.

Легионер осмотрелся, увидел дыру в стене – граната или гранатомёт пробили. Вела в соседний дом. Показал:

– Через дыру. Обойдём с фланга.

– Давай.

Протиснулись через пролом, оказались в соседнем доме. Темно, запах пожара, обгорелые балки. Нашли лестницу, поднялись на второй этаж тихо, без шума. Стена между домами тонкая, саманная. Милош приложил ухо, слушал. Показал пальцами – трое, по ту сторону, слышно голоса.

Пьер выдернул последнюю осколочную, Малик свою тоже. Два мощных удара – кувалдой по стене, саман обрушился, дыра полтора метра шириной. Швырнули гранаты в пролом, не видя что там. Двойной взрыв, крики, грохот. Ворвались через дыру, автоматы строчат. Трое боевиков на полу, один без руки, двое порваны осколками. Пулемёт стоит у окна, без расчёта. Дюмон развернул пулемёт, дал очередь вниз по лестнице, туда где боевики прятались. Крики, топот, стрельба ответная.

Шрам кинул последнюю лимонку вниз, вслепую. Взрыв, стоны. Побежал вниз по лестнице, не ждёт пока стихнет. Внизу трое боевиков, контуженные, оглушённые, автоматы валяются рядом. Русский расстрелял всех в упор, короткие очереди, два метра дистанция, каждая пуля попадает. Кровь брызгает на стены, на пол, на его форму. Запах пороха, гари, кишок. Дом взят.

Следующий дом, потом ещё один. К полудню зачистили шесть домов. Двадцать восемь боевиков убито, пятеро взято ранеными – их связали, бросили на улице под охраной. Легионеры потеряли троих раненых, никого убитых – везло. Патроны кончались, гранаты тоже. Пьер расстрелял четыре магазина, сто двадцать патронов, использовал все гранаты. Руки тряслись от отдачи, плечо болело от приклада, уши звенели от взрывов. Форма в крови, на сапогах куски плоти, на лице копоть. Лицо врага один раз, с двух метров, видел глаза – широкие, испуганные, молодые. Дал очередь, глаза погасли.

Последний дом – самый укреплённый. Штаб местный, судя по антеннам на крыше. Боевики отстреливались яростно, не хотели сдаваться. Забросали окна гранатами, шесть штук, все что оставались у отделения. Взрывы один за другим, дом задымился, стены треснули. Ворвались все разом – десять легионеров, орут, стреляют, давят массой. Внутри восемь боевиков, дрались до последнего, один с ножом бросился на Милоша, серб увернулся, ударил прикладом в челюсть, кости хрустнули. Остальных расстреляли в упор, в коридоре, в комнатах, везде. Не щадили, не спрашивали. Работали как машины – вошли, убили, вышли.

К двум часам дня квартал был взят. Двенадцать домов зачищены, боевиков нет – все мертвы или разбежались. Легионеры установили флаг французский на самой высокой крыше. Инженеры начали укреплять позиции, ставить проволоку, рыть окопы. Периметр расширился ещё на два квартала. Дорога в город теперь полностью под контролем.

Шрам сидел на обломках стены, курил, смотрел в пустоту. Автомат на коленях, пустой – магазин расстрелян, вставлять новый лень. Рядом валялись гильзы – его, товарищей, врагов. Блестели на солнце латунью. Кровь на руках засохла, тёмная, липкая. Форма мокрая от пота и чужой крови. Во рту вкус пороха, на зубах пыль. Голова гудела от взрывов, уши звенели, перед глазами пятна.

Дюмон подошёл, сел рядом, протянул флягу. Пьер напился, вода тёплая, с привкусом пластика, но живительная. Вернул флягу.

– Хорошо сработал, – сказал сержант. – Особенно в третьем доме. Фланговый обход, чётко.

Легионер не ответил, кивнул только.

– Убил сегодня много?

– Не считал. Много.

– Чувствуешь что-то?

– Усталость. Больше ничего.

Дюмон усмехнулся, понимающе.

– Правильно. Так и надо. Начнёшь чувствовать – сломаешься. Легион не для тех кто чувствует.

Замолчали. Сидели, курили, смотрели на разрушенный квартал. Вокруг легионеры зачищали трупы – оттаскивали на край улицы, складывали в кучу. Потом сожгут или закопают. Полевая санитария. Собирали оружие – АК ржавые, патроны, гранаты. Всё пригодится. Медики оказывали помощь раненым – своим и пленным. Своим первые, пленным что останется.

К вечеру всё было закончено. Зачистка завершена, квартал под контролем, боевики уничтожены или выбиты. Операция в Банги переходила в новую фазу – не оборона, не прорыв, а удержание, патрулирование, контроль территории. Война затяжная, неяркая, без больших сражений. Будут снайперские перестрелки, мины, засады, редкие стычки. Но не штурмы, не зачистки.

Пьер вернулся в барак, снял снаряжение, разгрузку, бронежилет. Тело ныло, мышцы болели, синяки на плечах от отдачи, ссадины на руках. Умылся холодной водой из бочки, стёр кровь с лица, с рук. Вода окрасилась розовой, потекла на бетон. Переоделся в чистое, старую форму бросил в мешок для стирки – не отстирается, но попробовать можно.

Сел на койку, разобрал FAMAS. Чистил долго, тщательно, вычищал нагар из ствола, из затвора, из газоотводной трубки. Смазывал каждую деталь, проверял пружины, механизмы. Автомат спас ему жизнь сегодня, работал безотказно, ни одной осечки, ни одного клина. Надо ухаживать за оружием, оно отплатит тем же.

Собрал, проверил, поставил у койки. СВД рядом, тоже чистая, готовая. Два оружия, два способа убивать – издалека и в упор. Оба необходимы, оба мастерски освоены. Снайпер и штурмовик в одном лице. Универсальный солдат, идеальный легионер.

Лёг на койку, закрыл глаза. Перед глазами всплывали картинки дня – взрывы, дым, лица в прицеле ФАМАС, два метра дистанция, пули входят в тела, кровь брызжет. Молодое лицо боевика, испуганные глаза, рот открыт чтобы закричать, три пули в грудь, падает. Много таких лиц, десятки, не запоминаются. Сливаются в одно – лицо врага, лицо мёртвого.

Сколько убил сегодня? Двадцать, тридцать? Не считал, не важно. Завтра может ещё столько же. Послезавтра. Пока война идёт, пока приказы есть, пока враги лезут.

Граната в окно, взрыв, вход, очередь. Простая формула, работающая безотказно. Легион учил убивать эффективно, без лишних движений, без героизма. Граната делает половину работы, автомат доделывает остальное. Система, проверенная десятилетиями, сотнями зачисток, тысячами трупов.

Пьер уснул под звуки барака – храп, кашель, чей-то тихий разговор. Сон пришёл тяжёлый, без сновидений. Тело отключилось, восстанавливалось, готовилось к следующему дню.

А за окном Банги затихал. Французы контролировали половину города, боевики другую половину. Граница проходила между кварталами, невидимая, но чёткая. По обе стороны солдаты спали, чистили оружие, ели, курили. Завтра будут убивать друг друга снова. Война продолжится, затянется на недели, на месяцы. Кто-то умрёт, кто-то выживет, кто-то просто исчезнет.

Но сегодня зачистка закончена. Квартал взят. Враги мертвы. Легионеры живы.

Приказ выполнен.

Вечер был тёплый, душный, без ветра. Солнце село час назад, оставив небо тёмно-фиолетовым с полосой оранжевого на западе. Костёр горел в центре импровизированного лагеря – между двумя БТР, защищённый от снайперов стенами разрушенных домов. Дрова нашли в развалинах – обломки мебели, доски, старые двери. Огонь трещал, плевался искрами, освещал лица легионеров оранжевым светом, отбрасывал длинные тени на бетон.

Двенадцать человек сидели вокруг, кто на ящиках, кто на земле, кто на разгрузке. Расслабленные, усталые, с автоматами рядом – всегда рядом, даже у костра. Дюмон раздавал карты – потрёпанную французскую колоду, жирную от пальцев, измятую. Играли в белот, армейскую версию, простую, с маленькими ставками – сигареты, шоколад из пайков, консервные ножи. Милош забирал большинство раздач, усмехался, складывал выигрыш перед собой. Попеску ругался по-румынски, обвинял серба в шулерстве, но без злости, просто по привычке.

Ковальски достал откуда-то гитару – старую, с тремя струнами, найденную в доме. Настраивал долго, ухом, подкручивал колки, дёргал струны, морщился. Потом заиграл что-то медленное, минорное, восточноевропейское. Мелодия грустная, тягучая, как водка в горле. Никто не знал названия, но все слушали. Музыка в зоне боевых действий – редкость, подарок, передышка от грохота и криков.

Гарсия подпевал тихо, по-испански, слова свои, не подходящие к мелодии, но это не важно. Голос хриплый, прокуренный:

– "En la noche oscura, donde la muerte baila, un soldado llora, por su tierra lejana…"

Тёмной ночью, где смерть танцует, солдат плачет о далёкой земле. Что-то в этом духе. Пьер не знал испанский хорошо, только обрывки. Сидел чуть в стороне от костра, на мешке с песком, курил, смотрел на огонь. Лицо расслабленное, редкий момент когда мышцы не напряжены, когда не надо следить за каждым углом, каждой тенью. Днём была зачистка, тяжёлая, кровавая. Вечером можно отдохнуть. Часовые на постах, периметр выставлен, мины по подходам. Можно расслабиться.

Малик сидел отдельно, спиной к стене, читал Коран при свете фонарика. Губы шевелились беззвучно, палец водил по строчкам. Янек писал письмо, склонившись над блокнотом, карандаш скрипел по бумаге. Писал в Польшу, девушке которая может уже забыла его, может нашла другого. Но писал всё равно, нужно было верить что кто-то ждёт.

Драган точил нож, монотонно, бруском по лезвию, шшшш, шшшш. Металл блестел в свете костра, острый как бритва. Проверял остроту на волоске, сорванном с руки – волос падал разрезанный. Довольный кивок, нож в ножны.

– Эй, Шрам, – окликнул Ковальски, не переставая играть. – Ты поёшь что-нибудь? По-русски?

Легионер покачал головой:

– Нет.

– Совсем? Ни одной песни не помнишь?

– Помню. Не хочу петь.

– Жаль, – поляк усмехнулся. – Русские песни хорошие, грустные. Как наши.

Пьер затянулся, выпустил дым, смотрел как он поднимается, растворяется в темноте. Помнил песни. Много песен. Деревенские, застольные, армейские, блатные. Помнил голос матери, певшей над колыбелью. Помнил деда, певшего про войну, про фронтовые дороги. Помнил себя молодого, орущего пьяные частушки с друзьями в бане. Но это было в другой жизни, у другого человека. Здесь он Пьер Дюбуа, француз по документам, легионер по судьбе. Не поёт по-русски, не вспоминает, не возвращается.

– А ты, Милош, давай что-нибудь сербское, – попросил Гарсия.

Серб отложил карты, подумал, начал петь низким басом, без музыки:

– "Tamo daleko, daleko od mora, tamo je selo moje, tamo je ljubav moja…"

Там далеко, далеко от моря, там моя деревня, там моя любовь. Старая песня сербских солдат Первой мировой, застрявших далеко от дома. Голос Милоша был тяжёлый, глубокий, шёл из груди. Остальные замолчали, слушали. Даже те кто не понимал слов, понимали смысл. Тоска по дому, которого нет, по жизни которая закончилась, по человеку которым был раньше.

Когда серб закончил, тишина повисла на минуту. Только треск костра, далёкие выстрелы в городе, чей-то кашель.

Потом Дюмон сказал, глядя в огонь:

– Все мы далеко от дома. У кого дом был. У кого не было – мы просто далеко от жизни нормальной. Легион это последняя станция перед концом. Дальше только смерть или старость в инвалидном доме.

– Весёлый ты сегодня, сержант, – хмыкнул Попеску.

– Реалист, – Дюмон плюнул в огонь. – Но пока мы живы – мы живы. И это уже хорошо. Сегодня зачистили квартал, не потеряли никого убитыми. Завтра может быть хуже. Так что радуйтесь вечеру, ублюдки.

Засмеялись, негромко. Разлили вино – кто-то раздобыл две бутылки алжирского красного, кислого, но алкогольного. Пили из жестяных кружек, по глотку, не напиваясь. Алкоголь в зоне боевых действий запрещён, но кого это останавливало. Главное не нажраться, быть готовым если что.

Шрам пил, чувствовал как вино согревает желудок, расслабляет мышцы. Хотелось ещё, но ограничился одной кружкой. Дисциплина. Контроль. Всегда контроль.

Игра в карты продолжилась, гитара играла, разговоры текли неспешно. Кто-то вспоминал женщин – реальных или выдуманных, не важно. Кто-то хвастался подвигами, преувеличивал, врал без обид. Кто-то молчал, смотрел в огонь, думал о своём. Обычный вечер солдат на войне – редкий островок нормальности среди океана крови.

Луны не было. Небо чёрное, звёзды яркие, Млечный Путь широкой рекой. Темнота густая за периметром костра, не видно ничего дальше десяти метров. Часовые на постах – четверо, по углам периметра, в каске с ночными приборами, автоматы наготове. Остальные у костра, расслабленные.