Текст книги ""Фантастика 2026-34." Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Анастасия Разумовская

Соавторы: Сим Симович,Сергей Чернов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 276 (всего у книги 362 страниц)

Глава 23
Суслик

Приблизившись, скакуны замедлили ход, волна расступилась в стороны, а из искрящегося тумана на белом коне, гарцуя, выехал всадник в золотых доспехах. Из инкрустированного сверкающими камнями шишака, струилось серебро хвоста. Алый шёлковый плащ поверх лат трепетал на ветру.

Семь воронов преклонили колена и головы. Я растерялась: а мне что, тоже нужно? Не хотелось. Оглянулась на Кару. Та присела в глубоком реверансе, выгнув спинку так, что это подчеркнуло её прелести. Я последовала её примеру, но изгибаться не стала.

– Мои верные вороны! – провозгласил сияющий в лучах солнца всадник. – Исполнили ли вы то, цто было велено?

– О, повелитель солнца и луны, любимец Утренней звезды, – начал Аэрг, Первый, – позволь отвецать тебе слуге твоему Эйдэну, Третьему ворону.

– Почему мне должен отвецать Третий, а не Первый?

– Потому цто это было его дело, – уклонился Аэрг от ответственности.

Вот же хитрец! Каган явно размышлял. Я покосилась на Эйдэна. Тот замер в коленопреклонённой позе, прижав руку к сердцу и опустив голову и взгляд, но отчего мне кажется, что Третий улыбается?

– Ну хорошо. Говори, Эйдэн, Третий ворон.

– Мой повелитель, – хрипло заговорил тот, – я, Эйдэн, перед тобой, солнцем, луной и звёздами говорю и заявляю: та, о которой говорили пророцества, проснулась.

– Это я и без тебя знаю, – проворчал каган. – Луц света вспыхнул на западе. Мы поняли, цто он знацил.

Так вот как догадался герцог…

– Это она? – всадник пальцем с длинным, сверкающим ногтем ткнул в мою сторону.

Эйдэн повернулся и скользнул по мне неожиданно весёлым взглядом.

– Кто? Дева из пророцества? – уточнил невинно.

– Да.

– Нет, повелитель. Дева из пророцества не она.

Мир, казалось, замер. В том, что Эйдэн издевается, не нарушая почтительности в голосе, я была уверена.

– А кто? Вон та?

Кара, видимо.

– Нет, повелитель.

Каган ощутимо начинал злиться. Воздух потяжелел.

– Не заставляй меня задавать ненужные вопросы, Эйдэн, Третий ворон. Где дева из пророцества?

Эйдэн поднял лицо, подставил его лучам солнца, зажмурился и откровенно улыбнулся:

– Не знаю, повелитель. Я её не видел.

Лицо кагана налилось багрянцем, ноздри раздулись от гнева:

– Ты должен был разбудить её и отдать в жёны Седьмому ворону. Ты обещал это мне.

– Я обещал жену брату моему Кариолану. Брат мой Кариолан получил жену. Но кто я такой, цтобы разбудить ту, цто спала? В моём сердце нет доброты. Я не обещал, что женой Седьмого ворона станет дева из пророцества.

Каган сузил глаза, разглядывая наглеца. Эйдэн улыбался, и я вдруг поняла, что его сейчас убьют. И что он знает это. И знал задолго до сегодняшнего дня.

– Повелитель, – мягко сказал мятежный ворон, – ты видел: дева проснулась. А знацит, пророцество сбылось. Веди нас на Великое Ницто, семеро готовы идти за тобой.

Глаза кагана округлились, лицо выразило непонимание. Эйдэн вскочил на ноги, выхватил саблю, салютуя и крикнул что-то на своём языке. Очень громко крикнул, и раньше, чем мир потонул ответном в рёве войска, Кара успела перевести:

– Да славится Охраш, Великий победитель Великого Ничто! Да здравствует тот, кто поведёт семерых против Тьмы! Да сбудутся пророчества!

Каган посерел, но, судя по всему, ничего не мог возразить. Видимо, где-то существовало ещё одно пророчество, по которому именно ему нужно было вести войско в последнюю битву. И, возможно, разбудив Аврору, Эйдэн подвёл необратимую черту.

Когда восторженные вопли сотен тысяч людей смолкли (а это случилось не скоро), а мои уши вновь обрели способность слышать, Эйдэн поцеловал саблю и с откровенным вызовом глядя в глаза своего господина, вновь провозгласил:

– Моя жизнь – тебе. Моя сабля – тебе. Веди нас в бой, повелитель.

– Вас должна повести дева, – вполголоса прошипел каган, его ноздри широко раздувались от бешенства. – Пророцество…

Но Эйдэн вдруг его перебил:

– Дева во главе войска – позор войску. Кто пойдёт за слабой женщиной? Дело девы – проснуца поутру. Дело владыки, друга Солнца, Луны и звёзд – вести в битву своих воронов.

– Вы не мои, вы её вороны, – ещё тише прошипел каган. – Вы служите мне до её появления…

Вороны поднялись, мы с Карой тоже. По лицу Эйдэна я поняла, что владыка попался в западню. Ворон ухмыльнулся с таким торжеством, что каган отпрянул.

– Тогда освободи нас от клятвы тебе, – бесстрастно и негромко предложил Третий. – Освободи, и мы сомкнём крылья вокруг Утренней звезды.

Они уставились в глаза друг другу, словно скрестив оружие. Остальные шестеро молча и безучастно смотрели на противников. Похоже, выбора у Охраша не было: либо вести воронов на явную погибель и погибнуть самому, либо освободить от клятвы верности и – я не сомневалась в этом – быть тотчас убитым Эйдэном. А в том, что вопреки присутствию орды кочевников ворон сможет это сделать, я не сомневалась. Более того, каган, очевидно, тоже не сомневался.

– Я поведу вас, – внезапно сдался Охраш. – Поведу вас сам.

Войско вновь взорвалось рёвом, мне кажется, даже земля дрогнула. Воины забряцали оружием, а я успела заметить быстрый ненавидящий взгляд повелителя на своего ворона.

– Кто ты, женщина? Как твоё имя?

Это уже относилось ко мне. Я испуганно посмотрела на убийцу жены Эйдэна. И его дочери.

– Моё имя – Элис. Я – женщина.

Не. Ну а что? Всё верно, вроде. В войске послышались смешки. Каган снисходительно посмотрел на меня.

– Ты беременна? – спросил нелюбезно.

Я оглянулась на Кариолана и увидела, что его зрачки расширились. Но Седьмой ворон тут же нахмурился, преодолевая естественный страх, и, облизнув губы, шагнул вперёд.

– Это моя вина… – начал он, но я тут же его перебила, не раздумывая:

– Да.

Где-то справа коротко и сердито выдохнул Эйдэн. Нет. Ну а что? Не хочу, чтобы Кара наказали лишь за то, что он не стал требовать от меня выполнения супружеского долга. И я прямо посмотрела на кагана. Больше всего я боялась, что Кариолан оспорит это утверждение, или задаст какой-нибудь тупой вопрос в стиле: «а от кого?», но муж молча благодарно сжал мою руку.

– Это может быть девоцка, мой повелитель, – как бы между прочим заметил Эйдэн, – они иногда тоже рождаюца.

– Тебе виднее, – не без иронии отозвался каган.

– Виднее. Люблю их. Больше, чем мальциков.

– Оно и видно, – буркнул каган, а вслух громко заявил: – Раз жена Седьмого ворона беременна, то мы выезжаем завтра утром. Все, кроме Эйдэна, Третьего ворона. Он останется поберец жену брата своего и, если родица девоцка, восстановит семя брату своему.

Я дико глянула на Эйдэна. На миг он прищурился озадачено, но затем ухмыльнулся и уже хотел что-то сказать, когда Кариолан резко возразил:

– Если Эйдэна не будет с нами, мы погибнем все. Семь воронов едины и не раздельны.

Каган, казалось, заколебался:

– Видишь ли, Кариолан, я боюсь, цто Эйдэн солгал нам, и Спящая не проснулась. Раз никто из вас не видел её пробуждения, как можно знать это наверняка? Но Великое Ницто наступает, и я поведу вас против него.

– Но свет же…

– Мы не можем рисковать, не зная наверняка, – пафосно заявил каган.

Щека Эйдэна дёрнулась. Неужели он не ожидал такого выпада? Или это от смеха?

– Элис видела.

Я с отчаянием оглянулась на мужа. Ох, Кар! Кто-кто, а Эйдэн точно знал о том, что я видела, и если промолчал, так ведь наверняка имел на то причины.

– Да? – вкрадчиво переспросил каган. – Цто ты видела, Элис, расскажи нам?

Его глаза засверкали торжеством, бородка тощей пикой выставилась вперёд. Мне до боли захотелось оглянуться на Эйдэна, но я вдруг поняла кое-что ещё: каган следил за мной. И он видел все мои взгляды, а потому и ударил именно так, чтобы вызвать в Кариолане естественную ревность. Вот только… он же просчитался? Чтобы ревновать, надо любить, а любви-то между нами и нет. Но что мне отвечать? Признаться, что это Аврора? Или нет? А если нет, то они отправятся на восток, навстречу с Великим Ничто и… погибнут? Нет? Что это за второе пророчество, о котором я и не слышала никогда?

– Отвецай, но не лги мне, женщина. Каждая твоя ложь будет стоить твоему мужу одного из цленов тела. Снацала левой руки, затем левой ноги…

Я закусила губу, отчаянно пытаясь понять, что сказать. Как же рано я решила перестать изображать сумасшедшую! Самым лучшим ответом сейчас бы стало «мэ»!

– Ох, нашли секрет! – насмешливо воскликнула Кара, о которой все, кроме неё самой, забыли. – Да её все видели! Вашу девицу-то из пророчества. Ну, в Старом городе точно все. Вот только никто не отпустит принцессу Аврору на бой с Великим Ничто, и меньше всех – её жених. А уж слово его папашки герцога-то повесомей всяких пророчеств будет!

Все посмотрели на неё. Кара невинно, но немного плутовски, улыбалась и хлопала медными ресницами.

– Кто ты, женщина? И цья? – ожидаемо откликнулся каган.

– Карабос, можно просто Кара. Ничья я… А нет, его вон невеста, – фея кивнула в сторону Эйдэна и одарила Охранша томным взглядом. Чуть причмокнула розовыми губками.

– Невеста Третьего ворона? – ощетинился всадник и сузил глаза. – Эйдэн, ты должен был спросить моего разрешения…

– Право неженатого, – сухо напомнил ворон.

Внезапно в разговор вмешался Аэрг:

– Это так.

– Сафат, – позвал каган, не сводя пристального взгляда с Кары, – кого ты желаешь больше: брата или сестру?

Из орды выступил вороной конь, и я не сразу разглядела за могучей шеей худенького ребёнка с удивительно жирным личиком и в богатой одежде. Его длинная кривая сабля была приторочена к седлу.

– Сына, – гордо и надменно изрёк малыш.

– Может, уступишь красавицу воронёнку? – ухмыльнулся каган. – Твоё время прошло, Эйдэн.

Третий ворон сделал вид, что задумался.

– Может, и уступлю, – согласился наконец. – Может, сыну. А хоцешь, владыка, и тебе. Любому из тех, кто победит меня в поединке. Я щедрый.

Воины вокруг расхохотались. Позади, видимо, стали спрашивать, о чём смех, и первые ряды начали передавать сведения назад, пересмеиваясь.

– Мы выступим против Великого Ницто, – громко объявил каган. – Но снацала возьмём Старый город, я заберу деву из пророцества, женюсь на ней и убью её жениха. Потому что так надлежит сделать.

Аргумент, ничего не скажешь.

Воины снова взревели и ударили саблями по небольшим круглым щитам. Я зажала уши.

– Аэрг, вели поставить мне шатёр. Я жду всех на совете, – велел каган и проехал вперёд.

Я стояла и ждала. Кочевники спешивались, стреноживали коней, разводили костры, и воздух звенел от цокающего говора.

– Ты хотел завладеть моей женой, – вдруг зло произнёс Кариолан, неподвижно стоявший рядом.

Эйдэн удивлённо посмотрел на него.

– Хотел бы, взял бы, – возразил устало.

– Хотел, цтобы меня убили, а ты войдёшь к ней.

– Кар, – я положила руку на его плечо, но встретила гневный взгляд потемневших глаз.

– Женщина молцит, когда говорят мужцины.

Эйдэн рассмеялся:

– Если мужцины болтают, как женщины, поцему бы и женщинам молцать?

– Ты лжец. Ты солгал кагану, цто не знаешь, где дева из пророцества, ты…

– Да? – Третий ворон приподнял брови. – Мне стыдно, о мой правдивый брат, который всегда говорит правду. И не позволяет ни себе, ни другу, ни жене лгать.

Я покраснела. Кариолан сбросил плащ и вынул саблю. Он был бледен и решителен, его зелёные глаза снова почернели. На этот раз от гнева.

– Иш та ке! – процедил Седьмой, немного дрожа от сдерживаемого бешенства.

– У тебя нет сына, Кар, – возразил Эйдэн.

Третий запрокинул голову и смотрел в небо.

– Если я погибну, Шестой ворон взойдёт на ложе к моей жене и восстановит род мой. Шестой, но не ты!

Ну, приехали.

– Вообще-то я против!

Эйдэн рассмеялся, глянул на меня.

– Я оставлю тебе жизнь твоего мужа, Элис.

– Обнажи саблю, трус! Иршат!

Воины, и без того косившиеся в нашу сторону, резко обернулись, и по их реакции я поняла: только что прозвучало непереносимое оскорбление.

– Обнажу. Но не сейцас. Мы попытаемся отнять друг у друга жизнь, о брат мой, но снацала всё же сделай жене твоей ребёнка. Сдержи слово перед каганом. Снацала мы возьмём Старый город и его жемчужину, а потом я отвечу на твой вызов.

Эйдэн наклонил голову в сторону Кариолана, прижал руку к груди, отвернулся и пошёл навстречу подъезжающему к нам русоволосому всаднику, чертами лица больше похожему на родопсийца, чем на обитателей степей.

– Герман! Ахтар цэйх! – воскликнул ворон тепло и радостно.

Всадник спрыгнул с коня, и они обнялись.

– Кариолан, – я потянула мужа за рукав, – зачем ты…

Но тот гневно глянул на меня, вырвал руку, вложил саблю в ножны, подхватил плащ и решительно зашагал прочь. Я бросилась было за ним, но Кара перехватила меня.

– Эй-эй! Плохая идея Элис. Дай твоему благоверному остыть.

И добавила, мечтательно усмехаясь:

– Ишь ты… ревнует, воронёнок. Горячий, а казался едва тёпленьким.

Я шмыгнула носом:

– Какие глупости! Почему он…

– Потому что ты на Эйдюшу каждый раз с надеждой смотришь, как на героя, который вмешается и сейчас всех спасёт. Знаешь, мужчина может тебе многое простить женщине, но не такие благоговейные взгляды в сторону другого мужчины.

Она сказала это с видом такой умудрённой опытом женщины, словно я была совсем несмышлёной дурочкой, и меня неожиданно зацепило.

– А всё потому, что ты рассказала про Аврору! Теперь орда пойдёт на Старый город, и прольются реки крови. Зачем ты вообще вмешалась в их разговор⁈

– Тебе пожалела, – фыркнула фея, поведя плечом.

– Спасибо, – буркнула я и пошла искать Гарма.

Пёсика я обрела в шатре. Он спал. Спал так самозабвенно, словно и не слышал никакого грохота, топота, словно не тряслась земля под тысячей тысяч всадников. Его задняя левая лапка дёргалась во сне. Гарм поскуливал. Может быть, ему снилась большая, жирная крыса?

Я легла рядом на шкуру, сгребла его и уткнулась носом в светлую шерсть.

Устала. Ничего не хочу.

Кара права. В любых сложных обстоятельствах я смотрю на Эйдэна так, но… что ж мне делать? Я стараюсь любить мужа, я… правда стараюсь, но что ж поделать, если меня тянет к другому, к тому, кому я не нужна?

– Гарм, – прошептала я с горечью, – я – плохая жена. Но скажи мне, зачем он был со мной так ласков?

Пёсик открыл глаза, обернулся ко мне, облизал лицо.

– Понимаешь… Меня же никто никогда не любил. Только нянюшка. Маме было некогда – она любила мужа. Папа тоже был занят. Нянюшка всегда говорила, что главное – любить самой, и неважно, любят ли в ответ тебя, но… Я устала, Гарм. Стоило мне только стать сумасшедшей, и оказалось, что у меня нет ни одного друга. Ни Ноэми, ни Маргарет, ни Рози, никого.

Гарм тявкнул.

– Да-да, ты, – рассмеялась я. – Не знаю, чтобы я без тебя делала. Совсем бы замёрзла.

Мы помолчали.

– Я скажу тебе такую вещь, Гарм, – шепнула я ему на ухо, – поверишь ли, но… Кюре говорил: Бога нужно любить потому, что Он – наш создатель. Папенька уважает Его за то, что тот карает зло. Нянюшка учит, что Бог награждает праведников. Ноэми нравится, что всё чётко и упорядоченно, а я… Когда смотрю на веточки дерева, то понимаю: чтобы такое придумать, надо очень любить мир. Чтобы вообще всё это придумать, понимаешь? От туч до рыжей коры. И у меня сердце тает, когда я думаю, что Он есть любовь…

Гарм чихнул. Я вытерла слёзы и рассмеялась: пёсик был очень смешон.

– Ноэми бы сказала, что если тебя любит Бог, то зачем тебе чья-то ещё любовь? И она была бы права, но… Мне кажется, что я замёрзла без любви. Обычной, человеческой, понимаешь? Как будто у меня в душе был огромный-огромный костёр, и я каждому раздавала по пылающему угольку, а теперь его почти не осталось. И дров у меня нет, и костёр гаснет, а мне холодно. Эйдэн сказал: люби мужа, ему очень нужно. А я бы и рада, но…

«Женщина молцит, когда говорят мужцины», – вспомнилось мне.

– А Кара… Эйдэн Кару совсем не упрекнул, хотя она и рассказала кагану про Аврору всё, о чём Эйдэн умолчал, и теперь этот ужасный человек загорелся идеей жениться на спасительнице.

Гарм вывернулся, сел, облизнулся и застучал хвостом по земле. А потом припал на передние лапки и гавкнул.

– Не знаю, – я покачала головой. – Надо предупредить, конечно. Только… Можно я ещё немного поною и поплачусь тебе? Мне сейчас так себя жаль! В конце концов, ты чей пёс, мой или Аврорин? Ты же меня должен больше любить, разве нет?

У меня было чувство, что Гарм раздражённо закатил глаза. Устыдившись своего эгоизма, я встала и пошла искать Кару, чтобы попросить отправить Авроре новое послание.

ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных

*Иш та ке – в данном случае это нечто вроде «к барьеру», ближе по смысле «иди сюда», но всё зависит от контекста

*Иршат – суслик, очень серьёзное оскорбление у кочевников. Суслик считается у степняков предельно трусливым, похотливым и глупым существом. Есть даже позорная казнь сусликом: приговорённого бросают в яму, не давая еды. Спустя несколько дней к нему забрасывают суслика. Если несчастный съест бедную зверюшку, то человека отпускают. Кочевники верят, что душа суслика переселилась в человека, и приговорённый уже обречён. Как правило, придя в себя, человек отчаивается и кончает с собой. Так же кочевники верят, что суслики не делятся на самцов и самок, а являются гермафродитами, оплодотворяя друг друга. Ес-но никому не приходило в голову проверить это предание, т. к. даже смотреть на сусликов считается зазорным.

*Ахтар цэйх – цэйх женщина, ахтар – родиться. Тут что-то вроде «тебя родила женщина». Странный фразеологизм, конечно. На русский можно приблизительно перевести как «давно не виделись». Возможно, содержит намёк на то, что женщине для того, чтобы родить, нужно девять месяцев. Но это не точно. Интересно, что это выражение очень зависит от тона, в котором его произнесли. В иных случаях оно будет оскорбительно, подчёркивая медлительность человека. Сродни нашему «ну ты и капуша». Но в данном случае это выражение радости и не содержит ни малейших негативных подтекстов.

Глава 24
Будь со мной

Кариолан молча сидел у костра, помешивал угли и думал о чём-то невесёлом. По щекам его ходили желваки. В котле кипело варево. Я молча села рядом, потянуло носом.

– Рагу? Ягнятина? Шафрану бы. И майоран.

– Конина, – буркнул Кар.

– Всё равно шафран бы подошёл. И розмарин. Да и майоран, в сущности…

Он оглянулся на меня.

– Чего ты хочешь?

Я обняла колени, положила на них щёку и посмотрела на мужа.

– Если о великом, то хочу, чтобы кто-то спас этот мир. Спящая дева или ещё кто-то. Чтобы никто ни с кем не воевал, и все были счастливы. А если в частности, то поесть. И добавить в похлёбку хотя бы розмарин, так будет вкуснее. Честно.

– Зачем ты пришла ко мне? – конкретизировал он.

– А к кому мне ещё идти? – удивилась я. – Ты мой муж. Я знаю, ты не очень-то того хотел, но тут ничего не поделаешь. Придётся меня любить и жалеть тебе.

Кариолан нахмурился, пытаясь понять мои слова и почувствовать: есть ли там скрытая издёвка. Издёвки не было, а насмешка – признаюсь – присутствовала, но осталась не замеченной.

– Любить и жалеть? – подозрительно переспросил муж.

– Ага. Нет, ты можешь ещё меня бить или унижать, некоторые мужья так поступают. Или игнорировать. Некоторые вообще заводят себе любовниц.

– Любовниц?

Он совершенно озадачился и растерянно захлопал глазами.

– Ну это такие женщины, которые берут на себя обязанности жены в постели, но…

Кариолан внезапно залился краской и отвернулся.

– У меня не будет любовниц, – проворчал сердито.

– Ну вот и хорошо, – похвалила я его, поднялась, заглянула в котёл и помешала длинной ложкой. – У меня тоже не будет любовников. Придётся тебе справляться самому.

Мясо, конечно, было порезано слишком крупно. Да ещё и куски очень разные по размеру. Молчание позади заставило меня снова обернуться. Кариолан смотрел на меня изумлёнными глазами, явно потерявшись.

– Любовников? – переспросил совершенно непонимающе.

– Ага. Это такие мужчины, которые…

– Я понял.

– В рагу мясо ты резал?

– Да. А причём тут…

– Позови меня в следующий раз. Я твоя жена или кто? Испокон века готовка – это занятие жён. Не знаешь, где у вас тут могут быть специи?

Ворон вскочил, подошёл и взял меня за плечи. Заглянул в лицо:

– Элис, подожди. Я не понимаю тебя.

– Специи это такие…

– Элис! – он нахмурился. – Ты сказала, цто у тебя не будет любовников…

– А надо чтоб были? – я невинно заморгала и изобразила растерянность и сожаление.

Какой же он смешной всё-таки! Это радовало. Многие боятся показаться смешными, а я, например, смешных людей люблю намного больше, чем серьёзных. Кариолан был слишком серьёзен, и это пугало. Все самые отвратительные вещи совершаются с очень деловым лицом.

– Нет.

– Ну тогда тебе придётся выполнять все обязанности мужа самому.

– Какие? – переспросил он внезапно охрипшим голосом. Простудился что ли?

– Например, когда я расстроена, меня надо обнять и пожалеть. Можешь прямо сейчас начинать. Ещё можно погладить по голове. Это очень приятно. Я люблю, когда мои волосы гладят.

И он действительно неловко обнял меня и прижал к себе, немного расплющив мой нос. Грубовато погладил по волосам. Неуклюже, словно был медведем, а не вороном. Ну ладно, для начала вполне неплохо. Я тоже обняла его за пояс, прижалась щекой, чтобы спасти нос. Закрыла глаза.

– Пожалуйста, – прошептала, чувствуя, как засвербело в носу, – никогда не злись на меня. А если разозлился, просто поговори. Объясни. Не замыкайся, не убегай. Ты больше не один, с тобой я. И я не желаю тебе зла. Я – твоя жена и всегда на твоей стороне. Будь и ты на моей и со мной. Не бросай меня вот так.

Он уткнулся носом мне в макушку и молчал. А потом неожиданно шепнул:

– Хорошо.

От сердца разлилось тепло, а по щекам побежали слёзы. Да, нас поженили почти насильно, и мы были очень чужими друг другу людьми. Я даже язык их не знала! Ни языка, ни веры, ни традиций, но… было бы желание, да? Обоих.

Я вытерла слёзы и отстранилась, улыбаясь:

– Ты научишь меня своему языку?

– Ты плацешь? – испугался он. – Поцему?

– Я вообще плакса. Смешливая плакса. Я плачу потому, что я была одна, а теперь нас двое. Это слёзы радости, Риол. Я рада, что мы вдвоём.

Не хочу называть его ни Кр, ни Кар. Хочу, чтобы у него было только «моё» имя. Такое, каким его никто раньше не звал.

– Слёзы радости?

– Ну, я женщина. У нас такое бывает. Не у всех, есть очень строгие и мужественные женщины. А у меня вот так. Я плачу от горя и от радости тоже – плачу.

Он помолчал, обдумывая, потом кивнул, приняв ответ.

– Цэрдэш. Это означает плакса. Цэ это вода. Цэр – озеро. Дэш – утонуть. Дыш – утонувший человек, мокрое тело, утопленник. Озеро, в котором можно утонуть – плакса. Никогда не называй так мужцину, если не хоцешь, цтобы я его убил.

– Не поняла. Почему?

– Потому цто назвать женщину плаксой это шутка. Ласковая. Назвать так мужцину – оскорбление. Если мужцина оскорбил мужцину – они дерутся. Если оскорбление серьёзное – до смерти. Если женщина оскорбила мужцину, за неё отвецает её мужцина. Если ты оскорбишь кого-то, он вызовет на поединок меня, и я его убью. Если ты скажешь мужцине, цто он – цэрдэш, то ему придётся вызвать меня на смертельный бой.

Ну и порядочки у них…

– А если мужчина оскорбит женщину? Так можно?

– Тогда за неё выйдет мстить её мужцина, – терпеливо пояснил Кариолан.

Он снова сел на попону, постеленную на землю, скрестил ноги в лодыжках, положил руки на колени. У него был вид такого заправского учителя, что я невольно рассмеялась.

– А если свою женщину оскорбит?

– Зацем? – не понял Седьмой ворон.

– Просто так, потому что у него настроение плохое. Или… захотелось.

В зелёных глазах заплескалось недоумение:

– Оскорбляя свою женщину, мужцина оскорбляет себя. Зацем ему оскорблять себя?

– А если женщина оскорбит своего мужчину?

Боюсь, я совсем сломала Кариолана. Он застыл, пытаясь понять мой вопрос. Хмурился, морщился. Для верности зажмурился, но потом виновато взглянул на меня и несчастным голосом переспросил:

– Поясни.

Я честно и подробно попыталась объяснить. Теперь не только голос, всё лицо Кариолана стало по-детски несчастным:

– Но зацем? Это же её мужцина?

И я поняла, что для ворона мой вопрос прозвучал, как если бы я спросила, что будет, если лошадь съест своего всадника. Вздохнула. Ну ладно. Потом как-нибудь.

Мы варили обед, Кариолан учил меня языку, и я не стала ничего говорить про ситуацию с Эйдэном и предстоящий поединок: время ещё есть, и, надеюсь, у нас будет возможность обсудить всё это. Не сейчас. Не тогда, когда между нами установилось очень хрупкое доверие.

После обеда – или завтрака? – орда снялась и понеслась вперёд. Я сидела на крупе коня и прижималась к мужу, крепко обхватив его за узкую талию. А вот Кара ехала отдельно. Мчала на лихом гнедом скакуне. Перед тем, как искать Кариолана, я нашла фею, и мы отправили ещё одно послание Авроре, хотя сначала моя союзница и была против:

– А смысл? Ну узнает принцесска, что по её руку здесь целый поход собрался. И что? Ей даже убежать некуда. А сил герцога не хватит, чтобы противостоять орде. Да и вообще… так себе из неё принцесса. Прошлая была лучше…

Я попыталась расспросить, что значит «прошлая», но Кара столь хитро уворачивалась, что пришлось отложить момент истины на потом.

Сейчас она летела на пегом коне, похожая на женщину-кентавра более, чем на всадницу. Ветер трепал воздушную светлую вуаль. Я даже не пыталась догадаться, откуда Кара взяла женское седло. Понятно же, что наколдовала. И я вдруг подумала, что фея намного больше меня подходит Эйдэну. Она яркая, красивая и, если они друг друга полюбят, то составят прекрасную пару. А потом вообще решила не думать ни о чём, кроме грэхского языка. Грэх-ад-Даэр так называли каганат его обитатели.

– Грэх-ад-Даэр – «полосатая земля», – послушно повторила я, пытаясь осознать странную логику языка.

Даэр – земля. Грэх – полоса, а «ад» это нечто непереводимое, превращающее слово «полоска» в «полосатость». Причём в случае юбки «грэх-ад-терир» сказать нельзя, потому что в этом случае «ад» не делает слово «полоска» прилагательным, и вообще не может относиться к одежде или чему-то не слишком величественному. Причём у слова «земля» имеется ещё тридцать восемь синонимов, и это – разная земля. Нельзя, например, суглинок называть «грэх».

Ух, и кто придумал этот язык⁈ Зачем такие сложности-то?

А с другой стороны, у них всё просто с цветами. Никаких тебе «бирюзовый», «лазоревый», «малахитовый». Просто синий, красный, зелёный. И названий драгоценных камней нет. «Синий камень», «светло-синий камень». И всё.

– А как вы, например, отличите изумруд от малахита? Или хризолита?

Я потыкала в украшения ножен его сабли.

– А зацем? – удивился ворон.

– Ну вот ты говоришь ювелиру: укрась ножны зелёным камнем. Он приделывает хризолит, а ты хотел изумруд. Как ты объяснишь ему, чего хочешь?

Кариолан пожал плечами:

– Какая разница? Поцему я должен хотеть изумруд? Не всё ли равно?

– Гм. Положим. А про глаза? Ну вот как вы скажете красивой девушке «у тебя глаза, словно изумруды»? Неужели просто: «у тебя глаза зелёные»?

Муж хмыкнул и развеселился:

– А зацем? Какая разница: синие, зелёные, цорные?

– Да, может быть, это и неважно. Но у нас, если у девушки зелёные глаза, то говорят: как изумруд.

Кариолан недоверчиво посмотрел на меня и снисходительно пояснил:

– У нас мужцины не лгут. Глаза у девушки не могут быть как камень, даже если это мёртвая девушка. Если я скажу тебе, цто у тебя глаза, как синий камень, то ты обидишься, разве нет?

Сейчас, вспоминая этот диалог у костра, я пыталась разложить всё по полочкам. Оказалось, что не так сложно выучить новые слова, как понять саму логику языка. Кариолан был со мной очень терпелив, пытался понять и ответить максимально понятно, и я вдруг подумала, что, наверное, смогу его полюбить. Не потому, что он как-то особенно хорош, а потому, что он очень старается стать для меня «хорошим».

Мы остановились только вечером. Кочевники собрали четыре шатра: кагану, нам с Карой и тому самому всаднику с внешностью родопсийца. Герману. После ужина Эйдэн нахально утопал в свой, мне даже показалось – демонстративно. Каган не выглядел довольным и вскоре тоже удалился. Герман, сидевший за костром воронов, перебирал струны инструмента, похожего на лютню, но струн в нём было меньше. Я потянула мужа за рукав:

– Пойдём?

– Ты иди, – извиняющимся тоном ответил он, – я сегодня дежурю.

И мы с пёсиком пошли в шатёр. Войдя, я замерла у порога: неподалёку лежала аккуратно собранная одежда ворона, с тем самым плащом, клювом закрывающим лицо. А если…

– Гарм, – зашептала я, – не хватит ли маркизу спать?

По центру горел костёр, уже догорая. Я подошла, вынула из кармана запасливо сбережённого лягуха и положила неподалёку от углей. Кариолан дежурит. Никто из других мужчин ко мне не войдёт. А, значит…

Гарм лёг у выхода, чётко насторожив ушки. Умничка. Я тоже повернулась лицом к выходу, спиной к костру. И почти не вздрогнула, когда спустя четверть часа услышала:

– Госпожа Элис? – произнесённое заспанным голосом.

– Добрый вечер, Арман. Слева от вас – мужская одежда, наденьте её, пожалуйста.

Шуршание.

– Парадное облачение ворона? Вы уверены?

– Да, уверена.

Шуршание. Лягуху понадобилось пара минут, чтобы разобраться и скрыть наготу.

– Можете оборачиваться, – довольно быстро отозвался он.

Я встала и подошла к нему. Арман натягивал мягкие сапоги кочевника. Ему очень шли и чёрная рубаха-куртка, и чёрные штаны, одежда подчёркивала мужественную фигуру.

– Вам нужно бежать, – без предисловия начала я. – Клюв закроет ваше лицо. Не думаю, что кто-то из всадников потребует у вас его открыть. Вороны, по сути, цари семи племён, происходящие от какой-то мифической личности. С ними не спорят, им не возражают. Выше них только каган, с ним они связаны клятвой верности. Считается, что семь воронов берегут мир от зла. В общем, полубоги. У орды множество табунов. «Ист аха» – это значит «оседлай мне скакуна». Просто прикажете это табунщику. А дальше вас никто не посмеет ни о чём спрашивать или останавливать. Сегодня дежурит Кариолан, мой муж. Главное для вас – не натолкнуться на него.

– Спасибо, Элис, но… Как вы объясните супругу отсутствие его одежды?

– Как-нибудь.

– Благодарю, но я не могу рисковать вашей честью и жизнью, – с этими словами Арман принялся развязывать пояс.

Я схватила его за руку:

– Если завтра меня позовут в шатёр кагана, и там, в тепле, вы внезапно превратитесь в голого мужчину – клянусь! – будет намного хуже. Вы должны ехать в Старый город. Каган решил жениться на Авроре, и вам нужно её спасти.

– По дороге я превращусь в лягушку…

– Вы превращаетесь на рассвете, а, значит, можете заранее стреножить коня, привязать его к дереву… Всё равно, чтобы ни случилось, это лучше, чем вам остаться здесь!

Он колебался:

– Но мой побег бросит тень…

Гарм глухо зарычал, посмотрел на мужчину светящимися в темноте красными глазами. Я вздохнула. Понадобилось ещё несколько минут, чтобы убедить мужчину в очевидном. И тут вдруг Гарм вскочил и коротко, заговорщицки тяфкнул. И почти сразу полог открылся, внутрь вошла Кара, а за ней какой-то светловолосый мужч… светловолосая девушка в мужской одежде. Я испуганно оглянулась на Армана. Тот уже сидел у костра, скрестив ноги. Его лицо скрывал капюшон в форме клюва.